Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 145 (всего у книги 252 страниц)

Глава 42

Мой тренер по бегу, Чонси Форд, внимательно следил за всем, что я делаю. Он обращался со мной строже всех. На наших первых выездных соревнованиях в марте он велел мне приберечь силы до восьмого, финального круга, а потом рвануть к финишу. Но я чересчур увлекся, прибавил скорость на седьмом, а на восьмом выдохся, и четверо соперников меня опередили. Когда соревнования закончились, мы с другими членами команды и нашими болельщиками забрались в автобус.

Тренер Форд залез последним и встал в начале прохода.

– Кроу, подойди ко мне. Ты должен получить урок. Сейчас мы пойдем обратно на стадион, а все остальные будут нас ждать. Я хочу, чтобы ты пробежал три круга, каждый меньше чем за минуту, иначе на автобусе ты домой не поедешь.

Когда я вылезал, один из мальчишек обозвал меня в спину уродом.

Первый круг я пробежал за семьдесят две секунды, второй за восемьдесят, а третий еще хуже.

– Пять миль назад до школы побежишь сам, – заявил тренер. – Я буду тебя ждать. Ты же вроде как любишь бегать.

Он сел в автобус, и они уехали. Я был потрясен. Он не кричал и не ругался, но его серьезные карие глаза говорили, что это серьезно. Когда я добрался до школы, было уже темно. Тренер ждал меня, как и обещал.

– Из всей команды у тебя самый большой потенциал, и ты действительно стараешься. Но тебе кажется, что ты знаешь все ответы. На самом деле это не так. С каждым годом тебе будет сложней и сложней, если ты не научишься слушать. Ступай домой. В следующий раз, думаю, ты будешь внимательнее.

Он ласково потрепал меня по руке и улыбнулся.

– Ты можешь лучше, и я жду этого от тебя.

В темноте я пошел домой. Оказалось, тренер Форд позвонил к нам и предупредил Мону, что я задерживаюсь, но со мной все в порядке.

Добравшись до дома, я наскоро поужинал, принял душ и рухнул в постель. Отец оставил меня в покое. Я слышал, как он сказал, что я выгляжу так, будто шестнадцать часов собирал в поле хлопок. Я провалился в сон, и мне всю ночь снились соревнования и тренер Форд.

На следующий день на тренировке он вел себя так, словно ничего не случилось. С этого момента моей основной задачей стало понравиться ему – никогда в жизни я еще так не старался. Другие ребята посмеивались надо мной и даже прозвали «вороной без крыльев», но я не обижался. Меня обзывали и похуже.

Тренер Форд объявил, что 4 апреля мы едем на соревнования в старшую школу Вудро Вильсона в Вашингтоне, округ Колумбия. Другим ребятам это не понравилось. В нашей команде были одни белые, а наши соперники будут только черные. Мальчишки говорили, что черные спортсмены бегают быстрей молнии и обожают драться. По мере приближения соревнований они нервничали все сильнее и отпускали расистские замечания, которых я не понимал. Тренер Форд был единственным чернокожим в нашей школе, и он пользовался большим авторитетом, так, может, ребята из школы Вудро Вильсона такие же?

Холодным ветреным утром мы погрузились в автобус и выехали на соревнования. Никто не разговаривал. Обычно мы подшучивали друг над другом и хвастались, как обойдем другую команду, но только не в этот день.

Как только мы пересекли границу Монтгомери и въехали в округ Колумбия, нам стали попадаться одни черные лица. Многие казались болезненными или злыми. Местность выглядела запущенной – битые окна, ограды из колючей проволоки, сорняки выше моего роста. Люди тут жили практически такие же бедные, как навахо, что собирались в барах в Гэллапе. Меня потрясла разница с Кенсингтоном – я-то думал, что на Востоке все богаты. Тем не менее это все равно было куда лучше, чем резервация, потому что там у многих навахо не было даже электричества и водопровода.

Когда наш автобус подрулил к старшей школе Вудро Вильсона, никто не улыбнулся и не поприветствовал нас – ни тренеры, ни ученики, ни зрители. Тренер наших соперников был белый, и я решил, что его команда отнесется к нам по-товарищески. Но, пока мы разминались, те ребята стали нас обзывать. Мы в ответ огрызались.

