Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Когда обвинения Дугласа Стюарта частично зачитали Нильсену в полиции, он ничего не смог вспомнить об этом инциденте, хотя и согласился с тем, что история в основе своей, скорее всего, правдива. Однако он отрицал, что связывал ему ноги или угрожал ножом.

Карл Стоттор

Безработный двадцатиоднолетний Карл Стоттор встретил Деса Нильсена в «Блэк Кэп» в Кэмден-таун одним апрельским вечером 1982-го. Решив продолжить пить, они поехали на Крэнли-Гарденс, но Стоттор выпил слишком много и впал в хандру. Оба отправились в кровать и сразу же уснули. Никто из них не пытался завязать сексуальный контакт. Стоттор помнит, как проснулся оттого, что не мог дышать. Нильсен стоял за его спиной, и что-то стягивало ему шею. Сперва он решил, что Нильсен пытается ослабить или распутать петлю, которая завязалась вокруг его шеи, но давление лишь усиливалось. Стоттор ничего толком не видел, не мог сглотнуть и чувствовал головокружение. Он услышал, как Нильсен сказал ему: «Не дергайся». Его язык распух. Он продолжал периодически терять сознание, пока его не отнесли в ванную. Следующее, что он помнит – это как он сидит в ванне, и его голову толкают под воду. Несколько раз его голова оказывалась под водой, он глотал воду, и несколько раз он снова оказывался на поверхности. В последний раз, когда его толкнули под воду, он больше не смог сопротивляться. Потом он почувствовал, как Нильсен поднял его из ванны и положил на кровать, где собака стала облизывать ему лицо. Он не знает, как долго он оставался в квартире, – возможно, больше суток, поскольку продолжал то и дело впадать в беспамятство. Когда он увидел себя в зеркало позднее, то был потрясен отражением. Вокруг шеи краснел глубокий след. Нильсен сказал ему, что он запутался в застежке-молнии спальника, который лежал на кровати. Стоттор был склонен ему поверить, поскольку альтернативные версии в то время казались слишком невероятными. Свои воспоминания о пребывании в ванной он списал на кошмары. Они вышли из квартиры вместе, и Нильсен выразил надежду, что они увидятся снова. Стоттор согласился с ним, хотя на самом деле совершенно не собирался поддерживать знакомство. Стоттор отправился в отделение бытовых травм в лондонской больнице в Уайтчепеле, где осмотр врачей показал, что его состояние указывает на попытку удушения. Стоттор отрицал такую версию, поскольку не хотел связываться с полицией, и в любом случае ничего доказать без свидетелей у него бы не получилось. Отчасти он все еще сомневался, не приснилось ли ему все это: граница между сознательными воспоминаниями и подсознательными образами была для него, мягко говоря, расплывчатой.

Причина, по которой Карл Стоттор помнит ту ночь лишь частично, заключается в том, что тогда он часто терял сознание и, возможно, от смерти его отделяло всего несколько секунд. Нильсен задушил его сзади, отнес его в ванную и держал его голову под водой, пока тот не прекратил сопротивляться. К этому моменту уши, горло и глаза Стоттора разрывало от невыносимой боли, его легкие были наполнены водой, и он не слишком отчетливо понимал, что с ним происходит. Тем не менее он нашел в себе силы сказать: «Пожалуйста, не надо больше, пожалуйста, остановись». После этого он сдался. Когда Нильсен поднял его из ванны и положил на постель, то думал, что тот уже мертв. Тело его было холодным и неподвижным. Но Блип оказалась мудрее: именно она увидела признаки жизни в теле Стоттора и начала лизать ему лицо, что Стоттор и запомнил. Однако он не запомнил, что, как только Нильсен понял, что тот еще жив, то немедленно накрыл его одеялом и лег с ним рядом, согревая его своим теплом, растирая тело, пока Карл Стоттор не ожил окончательно. Он также включил на максимум обогрев электрического камина.

Это довольно интересный случай, поскольку он проливает свет на психическое состояние Нильсена. В случае с Полом Ноббсом он успел остановиться до того, как закончил дело, то есть передумал его убивать в процессе убийства. Но в случае Стоттора Нильсен думал, что убийство уже свершилось и что у него был труп на руках, однако, когда собака показала ему, что его гость все еще жив, он потратил немало часов в попытке вернуть его к жизни. Он мог легко закончить работу, но успел к тому моменту уже снова стать обычным, ненасильственным Десом Нильсеном, который спас Карла Стоттора от убийцы-Нильсена. Этот инцидент демонстрирует, что его инстинкт убийцы был активен непостоянно – возможно, он был больше подсознательным, чем сознательным, и просыпался против его воли.

