Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Нильсен не помнит точно, как именно убил этого человека, – только то, что задушил его спереди и что утром в его квартире обнаружилось мертвое тело.

Малькольму Барлоу было около двадцати четырех, но выглядел он гораздо моложе. Большую часть своей жизни он провел в приемных семьях или в больницах для душевнобольных. Его родители умерли, и у него не было друзей. Он страдал от эпилепсии и мог, когда того требовал случай, даже вызывать у себя припадок, чтобы надавить на жалость. Другим его методом получения внимания была ложь. Он обладал разрушительной натурой, и с ним крайне нелегко было справиться: никто не мог терпеть его присутствие долго. Он был готов на что угодно ради денег, включая секс с мужчинами и шантаж. Он жил в хостелах или с теми, кто соглашался подобрать его с улицы. Родом он был из Шеффилда, где жил приписанный к нему инспектор по надзору, с которым он периодически выходил на связь, появляясь в самых разных уголках страны. Хотя ума он был небольшого, в системе условно-досрочного освобождения он разбирался, как настоящий профессионал и никогда не пропускал нужную дату для отметки. В сентябре 1981-го он отметился из лондонского офиса.

17 сентября 1981 года в 7:30 утра Деннис Нильсен вышел из квартиры и направился на работу. Малькольм Барлоу сидел на тротуаре, прислонившись спиной к садовому забору через несколько домов от него. Нильсен спросил, в порядке ли он и нужна ли ему помощь. Барлоу сказал, что всему виной таблетки, которые он принимает, и что ему трудно стоять. Нильсен сказал, что ему следует обратиться в больницу и, наполовину поддерживая его, привел его к себе в квартиру, где налил ему чашку кофе. Затем он дошел до телефонной будки на Кендал-авеню (оставив Барлоу в квартире присматривать за собакой) и набрал «999», чтобы вызвать «Скорую». «Скорая» приехала через десять минут и увезла Барлоу в больницу «Парк-Роял».

На следующий день, 18 сентября, Малькольма Барлоу выписали из больницы, и он, как обычно, связался со своим инспектором по надзору. Затем он отправился к дому № 195 на Мелроуз-авеню и сел на пороге, ожидая, пока Нильсен вернется с работы. Нужный дом он нашел не сразу, так как думал, что ищет дом № 295, а не 195. Когда Нильсен увидел его, то сказал: «Ты должен быть в больнице», – на что Барлоу ответил, что он уже в порядке и его выписали. «Что ж, тогда заходи», – уступил Нильсен.

Нильсен приготовил ему ужин и сел смотреть с ним телевизор. Потом начал пить, и Барлоу попросил налить и ему, в чем Нильсен ему сперва отказал на том основании, что алкоголь лучше не смешивать с медикаментами, которые он принимает. Но Барлоу настаивал, что пара стаканов ему не повредит, так что Нильсен уступил. «Пусть это будет на твоей совести», – сказал он. Барлоу выпил как минимум два стакана «Бакарди» с колой, после чего уснул на диване. Через час Нильсен попытался разбудить его, похлопав по щекам, но тот не проснулся – спал слишком крепко. Нильсен подумал, что придется снова вызывать «Скорую», и ждал еще двадцать минут, прежде чем принял решение. «Очень жаль, что он тогда нашел меня снова», – писал он позже.

Решение убить Малькольма Барлоу после взвешенного размышления впоследствии стало одной из самых трудных проблем, с которыми столкнулись психиатры на суде: тем самым он продемонстрировал свою способность убивать намеренно и хладнокровно, чему нет и не может быть оправданий. Барлоу был убит только потому, что его присутствие Нильсену мешало.

Я обхватил его шею руками и сильно сдавил. Так я держал его примерно две или три минуты, потом разжал хватку. Я не проверил, но решил, что он уже мертв… Я допил свой стакан, выключил телевизор и улегся обратно в постель. На следующее утро мне не особенно хотелось возиться с половицами, так что я оттащил его в кухню, затолкал в шкафчик под раковиной и закрыл дверь. Потом пошел на работу.