Один из их спринтеров толкнул нашего на старте, и из толпы понеслись ругательства. Зрители освистывали каждый шаг наших спортсменов. В нас кидали стаканы со льдом, а мы кричали и сыпали проклятия.

– Кто из вас, ворюги, стащил мои кроссовки? – выкрикнул один из наших, тыча пальцем в группу бегунов из Вудро Вильсона, собравшихся возле ямы для прыжков в длину. Услышав это обвинение, они устремились к нам. За тычками последовала настоящая потасовка.

Тренеры задули в свистки, растащили нас и тихонько переговорили между собой. Я подумал, что соревнования отменят, но тренер Форд велел нам готовиться к следующему забегу. Пинки и оскорбления продолжались.

Когда я вышел на старт забега на две мили, последнего в тот день, мне пришлось дожидаться своего соперника из Вильсона, толстого мальчишки, раньше уже пытавшегося меня толкнуть.

– Я не хочу бежать на две мили, – ныл он, обращаясь к тренеру.

– Если не побежишь, придется выставлять кого-то на замену, – объяснил ему тренер. – Нам нужно всего одно очко, и мы его получим, если ты финишируешь.

Четверть мили толстый мальчишка бежал наравне со мной, так что я прибавил скорость и оторвался от него. Потом я услышал за спиной громкий стон и обернулся: мой соперник упал. Я в одиночку пробежал остаток дистанции, уже не напрягаясь.

Как только я пересек финишную черту, тренер Форд затолкал нашу команду в автобус и мы отъехали.

– Внимательно слушайте, что я вам скажу, – начал он своим спокойным, отеческим тоном. – Воровство может случиться где угодно. Вам надо внимательнее следить за своими вещами. Черные ваши соперники или белые – неважно. Я разочарован, что вы дразнили других и ввязывались в драки. Это неспортивно, и я не этому вас учил. Мне все равно, кто первый начал. Никогда нельзя отвечать на враждебность враждебностью. Вы только принижаете себя. Поехали домой, и в следующий раз держитесь достойно.

Я обожал тренера Форда. Он не выбирал легких путей, и я гордился, что соревнуюсь в его команде.

Домой я вернулся уже затемно. Отец еще не приехал, хоть и должен был. Мона, Сэм и Салли сидели в гостиной и смотрели телевизор: там Уолтер Кронкайт сообщал об убийстве Мартина Лютера Кинга.

В новостных сводках показывали, как горят дома и машины там, где мы проезжали на автобусе всего пару часов назад. Люди разбивали витрины магазинов и тащили оттуда одежду и технику. В районе, где работал отец, произошло несколько убийств. Мона раз за разом звонила ему в офис, но никто не отвечал.

В десять часов мы легли в кровати, но я не мог уснуть. По радио передали, что поджоги и грабежи учащаются, а количество жертв растет. Отец мог попасть в такие неприятности, из которых не выбраться даже ему.

Около полуночи его машина въехала на подъездную дорожку, и я выскочил из постели. Мона выбежала наружу, и я за ней. Свет, вспыхнувший над гаражом, осветил отцовский «Кантри сквайр», и я увидел на заднем сиденье большую напольную стереосистему. Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

– Где ты был? – набросилась на него Мона. – С тобой все в порядке? Я так волновалась!

– Я пошел выпить пива с парнями с работы. Потом, по дороге домой, я проезжал мимо магазина с техникой, и четверо черных наставили на меня пистолеты. Они вытащили меня наружу, продержали вниз лицом несколько часов и угрожали вышибить мне мозги.

Мона ахнула:

– Боже мой!

– Когда они меня выпустили, то сказали хватать эту чертову стереосистему и убирать оттуда мою удачливую задницу.

– Просто чудо, что с тобой все в порядке! Эти люди могли тебя убить, – говорила она, гладя его по руке. – У тебя не было выбора – пришлось взять систему, чтобы спасти свою жизнь.

Совершенно точно она не поверила в его историю. Если мама потакала отцу, прося его нас наказать, то Мона потакала ему, поддерживая любую его ложь. Как только ему удалось найти аж двух женщин, готовых мириться с его нравом?