По случайности именно воспоминания Нильсена об этом инциденте, записанные на клочке бумаги под заголовком «Самоанализ поведения» в отделении полиции, помогли полицейским отследить Карла Стоттора. Тот подтвердил, что, придя в себя, первым делом почувствовал, как собака лижет ему лицо, и что потом он долго спал. Сначала полиция услышала рассказ Нильсена об этом, а уже затем – рассказ самого Стоттора, не наоборот.

«Я благодарен за то, что эти девять попыток убийства остались лишь попытками, которые я не довел до конца», – пишет Нильсен. Блип, похоже, спасла не одну жизнь. Когда он забывал потушить сигарету или ронял ее на пол, Блип начинала яростно лаять, возвращая Нильсена в реальность. «Вряд ли я всерьез хотел убить их, раз мне удавалось вовремя остановиться и вернуть самоконтроль: я никак не мешал им уйти». Звучит как запоздалое оправдание, но на самом деле мы видим здесь скорее результат вдумчивой саморефлексии, поскольку раньше никто не слышал об убийцах, провожающих неудавшихся жертв до автобусной остановки и дающих им свой адрес и телефон в надежде продолжить знакомство позже. Эти говорит о том, что существовало два разных Нильсена, и контролировали они друг друга лишь случайным, бессистемным образом.

Подразумеваемые этим выводы будут позже рассмотрены в суде и психиатрической комиссией. Деннису Нильсену же предстояло размышлять о случившемся еще восемь месяцев в ожидании суда и, возможно, посвятить этим размышлениям остаток жизни. По его словам, он нарушил собственные же наиболее важные принципы и ценности:

Мне нравится видеть людей счастливыми.

Мне нравится делать добро.

Я люблю демократию.

Я презираю преступления.

Я люблю детей.

Я люблю всех животных.

Мне нравится общественно полезная деятельность.

Я ненавижу видеть голод, безработицу, угнетение, войну, агрессию, невежество, неграмотность и т. д.

Я состоял в профсоюзе.

Я был хорошим солдатом и хорошим поваром.

Я был честным полицейским.

Я был эффективным государственным служащим.

ПРЕКРАТИ. ВСЕ ЭТО НЕВАЖНО, если я могу убить пятнадцать человек (без какой-либо причины) и пытаться убить еще девять – в своем доме и в дружественных обстоятельствах.

Безумен ли я? Я не чувствую себя безумным. Но, может, я и в самом деле сумасшедший.

Это можно принять за отчаянную попытку убедить самого себя, или, более того, за попытку заново выстроить свою личность, однако Нильсен снова и снова возвращался к повторению тех своих качеств, которые так разительно не сочетались с предъявленными ему обвинениями. «Мне не нравится вид крови, я прихожу в отчаянье от одной мысли о причинении людям боли, меня отвращает идея чужого страдания». Как он писал матери, ему нелегко давалось примириться с тем фактом, что именно он, а не кто-то другой, являлся главным звеном в этом печально известном деле. Период заключения в ожидании суда дал ему время подумать и взглянуть правде в лицо гораздо больше, чем раньше, и приготовиться к правосудию, которому ответственная сторона его личности хотела подвергнуть сторону демоническую. «Я должен найти в себе силы, – писал он, – с достоинством встретить месть цивилизованного общества за пролитую моими руками кровь. Липкий ужас прошлого зла все еще остро вспыхивает у меня перед глазами».

Еще заметнее станут эти противоречия в его характере в стрессовой ситуации – в ожидании суда.

Глава 8
В ожидании суда

Девятого февраля 1983 года Деннис Нильсен называет «днем, когда наконец подоспела помощь». В тот день он выполнял рутинную работу в кадровом агентстве в Кентиш-таун, хотя мысли его все время возвращались к аресту, который, как он знал, неизбежен. Перед уходом из офиса он обернулся к одному из своих коллег, Дону Стоу, и сказал:

– Если я не вернусь завтра, значит, я буду либо болен, либо мертв, либо в тюрьме.

Они оба рассмеялись.

По пути домой он, как обычно, купил банку собачьего корма и немного еды для себя – попытки казаться нормальным, которые помогли ему несколько успокоиться.

Мое сердце забилось быстрее, когда я шел по Крэнли-Гарденс. Подойдя к дому, я сразу понял: что-то не так, хотя на первый взгляд все было в порядке. Дом тонул в полной темноте. Я открыл входную дверь и ступил в темный коридор. Слева от меня открылась дверь гостиной, и оттуда вышли трое крепких мужчин в обычной одежде. Вот оно! В моей голове начали лихорадочно носиться мысли.