Малькольм Барлоу был последним, кто умер на Мелроуз-авеню. Еще примерно от шести тел ему требовалось избавиться окончательно. Всего семь человек умерло между сентябрем 1980-го и сентябрем 1981 года, и личности большинства из них можно установить разве что по смутным физическим характеристикам из описаний Нильсена – например, скинхед с татуировкой «РЕЗАТЬ ЗДЕСЬ» вокруг горла (что было не так-то легко отследить – сотни людей в Лондоне носят похожие татуировки), длинноволосый хиппи или истощенный молодой человек, чьи ноги поднимались и опускались циклическими движениями, пока он умирал.

Тело скинхеда было подвешено за запястья, одежда срезана ножом, а позади него был поставлен таз с теплой мыльной водой. Нильсен вымыл его, высушил полотенцем и взял с собой в постель, где мастурбировал между его бедер без проникновения.

Другую анонимную жертву Нильсен помнит более подробно, и этот инцидент стоит привести здесь отдельно, поскольку он проливает свет на психическое состояние убийцы, его мотивы и наступившее после убийства спокойствие:

Пьяные и голые, мы забрались с ним на деревянную платформу с кроватью. Потом я помню, как сидел на нем верхом: колени упирались в постель по обеим сторонам от него, а голова – в потолок. Я сжимал руками его шею и, помню, все хотел рассмотреть во всех деталях, как он сейчас выглядит. Он не сопротивлялся. Я встал, дрожа, и чуть не упал с лестницы. Я включил свет во всей комнате и успокоил Блип, чтобы она продолжала спать. Я поставил стул рядом с лестницей и забрался обратно. Сорвал с него одеяло и потянул его за лодыжки, пока он не свесился с кровати наполовину. Потом встал на стул и взял его теплое, обмякшее, обнаженное тело на руки. Спустился со стула и увидел свое отражение в зеркале в полный рост. Я просто стоял там и смотрел на себя в зеркале, с обнаженным юношей на моих руках. Его голова, руки и ноги безвольно свешивались вниз, и он казался спящим. Я чувствовал тепло его кожи. У меня началась эрекция, сердце забилось быстрее, мои подмышки вспотели. Я поставил его ноги на пол и, сменив позицию, взвалил его бессознательное тело себе на плечо. Помыл его в ванной и усадил его, капающего на пол водой, на крышку унитаза, пока принимал ванну сам. Это был акт очищения его и, как я теперь понимаю, заодно меня самого. Я отнес его в комнату и усадил его влажное тело на стул. Его голова запрокинулась назад. Я осторожно вытер его тело банным полотенцем, и в прохладе комнаты от него поднимался пар (когда я двигал его или носил на руках, из горла его выходил воздух, словно он дышал). Его волосы все еще были мокрыми. Снова взвалив его на плечо, я поднялся с ним по лестнице и уложил его в кровать. Я надел на него носки, мою футболку и белье. Я укрыл его и лег с ним рядом, не одеваясь, поверх одеяла. Выкурил сигарету и выпил немного. На фоне играла кассета Коупленда «Фанфары для обычного человека». Я плакал. Я забрался в постель и обнял его. Я шептал ему: «Не волнуйся, все хорошо, спи». Музыка кончилась. Я ласкал его тело, симулируя соблазнение. Я прижал его к себе, так, чтобы мой пенис был зажат между его бедрами. Снял с него трусы и накрыл его одеялом. Взял его гениталии в одну руку и стал мастурбировать себе другой… Потом я вытер его бумажным полотенцем и заснул с ним в объятиях. Помню, что утром первым же делом подумал: «Это совершенно нелепо», – и оттолкнул от себя его холодное тело.