В течение нескольких дней отец не заговаривал с нами о том, что произошло. В новостях еще долго обсуждали массовые беспорядки, поджоги и мародерство в округе Колумбия, поэтому события той ужасной ночи накрепко засели у меня в памяти. Когда мы с отцом остались одни, я спросил, не испугался ли он.

– Испугался чего?

– Что тебя убьют.

– Ну конечно нет! Они же знали, что я – один из них.

У меня отвалилась челюсть. Но чему я удивлялся?

– Ты имеешь в виду – мародер? Но что, если бы они попытались тебя убить?

– Ой, да брось! Мы прекрасно поняли друг друга. Белые слишком долго наживались на нас. Мы устали от бесконечной эксплуатации. Я познакомился на улице с несколькими парнями, и мы спрятались в магазине, пережидая, пока схлынет толпа. А потом обчистили его. Взяли еще и часы, и радиоприемники. Двое парней помогли мне дотащить стереосистему до машины. На нашем месте каждый бы так поступил – воспользовался шансом.

Нет, так поступил бы далеко не каждый, и не каждый стал бы убеждать мародеров, что он – один из них. Как только ему удается всякий раз выходить сухим из воды?

В миллионный раз я пожалел, что это – мой отец.

Глава 43

В одиннадцатом классе мне очень понравились занятия по международным отношениям, хотя материал давался мне с трудом. Как-то осенью учитель сказал, что школа организует для учеников поездку в Советский Союз. Она будет стоить шестьсот долларов за человека.

Когда мы шли на следующий урок, Джеймс заметил:

– Это будет классно!

– Да, только отец ни за что меня не отпустит.

– Отпустит, вот увидишь!

Я покачал головой.

– По крайней мере, спроси.

Я знал, что отец и Мона не могут этого позволить. Оба были на государственной службе, да еще отец проворачивал разные криминальные делишки, так что деньги у них водились, но они не собирались тратиться на нас, детей. Они ездили на дорогие курорты, но нас с собой не брали. Только недавно они вернулись из путешествия на Гавайи.

После переезда в округ Колумбия Мона разрешила нам оставлять себе заработки, но взимала плату за все, кроме еды, самой простой одежды и крыши над головой. Каждую осень она отводила нас в Сирс и покупала каждому одни джинсы, пару обуви, несколько рубашек и куртку. Все остальное, что мне было нужно – носки, очки, кроссовки, тетради для школы, – я оплачивал сам.

К счастью, годом раньше я начал подрабатывать кэдди. Один мальчишка в школе сказал, что по выходным в гольф-клубе «Бёрнинг Три» можно сделать неплохие деньги.

– Приходи в субботу к семи утра, – позвал меня он.

Я был на месте в шесть. Вскоре я обслуживал по четыре игры за уик-энд. С учетом чаевых я мог заработать долларов сто пятьдесят. Мона не знала, сколько я получаю.

При поддержке Джеймса я решился заговорить с отцом о путешествии утром за завтраком, когда тот еще был в хорошем настроении.

– Поездка продлится десять дней, – говорил я. – Мы увидим Москву, побываем в Кремле и на Красной площади.

Я распалялся все больше и больше:

– Такого шанса может не представиться за всю жизнь! Мне бы очень хотелось…

Отец вскочил со своего стула.

– Грешникам в аду тоже хотелось бы водички со льдом! – заорал он. – Я не собираюсь тратить на тебя ни одного чертова пенни!

– Но, папа, я же верну тебе деньги – с процентами!

Он уставился на меня своими выпученными глазами.

– Да кем ты себя возомнил! У меня в детстве не было ни гроша. А ты тут передо мной разыгрываешь миллионера. Вот что я тебе скажу – в тебе нет ничего особенного, мальчишка!

Он с грохотом вырвался из кухни.

Мона фыркнула:

– Как тебе это только в голову пришло!

В первый день летних каникул я, как обычно, развозил газеты. Я успел полюбить красоты Мэриленда с его громадными деревьями, бархатными зелеными лужайками и элегантными домами.