Нильсен уже отрепетировал, что именно собирается сказать («Мне лучше пройти с вами в отделение и ответить на ваши вопросы»), но у него оставалось еще несколько секунд свободы, за которые он цеплялся из последних сил. Детектив Джей сообщил ему, что пришел по поводу его канализации. Нильсен выразил удивление, что полицию беспокоит вопрос забитой трубы, и поинтересовался вслух, не из санэпидстанции ли они пришли. Они все поднялись к нему в квартиру на чердаке, и, по версии Нильсена, разговор состоялся примерно следующий:

– Канализация меня интересует потому, что засор в трубе, как оказалось, произошел из-за человеческих останков.

– Боже мой, это ужасно! Откуда они там взялись? Это большой дом.

– Они могли появиться там только из вашей квартиры. Это уже установлено.

Тогда Нильсен ответил, что пройдет с ними в отделение.

– Я должен предупредить вас, – сказал детектив Джей. – Вы сами знаете о чем.

– Да, – ответил Нильсен. – Считайте, что я вас услышал.

К тому времени полиция уже знала, что Нильсен работал констеблем на испытательном сроке, а следовательно, был знаком с процедурой ареста. Но они оказались не готовы к обрушившемуся на них потоку откровений, последовавших за арестом в первую же неделю, – Нильсен впервые получил возможность рассказать кому-то свой ужасный секрет. Он не мог даже дождаться приезда в отделение, начав говорить уже в полицейской машине по дороге. Он хотел поговорить об этом. Он в этом нуждался. Проговорить все это вслух означало сделать первый шаг на долгом и, кажется, бесконечном пути к пониманию самого себя.

Мистер Джей пообещал ему, что полиция присмотрит за его собакой. Из своей камеры в отделении Нильсен слышал, как она скулит, но отказывался с ней увидеться, поскольку дальнейшее расставание расстроило бы ее еще больше. Неделю спустя ее усыпили. «Мне стыдно, что ее последние дни были наполнены страданием. Она всегда мне все прощала, а я разбил ей сердце. Она никогда меня не подводила, но в момент величайшего для нее кризиса меня не было рядом». Больше всего он скучал по тому, что она, как и все собаки, реагировала на все искренне, без притворства. Очень много о нем говорит фраза, в которой он признался, что «лучше всего в ней было то, что она на меня не похожа».

По прибытии в тюрьму Брикстон Нильсен быстро узнал об идущей впереди него дурной славе.

– Ты злобный ублюдок, Нильсен! – закричал один из заключенных ему через решетку.

Нильсен сдал свою обычную одежду в коробку и получил взамен тюремную робу (коричневые штаны и коричневую полосатую рубашку), затем промаршировал в больничное крыло как заключенный максимального класса опасности категории «А», номер «B62006».

Впервые попав в тюрьму, Нильсен испытывал смирение и облегчение, вкупе с решимостью полностью сотрудничать с полицией в ожидании своей судьбы. Он предполагал, что, пока суд не услышит достаточно доказательств и не вынесет окончательный приговор, то в соответствии с законом с ним будут обращаться как с невиновным. Однако убежденность в неподобающем обращении со стороны работников тюрьмы постепенно заставила его бунтовать[264]264
  Автор подписал соглашение на имя начальника тюрьмы Брикстон с тем, что не будет публиковать детали разговоров с заключенным во время тюремных визитов. Информация в этой главе исходит частично из писем, прошедших тюремную цензуру, частично – из заметок, подготовленных Деннисом Нильсеном для автора книги.


[Закрыть].

Сперва он возразил против выданной тюремной униформы, ведь он еще не заключенный и всего лишь ожидает суда – но несколько стушевался, когда ему ответили, что исключений для него никто делать не будет. Похожая проблема, с серьезными последствиями возникла спустя шесть месяцев. Нильсен начать протестовать против помещения в категорию «А», потому что не видел тому никакого логического обоснования. Как он считал, вероятность его побега была весьма низкой, он не запугивал свидетелей и не собирался совершать самоубийство. По его мнению, за сотрудничество с полицией его следовало наградить, а не наказывать. Полицейские сочувствовали ему, но не могли повлиять на политику министерства внутренних дел. Это любопытная деталь относительно восприятия Нильсеном реальности: он мог признаться в совершении ужасных преступлений – и при этом удивлялся, когда люди начинали вести себя враждебно по отношению к нему в ответ.