Я хранил его так еще неделю, прежде чем положить под половицы. Вставая утром, я сажал его, обнаженного, в шкаф, и уходил на работу. На работе я совсем о нем не думал, вспоминал, только возвращаясь домой. Дома я надевал джинсы, включал телевизор. Кормил Блип и кошку. Открывал шкаф и доставал тело. Мыл его. Одевал его и сажал перед телевизором в кресло рядом со мной. Я брал его за руку и говорил с ним о своем дне, делился циничными замечаниями о телевизионных передачах. Блип находила себе уютный уголок и вела себя как ни в чем не бывало. Наверное, жизнь для собаки означает что-то теплое. Я также сажал его [тело] на подлокотник своего кресла и обнимал его так, надежно удерживая. Клал его на стол и раздевал его – носки я всегда снимал последними. Я внимательно и медленно осматривал каждый сантиметр его тела. Переворачивал его на живот и осматривал его со спины. Его обнаженное тело меня завораживало. Помню, меня приводила в восторг мысль, что я полностью контролирую это прекрасное тело и единолично им владею. Я мял его ягодицы и удивлялся, что он никак на это не реагирует… Меня завораживала тайна смерти. Я шептал ему на ухо, потому что верил: на самом деле он все еще слышит меня. Я проводил пальцами по его телу и изумлялся гладкости его кожи. Но даже если он и в самом деле был еще в какой-то степени жив, то пенис его был безошибочно мертв. Он выглядел таким маленьким и незначительным. Я держал его перед собой, стоя перед зеркалом в полный рост и обвив его руками. Я часто держал его в объятиях и думал, что при жизни его, должно быть, никогда так не ценили… Через неделю я сунул его под половицы. Еще через три дня я достал его оттуда – только один раз. Я хотел, чтобы он лежал там, внизу, на постели из белых роз.

Три убийства произошли в доме № 23 на Крэнли-Гарденс. Первым был Джон Хоулетт, проблемный парень, постоянно влипающий в неприятности, которого семья практически выгнала из дома, когда ему было тринадцать, и который с тех пор ничем особенно по жизни не занимался. Он жил в приюте для умственно отсталых детей, отсидел в тюрьме за воровство и, кроме того, был патологическим лжецом. Поскольку он хвастался, что служил в Гренадерской гвардии (и поскольку Нильсен не знал его настоящей фамилии), полиция прозвала его вслед за Нильсеном «Гвардеец Джон». Они с Нильсеном виделись дважды. В первую встречу они долго беседовали в пабе Вест-Энда в декабре 1981-го, где-то через два месяца после переезда Нильсена на Крэнли-Гарденс: пару часов вместе выпивали, потом разошлись каждый своей дорогой. В марте 1982-го Нильсен сидел в «Селисбери» на Сейнт-Мартин-лейн, когда в тот же паб зашел Джон. Он сразу узнал Нильсена и присоединился к нему. Он объяснил, что приехал из Хай-Вайкомб на день, и вернется туда позже. Затем он, устав от медленного обслуживания, предложил им пойти куда-нибудь еще. Они зашли в винный магазин и закупились алкоголем, спустились в метро на станцию «Чаринг-Кросс» и доехали по Северной ветке до Хайгейт. Оттуда они дошли пешком до дома № 23 на Крэнли-Гарденс. Нильсен приготовил ужин на двоих, и они сели смотреть телевизор, продолжив пить. С началом очередного позднего фильма (время шло к полуночи) Гвардеец Джон сказал, что не возражает прилечь, Нильсен пробормотал свое согласие, но продолжил смотреть телевизор. Джон ушел в гостиную (тогда кровать еще стояла там). Около часа ночи Нильсен выключил свет и прошел в ту же комнату, где обнаружил Джона спящим на своей кровати. «Я думал, ты хотел прилечь, а не переехать сюда», – сказал он. Он поднял его и сказал, что вызовет ему такси, но Джон ответил, что не очень-то хочет двигаться. Нильсен пошел на кухню и налил себе еще рома, затем сел на краю кровати. Он заметил, что Джон снял почти всю свою одежду, но не хотел ложиться в постель вместе с ним. На самом деле он вовсе не желал его присутствия в своей кровати:

Я подошел к креслу и достал из-под подушки длинную полосу обивочной ткани. Я приблизился к кровати, где он лежал под одеялом. Обернул этот материал вокруг его шеи. Кажется, я сказал: «Пора тебе уйти». Я оседлал его бедра и затянул петлю на его шее туже. Он яростно сопротивлялся и частично сумел приподняться. Мне казалось, сейчас он меня столкнет. Собравшись с силами, я толкнул его обратно, и его голова ударилась об изголовье кровати. Он продолжал бороться все так же яростно, так что теперь он наполовину свешивался с кровати. Примерно через минуту он обмяк. На одеяле была кровь – наверное, из раны на его голове. Я проверил: он все еще дышал, тяжело и отрывисто. Тогда я затянул петлю заново и продержал его так еще минуту. Я разжал хватку снова: он казался мертвым. Я встал. В соседней комнате лаяла собака, и я пошел успокоить ее. Меня трясло от адреналина: мне и правда казалось, что он меня победит.

Когда я вернулся, то с изумлением обнаружил, что он все еще дышит. Я опять обернул ткань вокруг его горла, затянул петлю со всей силы и держал так на протяжении, наверное, двух-трех минут. Когда я отпустил хватку, он больше не дышал. Но я заметил: пока он лежал на спине (и я проверил после), его сердце все еще билось довольно уверенно. Я не мог в это поверить. Я оттащил его в ванную, перегнул через край ванны, вставил пробку, не отпуская его, и выкрутил кран холодной воды на полную. Его голова оказалась ровно на дне ванны. Через минуту или около того вода достигла его носа, снова послышалось отрывистое дыхание. Вода поднималась выше, я продолжал удерживать его. Он сопротивлялся. Ванна продолжала наполняться. Из его рта и носа шли пузыри, и в какой-то момент он перестал бороться. Я держал его в таком положении минуты четыре или пять. Вода окрасилась кровью. Какая-то субстанция вытекла из его рта вместе с кусочками пищи. Я оставил его там на всю ночь. Вымыл руки и пошел в спальню, где снял простыни и запачканное одеяло… Положил чистое одеяло на пододеяльник и лег в кровать. Затем я закурил: меня все еще трясло. Я позвал собаку, и она пришла в спальню, выглядя слегка виноватой. Я похлопал по кровати, сказав: «Иди сюда», – тогда она запрыгнула на кровать и свернулась у меня в ногах, стараясь вести себя как можно тише. Наверное, я заснул быстрее из-за алкоголя – я очень устал… Всю следующую неделю у меня с шеи не сходили следы его пальцев.

Случай с Грэмом Алленом в суде именовался как «омлетная смерть»:

Больше всего на свете ему хотелось что-нибудь поесть. У меня имелось не особо много продуктов, зато нашлась целая коробка яиц. Так что я сделал огромный омлет и пожарил его в большой сковороде, положил на тарелку и дал ему. Он начал есть. Наверное, съел где-то три четверти омлета. В одно мгновение он сидел там, а уже в следующее он внезапно как будто уснул или потерял сознание – изо рта его торчал большой кусок омлета. Я решил, что он подавился, но не слышал, чтобы он кашлял – он действительно был без сознания. Я сел и выпил немного. Потом подошел к нему, я уже не помню сейчас, что тогда держал в руках – не помню, дышал ли он все еще или нет, но омлет так и торчал у него во рту. На коленях у него все еще стояла тарелка – я ее убрал. Я наклонился и, кажется, начал его душить. Не помню уже чем… Помню, что продолжал душить, помню, что он умер… Не знаю, убил ли его омлет или я, но в любом случае я душил его с намерением убить. Омлет не оставляет красных следов на шее. Наверное, это все-таки был я.