Но свой последний учебный год мне хотелось провести в семье Кониц. Друзей я завел мало, по всем предметам мне ставили не выше тройки с минусом – за исключением физкультуры. Я мечтал вернуться в резервацию, где чувствовал себя дома. Я написал Ричарду и спросил разрешения пожить в их семье. Он ответил, что его родители просят десять долларов в неделю за стол и кров. У меня были отложены деньги, заработанные на доставке и в гольф-клубе. Я знал, что в резервации тоже смогу развозить газеты и подрабатывать по выходным у мистера Эшкрофта на индейском рынке.

Тем вечером за ужином я показал отцу письмо от Ричарда и попросил меня отпустить. Я уже посоветовался с Сэмом и Салли. Они не хотели, чтобы я уезжал, но я напомнил им, что через год в любом случае уеду, а для меня очень важно хоть ненадолго вернуться назад. Тогда они ответили, что не против.

Лицо отца вспыхнуло, и он заехал кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы с молоком.

– Меня от тебя уже тошнит! Ты даже не знаешь, что я нашел тебе работу на это лето, на ферме, где растят дерн, мелкий неблагодарный ублюдок!

Если его от меня тошнит, почему бы ему меня не отпустить?

– Я уже подрабатываю кэдди по выходным, а по утрам развожу газеты, – сказал я, не скрывая разочарования. – Разве этого недостаточно?

– Я хочу, чтоб ты был занят сильней одноногого на соревнованиях по поджопникам – только так можно заткнуть твой поганый рот! Чтобы я больше не слышал ни про Коницев, ни про Форт-Дефайнс. Компрендо?

Мона, как обычно, поджала губы.

– У тебя нет ни капли благодарности к нам за те жертвы, на которые мы идем, чтобы дать тебе хорошее образование на Востоке, мистер Брежнев!

Она никогда не упускала возможности напомнить мне о несостоявшейся поездке в СССР, хотя с тех пор прошло уже несколько месяцев.

Я проигнорировал ее и встал из-за стола.

После того как я развез все газеты, мне пришлось тащиться за двенадцать миль на дерновую ферму Дж. Т. Пэттона. Я явился к супервизору – толстому язвительному человечку с морщинистым лицом и короткой стрижкой, – и тот указал мне на грузовик и велел присоединяться к остальным рабочим. Некоторые были примерно моих лет, но остальные оказались лысеющими, а то и седыми. Никто ничего не говорил. Мы подъехали к огромному полю с зеленой травой. Вслед за другими я подошел к трактору, который срезал дерн полосами длиной около шести футов.

Стоя на коленях, мы скатывали дерн в рулоны, как спальные мешки, и грузили их – неповоротливые и тяжелые – в кузов, пока тот не заполнялся до отказа. Потом приезжал следующий грузовик, и все начиналось заново. К обеду плечи у меня ломило, голова кружилась от палящего солнца, а ноги подкашивались. Это была самая тяжелая работа, какую мне только приходилось делать.

Отец много рассказывал, как мальчишкой собирал хлопок на полях Техаса и Оклахомы. Моя работа оказалась такой же невыносимой.

Влажным жарким утром в середине июля супервизор выстроил нас и сказал, что мы поедем на грузовике с дерном – повезем его в недавно застроенный квартал. Я был рад перерыву в бесконечном свертывании рулонов и их погрузке. Разгружать дерн и устраивать газоны наверняка легче, решил я и спросил одного из взрослых рабочих, правда ли это так.

Он закурил сигарету без фильтра и ответил:

– Сегодня разгружаем, завтра загружаем. По мне – никакой разницы. Вкалываешь день за днем, и так до самой зимы.

Выглядел он лет на сорок, хотя на самом деле ему было чуть больше тридцати, и держался так, будто работа на ферме – единственное, что ему светит до конца жизни. Мне стало страшно, что я могу тоже стать таким.

Новый квартал находился примерно в шестидесяти милях, как сказал супервизор, и ехать по шоссе надо было медленно, из-за большого веса нашего груза. Дорога могла занять несколько часов. Мужчины расселись по пикапам, припаркованным перед большим грузовиком, и я уже собрался к ним присоединиться, когда супервизор подозвал меня к себе.

– Ты поедешь в кузове грузовика и будешь следить, чтобы дерн не выпал, – сказал он. – Если увидишь, что он соскальзывает, постучи по крыше кабины, и мы остановимся. Надо остановить его сразу, потому что рулоны связаны вместе. Если выпадет хоть один, он потащит за собой остальные, как в домино.

Я, не особо прислушиваясь, кивнул и залез в кузов с дерном. Мне надо было просто смотреть за ним – что может быть легче? Похоже, сегодня мой день. Можно будет пару часов передохнуть, лежа на мягкой травке. Грузовик плавно катился по шоссе, я прилег на дерн, похожий на матрас, и веки мои отяжелели.

Когда грузовик рывком затормозил, мои глаза распахнулись, но еще несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Тело мое тонуло в мягком дерне. За грузовиком были припаркованы две полицейские машины штата Мэриленд с мигалками на крышах. Их экипажи стояли на обочине и говорили с моим супервизором.

Дерн покрывал шоссе, кажется, на несколько миль. Физиономия полицейского показалась над бортом кузова и оставшимися в нем рулонами. Он ткнул в меня пальцем:

– Вылезай! Кстати, сколько тебе лет?

– Шестнадцать, – ответил я. Это было почти правдой.

Он обернулся и сверху вниз поглядел на супервизора.

– Вам придется выплатить штраф за то, что вы замусорили все шоссе, – сказал полицейский, спускаясь по лесенке.

– Ваш парень выглядит так, будто он только что проснулся, и ему, по его словам, всего шестнадцать лет. Ездить в кузове разрешается только с восемнадцати.

– Ты уволен! – заорал супервизор, как только я вылез. – Неужели так трудно было просто не спать?

– Извините! Я не собирался засыпать, но трава такая мягкая…

Я был настолько измучен, что мог заснуть даже стоя.

– Мистер Пэттон – друг твоего отца. Только по этой причине ты получил работу. Им обоим не понравится то, что сейчас произошло.

Один из рабочих хлопнул меня по спине.

– Ты первый, кто устроил газон прямо на шоссе, – хохотнул он. – Мы еще долго будем над этим смеяться.

Нас отвезли в новый квартал, и мы разложили оставшийся дерн во дворах. Его, естественно, не хватило, и мы уехали пораньше. Я залез в один из пикапов, и рабочие, сидевшие там, всю дорогу смеялись, поглядывая на меня. На ущерб им было наплевать; из-за моего недосмотра у них сегодня получился короткий день.

По возвращении в главный офис супервизор сообщил, что компанию оштрафовали на тысячу долларов, а водителю вынесли предупреждение за то, что я натворил.

– Мне очень жаль, – извинился я, но тот развернулся и ушел, не дослушав.

Я сел на велосипед и медленно покатил домой, намеренно затягивая время. Было очевидно, что мистер Пэттон уже позвонил отцу. Я оставил велосипед в гараже и подошел к крыльцу. Отец стоял там с пульсирующей веной на лбу и с выпученными глазами. Ремень был намотан у него на руке, и пряжка угрожающе свисала вниз.

Но я не собирался это больше терпеть.

Когда он замахнулся, я толкнул его в грудь и заблокировал удар, выставив руку. Я стоял с отцом лицом к лицу, стиснув зубы и сжав кулаки. Он угрожающе шагнул вперед, но я не шелохнулся.

– Ты больше не будешь меня бить, или я дам сдачи. Может, ты и сильнее, но я могу за себя постоять. Если выгонишь меня из дома, я сяду в автобус и уеду в Гэллап. Больше никакого ремня или кулаков.

Я ожидал, что он попытается меня ударить, и не собирался этого позволять. Но отец не занес руку для удара. У него на лице появилось такое же выражение, как в тот раз, когда я лежал в ванне, полной соли и крови, после выстрела мистера Яззы. Я вспомнил его слова о том, что я готов на все, чтобы чувствовать себя мужчиной, и он мной гордится.

Конечно, он все равно мог сбить меня на землю, как поступал с множеством своих соперников, но не сделал этого. Отец опустил руку с ремнем и поглядел на меня.

Что-то промелькнуло в его глазах. Взгляд был отсутствующий, как будто мыслями он находился в совсем другом месте. Может, вспоминал, как впервые взбунтовался против собственного отца, который много лет избивал его до обморока мокрой веревкой. Может, он давно ждал чего-то подобного с моей стороны.