Стивену Синклеру, панку, часто ошивавшемуся на Лестер-сквер, было двадцать. Родился он в городе Перт в Шотландии, и настоящее его имя было Стивен Гилд, до того как его усыновили в семью Синклер. У него имелось несколько серьезных проблем с зависимостью: Стивен не только при любой возможности принимал наркотики, вкалывая себе «спиды», но и страдал привычкой резать себя – без особой на то причины, только для желания причинить себе боль. В результате его руки были покрыты шрамами, и в любое время дня он мог попытаться импульсивно себе навредить. Местные социальные работники знали о нем и пытались помочь ему на уровне улицы, где его непредсказуемость могла нанести меньше вреда. Однажды он заявился к ним с канистрой бензина, которую угрожал вылить на себя и поджечь. Он жил в тесных трущобах, в заброшенных домах или в хостелах Армии Спасения, грабил, воровал, в целом доставлял неприятности и неоднократно попадал в тюрьму. Его истощенное наркотиками тело страдало от гепатита B. И все же случались периоды, когда Стивен мог контролировать себя: тогда он становился чувствительным и приятным в общении человеком. У него имелось достаточно «друзей» на улицах Вест-Энда, которых он знал только по именам. 26 января 1983 года некоторые из них видели, как он гуляет со странным человеком, но не стали беспокоить его на случай, если он, как обычно, искал легких денег.

Нильсен сказал, что может проводить его до станции метро – он собирался заглянуть в «Макдоналдс» на Оксфорд-стрит по пути. «Я весь день ничего не ел», – сказал Синклер, так что Нильсен предложил купить ему гамбургер. Они остановились в винном магазине на Шейфтсбери-авеню, чтобы купить ром для Нильсена и шесть банок светлого пива для Синклера. Попросив Нильсена подождать, Синклер дошел до Центр-поинт, чтобы поговорить с друзьями. Через десять минут они поехали на метро до Хайгейт и дошли оттуда до Крэнли-Гарденс. Время клонилось к десяти вечера.

В какой-то момент Синклер надолго исчез в ванной – Нильсен предположил, что тот принимает там наркотики. Затем он задремал в кресле, пока Нильсен сидел напротив в наушниках и слушал рок-оперу «Томми».

В конце этой книги я приведу длинный и подробный рассказ о смерти Стивена Синклера, написанный его убийцей уже после заключения в тюрьму. Пока же ограничимся той версией, которую Нильсен рассказал полиции и которую он написал для автора этой книги, пока ждал суда.

Я не помню, как это случилось. Только то, как проснулся утром: он сидел в кресле, уже мертвый. На полу лежал кусок струны с обернутым вокруг нее галстуком.

У меня не было намерений вредить ему. Я беспокоился о его будущем и симпатизировал ему, сочувствовал его незавидному положению. Ранним утром я увидел его в своем кресле, такого спокойного и умиротворенного. Помню, мне захотелось, чтобы он остался таким спокойным навсегда. Я смутно хотел облегчить его ношу. Потом я осознал, что он не дышит, и почувствовал облегчение: его проблемы наконец закончились. Джинсы его промокли от мочи. Я хотел отмыть его начисто. Осторожно, как если бы он был невероятно хрупким и все еще живым, я раздел его и отнес в ванную. Аккуратно вымыл его целиком и, усадив на край ванны, так же осторожно его вытер. Я уложил его на свою кровать и посыпал тальком, чтобы он выглядел чище. Потом просто сел и стал смотреть на него. Он был очень красивый, как скульптура Микеланджело. Казалось, впервые в жизни он чувствовал себя так хорошо. Я хотел коснуться и погладить его, но не стал. Я поставил два зеркала по обе стороны от кровати. Потом снял одежду и лег рядом с ним, но лишь смотрел на отражения двух тел в зеркале. Я лежал так, и мне стало необыкновенно спокойно. Я чувствовал, что это и есть тайный смысл жизни и смерти, смысл всего существования. Ни страха, ни боли, ни вины. Я ласкал и нежно поглаживал тело в отражении. Я не смотрел на него напрямую. Никакого секса, только чувство единения. У меня началась эрекция, но он был слишком прекрасен и совершенен для жалкого, пошлого секса. Потом я одел его в свою одежду, которая осталась на нем еще много дней спустя.

О других жертвах Нильсен помнил очень смутно. «Помню, что на следующий день он был мертв – возможно, я задушил его»; «На следующее утро я обнаружил еще один труп»; «У меня создалось впечатление, что я задушил его, потому что на его шее остались следы». Неудивительно, что сильнее всего ему запомнилось самое первое убийство, когда он впервые понял, на что способен. Кроме того, степень подробности его воспоминаний зависит также от выпитого им алкоголя в тот день и уровня симпатии к жертвам. Один из самых удивительных парадоксов в этой гнусной саге – это то, почему он убивал и тех, кто ему нравился, и тех, кто ему абсолютно безразличен: это только сильнее побуждает нас искать первопричину его действий. Между первым и вторым убийствами имеется перерыв почти в год длиной, затем период интенсивной активности между 1980 и 1981 годами, когда он убил десятерых за восемнадцать месяцев, а последние три жертвы были убиты в течение одиннадцати месяцев, предшествовавших его аресту. Важно, что эти последние три убийства произошли уже по новому адресу, на Крэнли-Гарденс, где Нильсен поселился с третьего октября 1981-го и где избавляться от тел ему, как мы знаем, стало гораздо труднее, чем в предыдущей квартире. Это могло послужить для него своеобразным сдерживающим фактором. Но такая трактовка подразумевает, что в какой-то степени он совершал все эти убийства осознанно, что не всегда подтверждается фактами. Более полный анализ мотива и психического состояния Нильсена будет представлен в этой книге позже, однако три элемента повторялись достаточно часто, чтобы считаться постоянными: алкоголь как средство снять внутренние ограничения, музыка в качестве катализатора его эмоций и неизменное одиночество, с которым он не прекращал попыток бороться. Для остального читателю предлагается учесть некоторые основополагающие вопросы и важные факты:

1) В его рассказах можно заметить некоторые противоречия: например, лежала ли жертва на кровати или на полу. Стоит ли считать, что в этом виноват поток воспоминаний, которыми он жаждет поделиться после столь долгого молчания, или же в его воспоминания периодически вмешивается фантазия, преувеличивая и запутывая факты? Мы уже знаем, что воображение Нильсена часто отправлялось в темные, таинственные места. С другой стороны, его профессиональные качества и личные склонности зародили в нем глубокое уважение к точности.

2) Кажется невероятным, что он так яростно презирал славу «Дома ужасов», которая стала преследовать его после ареста. Неужели он настолько далек от реальности, что не находит ужасным, когда из человека буквально выдавливают жизнь? Чувствует ли он в какой-то мере, что это «другой человек» совершал эти убийства, пока сам Дес Нильсен, председатель профсоюза и ответственный госслужащий, оставался непричастным? Путает ли он ощущение того, что он делает нечто хорошее, с тем фактом, что он делает нечто плохое? Автору данной книги он сказал так: мол, он знает, что эти убийства чудовищны, но сам себя чудовищем не ощущает.

3) С шестью жертвами у него было подобие сексуальных отношений, в то время как с другими девятью ничего подобного не происходило. Элемент секса принял форму мастурбации над телом или секса между бедер, но никогда – с проникновением. Следовательно, технически это не совсем гомосексуальные убийства. Непосредственно сексуального акта у него не происходило ни с одним из них ни до, ни после, ни во время убийства, если только не считать секс между бедер некой сомнительной вариацией анального секса. Он намеревался заняться сексом с проникновением с самой первой жертвой после убийства, но не сделал этого. Тогда почему он ласкал шестерых и игнорировал всех остальных? Возможно, с ними ему проще всего себя ассоциировать? Представлял ли он себя на месте жертв? Зеркальный фетиш, который у него развился, имел место в его отношениях с этими шестью мужчинами. «Они должны быть мертвы, как зеркальный я, чтобы мы могли по-настоящему слиться в единое целое, – пишет Нильсен. – По мере развития моей зеркальной фантазии я стал белить свое лицо, красить губы синим и рисовал темные круги вокруг глаз, и вся фантазия завязывалась именно на этих деталях – объектом моего внимания был только труп, то есть я сам». Если другие девять жертв не возбуждали его сексуально и не удовлетворяли его потребность ассоциировать себя с умершими, то почему он убил их?