Минуту отец стоял, опустив голову, а потом посмотрел мне в глаза и ткнул пальцем в грудь.

– Я с тобой не закончил. Я нашел тебе работу: будешь наливать бензин, менять шины и водить автоцистерну. Семьдесят часов в неделю. Там ты точно ничего не напортачишь.

– Я не виноват, что заснул! Ты заставляешь меня работать по двенадцать часов в день, и это после доставки газет. Я постоянно валюсь с ног.

– Однако у тебя хватает сил болтать про Форт-Дефайнс, не правда ли? Ты ничего не сделал, чтобы преуспеть здесь. Мой отец не умел читать и не мог написать ни единого слова. Мать заставляла меня работать в поле и не позволяла ходить в школу. Но я все равно выбился в люди. Если ты слишком тупой, или слепой, или глухой, чтобы хоть как-то учиться, это не моя проблема. Тебе и так все преподносится на блюдечке, в отличие от меня.

Я начал работать на заправке уже на следующий день, но отец еще несколько недель со мной не разговаривал. Когда мы сталкивались с ним дома, он тряс головой и морщился, словно от отвращения. Он не садился ужинать вместе с нами, и я как-то спросил Мону почему.

– Он не хочет общаться с тобой, – ответила она.

Однажды вечером я пришел домой в рубашке, брюках и белье, насквозь промокших от пота. Глаза от усталости пекло; от меня воняло бензином, а ногти были все черные. Колени ломило, потому что рано утром я ходил на пробежку, потом развозил газеты, а потом работал двенадцать часов подряд.

Отец сидел в гостиной в боксерских трусах и смотрел телевизор.

– Поди сюда, – окликнул меня он. – Я хочу с тобой поговорить.

Телевизор так орал, что я едва его слышал.

– У меня все тело болит. Я просто хочу скорей лечь спать.

Он выпрямил спину и шикнул на меня, а потом забормотал что-то себе под нос. У его ног валялись рассыпанные листы из газеты, на столике стоял пустой стакан из-под виски.

– Привыкай ходить усталым и грязным, – медленно заговорил он. – Когда-нибудь ты станешь беззубым, лысым и старым. А самое плохое, тебе придется отчитываться перед таким вот парнишкой, как ты сейчас. Учишься ты плохо, технических навыков у тебя нет, и со школьной программой ты справляешься едва-едва. Ты бездарь. Мне противно на тебя смотреть.

Он махнул мне рукой, приказывая уходить. Из всех обидных вещей, которые отец когда-либо мне говорил, это его обвинение было самым справедливым. Кроме физического труда, спорта и чтения книг, которые нам не задавали в школе, я мало на что годился, и время мое истекало.

18 июня 1970 года я наконец-то закончил школу. Сначала мне не хотели выдавать аттестат. Надо было иметь хотя бы тройки, чтобы его получить, но даже с четверкой по экономике, которую поставил мне тренер Форд, мои оценки были слишком низкими. Тренер обошел всех моих учителей и директора, убеждая их, что нет смысла ставить мне лишние препоны – лучше дать аттестат и отпустить с миром. Каким-то образом его магия сработала, и аттестат я получил.

– Ты – худший ученик из всех, кого я знаю, кроме наркоманов, – сказала мне консультант за два дня до выпускного. Это была симпатичная женщина за тридцать; разговаривая со мной, она все время поправляла на носу изящные очки. – Оценки у тебя крайне низкие. Выдать тебе диплом старшей школы значит взять на душу грех.

Я сидел через стол от нее и рассматривал кабинет. Какой смысл сейчас читать мне лекции, если со школой все равно покончено?

Она постучала карандашом по пустой папке и уставилась на меня в ожидании ответа.

– По крайней мере, вы избавитесь от меня. Вам же только это и нужно.

– Что ты вынес из старшей школы, за исключением спортивных успехов?

– Да вся ваша школа – дерьмо собачье!

Она ждала, что я начну грубить, так что я решил оправдать ее надежды.

– Тебе следует подумать о профессии автомеханика, – заявила она, как будто все идиоты прямо-таки обязаны чинить машины блестящим консультантам с высшим образованием, которые слишком избалованы, чтобы пачкать свои ручки.