4) Он не помнит момент убийства некоторых жертв – только то, как позже заметил, что они уже мертвы. В тех же случаях, которые он запомнил, им, по его словам, двигала навязчивая идея. «Весь мой смысл существования в тот момент сводился к совершению убийства». Подчеркивая это, он позже писал: «Я чувствовал власть смерти – воспоминания мелькают обрывочно, как вспышки фотокамеры. Я помню внезапную и навязчивую потребность, охватывавшую меня в моменты убийства». Либо же он намекал, что якобы действовал из милосердия, помогая жертве, оказывая ей поддержку и помощь, освобождая ее от оков несчастной жизни. Например, он остро чувствовал, что хотел помочь Стивену Синклеру, которого все остальные терпеть с собой рядом отказывались. «Он воплощал собой дух поражения и несчастья». И это тоже предполагает, что он проецировал на жертву свои собственные эмоции. Успокаивающие слова, которые он шептал жертвам после их смерти, вполне могли быть адресованы ему самому.

5) Музыка – частый катализатор смерти, создательница иллюзий и волнений, в сознании убийцы она является дополнительным фактором, влиявшим на его действия. Кое-кто из его жертв на самом деле слушал попурри из диско-песен в классической обработке в исполнении Лондонского симфонического оркестра, пока Нильсен его душил.

6) Алкоголь – еще один стимулятор, часто упоминаемый Нильсеном. Может ли человек применить необходимую для убийства силу, когда он так пьян? Некоторые жертвы сопротивлялись, и такая борьба, должно быть, давалась Нильсену нелегко – особенно если он действительно был так пьян, как утверждает. По крайней мере, первая жертва была убита уже утром, когда Нильсен успел поспать и худшие эффекты алкоголя успели выветриться. Не преувеличивал ли Нильсен влияние спиртного? После ареста Нильсена осмотрел в отделении полиции доктор Мендоза, однако никаких признаков алкогольного опьянения он не нашел.

7) Наконец, почему для него так важен ритуал с мытьем и высушиванием тела? Нильсен говорит об очищении, даже использует слова вроде «священный» и «святой» – не самая обычная лексика для убежденного скептика. Возможно, мы имеем дело с извращенной религиозностью? Иными словами, был ли Деннис Нильсен «одержим»? И если да, то что именно в его жизни, рассказанной в предыдущих частях, могло сделать его таковым? Есть ли в его ранней жизни какие-то подсказки, которые могли бы натолкнуть стороннего наблюдателя на мысль о том, что его личность в будущем расколется и его душа станет вместилищем некой объективно злой силы? Или же он ничем не отличается от всех остальных людей?

Возможные ответы на эти вопросы может предоставить психиатрия, философия или интуиция. Их также может предоставить сам Нильсен, если мы пронаблюдаем, как он справлялся с этой новой стороной своей жизни, как он принял тот факт, что он – убийца, и какие мысли посещали его с начала 1979-го по девятое февраля 1983 года и дальше. Одним из самых удивительных аспектов в этом деле является способность Нильсена продолжать работать с присущими ему энергией и энтузиазмом, ходить по барам, гулять с собакой и даже мирно приглашать в свою квартиру гостей, пока все это время в квартире находилась коллекция тел под половицами и в шкафу. В конечном итоге ему пришлось от них избавиться. Говорит ли это о его безразличии и бессердечии или он руководствовался исключительно практическими причинами? Большинство убийц – самые обычные, банальные люди, столкнувшиеся с последствиями экстраординарного события. Является ли Деннис Нильсен одним из них или же его история делает его уникальным бесчувственным созданием, выходящим за привычные человеческие рамки? Чтобы ответить на эти вопросы, требуется глубже погрузиться в человеческий разум с его решениями, ошибками и ответственностью. Первый шаг к этому – узнать у самого Нильсена, как он воспринимал себя все эти годы, когда только одному ему было известно, что руки его – в крови.