– О, вы меня вдохновили! Мой первый ремонт я посвящу вам, особенно с учетом того, что я ничего в механике не соображаю. Зато запросто могу вывести любую машину из строя.

Я расхохотался, вспомнив о Человеке-Опросе.

– Но вот как их чинить – понятия не имею.

Вздохнув, она оперлась локтями о стол.

– Так что ты собираешься делать?

– Вернуться в школу Уолтера Джонсона через двадцать лет и ткнуть вас носом в мой зарплатный чек. Там будет больше денег, чем у всех вас, вместе взятых, кто сидит в этом болоте.

Она откинулась на спинку стула и поджала губы. Честно говоря, эта бравада не убедила даже меня самого.

– У тебя тройки с минусом по всем предметам, кроме экономики. Математику ты провалил. Если я не ошибаюсь, мистер Форд – твой учитель по экономике и по совместительству тренер. Без него ты никогда бы не получил аттестат.

Она еще раз пролистала мое личное дело.

– Если все-таки решишь взяться за ум, единственное учебное заведение, которое тебя примет, это младший колледж Монтгомери. Они обязаны принимать всех с дипломом нашей школы.

– Шутите? Они обязаны меня принять?

Я встал и направился к двери.

– Тогда я на пути к успеху! Колледж Монтгомери, я уже иду!

В тот вечер, после ужина, я подслушал, как Мона говорила отцу, что мне надо до конца месяца подыскать себе другое жилье. Ей не стоило волноваться – я и сам горел желанием скорее съехать от них.

Отец вошел ко мне в спальню, когда я, лежа в кровати, читал «Вашингтон пост».

– Мона говорит, тебе не дадут аттестат. Ты завалил математику и по другим предметам тоже не блещешь.

– На самом деле дадут. Я сегодня узнал. Тренер Форд уговорил остальных пропустить меня. Я вроде должен бояться самостоятельной жизни, но совсем не боюсь. Я прошел твою закалку.

Отец изумленно поднял брови.

– Какую закалку? Ну да, ты быстро бегаешь и много болтаешь, но больше ничего. Я оказался в таком же положении в двенадцать лет, когда умер мой папаша. Я был с тобой строг, но ты этого заслуживал. Бог мой, да ты мелкий варвар!

– Да уж, твое воспитание!

Я перебросил ноги через край кровати, встал и потянулся.

– Я смог выжить с тобой, матерью и Моной, так что готов к чему угодно.

Отец улыбнулся. Он принял это за комплимент.

– Ты – самый изощренный врун, каких я только знаю, а я знаю очень неплохих. Черт, да я и сам такой. Я видел тебя в деле. Ты можешь уболтать кого угодно. Это бесценно. Язык вывел бы тебя даже из Сан-Квентина, как меня когда-то, только гораздо быстрее.

– Я не знаю, что делать дальше.

Правда, я уже давно решил, что не стану заниматься ничем, за что можно угодить в тюрьму. Больше нигде мои способности не требовались, разве что в политике, но это была, на мой взгляд, совсем уж бесполезная профессия. Ежедневное чтение «Вашингтон пост» только укрепило меня в этом мнении.

– Жизненный опыт куда важней, чем образование.

Отец положил руки мне на плечи и посмотрел на меня сверху вниз с мягкой улыбкой.

– Официальное образование дает тебе зарплату. А самообразование может дать капитал. С официальным образованием у тебя всегда были нелады. Похоже, тебе не нравится работать на других людей, но в целом ты работы не боишься. Читай великие книги, учись у гениев всех времен и следи за языком. Пора тебе начать жить своим умом.

Отец желал мне добра, по крайней мере, в том виде, в каком сам его понимал, с учетом его причудливых представлений о родительском долге. Но что я буду делать в этом мире один? Плохой слух и зрение, да еще вдобавок дислексия оказались куда более серьезными препятствиями, чем я себе представлял. В учебе я отстал от своих одноклассников на световые годы.

И все-таки я чувствовал, что, несмотря на физические ограничения и все испытания, через которые мне пришлось пройти, а может, благодаря им, я многого добьюсь. Я не стану всю жизнь срезать дерн, наливать бензин и развозить газеты.

И уж точно я не собирался применять свои способности, чтобы скорей выбраться из Сан-Квентина.