Двадцать три с половиной часа Нильсен проводил в камере и полчаса занимался физическими упражнениями под надзором охраны. Каждые несколько дней его и других заключенных категории «А» перемещали в другие камеры. Им не позволялось никакого общения и никаких привилегий. Как и другим заключенным в ожидании суда, Нильсену разрешалось иметь собственные деньги со стандартным «доходом» в виде 88 фунтов стерлингов в неделю, столько сигарет, сколько ему требовалось, и радиоприемник в камере. Первые три месяца его с регулярными интервалами отводили в суд, чтобы он мог и дальше оставаться в заключении, пока полиция продолжала собирать улики, но иногда ему не разрешалось принять душ или побриться перед появлением в суде. Когда ему сообщили, что в тюрьме не хватает персонала и времени, чтобы следить за его мытьем, он предложил пожертвовать своими получасовыми физическими упражнениями, чтобы вымыться. Ему отказали. Хотя его держали в больничном крыле, медицинское обследование ему не проводили[265]265
  Электроэнцефаллограмма (ЭЭГ) могла бы пригодиться. Аномалии, выявляемые при помощи ЭЭГ, случаются в четыре раза чаще в случаях с убийствами, чем с другими преступлениями (British Journal of Psychiatry, vol. III, p. 1115, 1969). Впрочем, стоит отметить, что сейчас ведутся споры о том, действительно ли ЭЭГ полезна в подобных ситуациях.


[Закрыть]. Доктор Боуден приходил беседовать с ним, чтобы составить психиатрическую экспертизу для суда. Опыт Нильсена в качестве председателя профсоюза и его природное бьюкенское бунтарство располагали к мятежному поведению, из-за чего он заработал репутацию одновременно неловкого и высокомерного человека среди работников тюрьмы. С его точки зрения, он всего лишь хотел увидеть, как на практике применяются тюремные правила, и его раздражало то, что теперь, когда он больше не госслужащий, к нему никто не прислушивается.

Дружба в тюрьме формировалась невидимая. Заключенные вели долгие разговоры через стенку или перекрикиваясь по коридору, и Нильсен окунулся в «товарищество» тюремной жизни. Это подтверждают не только его собственные слова. Один заключенный, пребывавший какое-то время в соседней с ним камере, написал ему письмо: «Ты многое для меня сделал за эти десять дней, которые я провел с тобой. Я до сих пор с теплотой вспоминаю обмены шутками, которые мы устраивали… Держи хвост по ветру, и удачи тебе на будущее».

Отчаянье, которое Нильсен читал в «языке тела» других заключенных, пробуждало в нем такую редкую раньше скромность. Они беспокоились о своих детях и женах, и он чувствовал, что у него в тюрьме «меньше всех проблем». Кроме того, их преступления отчасти можно было оправдать жестокой бедностью и безработицей, жизнью, полной лишений. О нем же такого сказать нельзя. «Мне кажется, у меня нет никакого логического оправдания… Наверное, я один из немногих действительно виновных людей в моем блоке».

Мелкие инциденты в его тюремной жизни помогали поддерживать мораль и укрепить в Нильсене чувство солидарности, которое он ценил больше всего. Случалось и обратное. Однажды после очередного перемещения из одной камеры в другую ему не выдали ночной горшок. Посреди ночи он позвонил в колокольчик для вызова тюремной медсестры. Придя, она сообщила ему, что камеру не откроют до утра и ему стоит просто делать свои дела прямо на пол.

Некоторые заключенные так часто устраивали голодовку в знак протеста, что это едва ли стоило упоминания. Нильсен устраивал голодовку дважды за несколько дней, чтобы как-то разнообразить свои будни. Он писал: «Здесь вполне возможно питаться обычными порциями и при этом успешно придерживаться голодовки». Эта ремарка иллюстрирует его склонность искажать истину посредством юмора.

Как ни странно, больше всего в тюремном заключении его расстроил момент, когда ему отказали в привилегии посещать церковные службы. Он все еще не считал себя религиозным человеком и не слишком был расположен к льстивым речам священников, хотя и наслаждался регулярным общением с методистским священником, который никогда не пытался свести разговор к религии. Тем не менее еженедельная служба была для Нильсена приятным разнообразием – до тех пор, пока ему не сообщили, что его присутствие на службе беспокоит других заключенных, которые не желали очернять себя близостью с подобным монстром. Он писал: «Тюремный пастырь строго бдит за девяносто девятью овцами, которые хотят сбежать. Он идет искать одну заблудшую овцу – и, найдя, перерезает ей горло, потому что эта овца не вписывается в остальное стадо». Нильсен очень старался показать, что он лишь один из многих, что он такой же человек и должен быть с людьми. Отказ в церковной службе разбил эту его иллюзию, напомнив ему, что обвинения, предъявленные ему, создавали огромную пропасть между ним и остальными заключенными, среди которых ему предстояло оставаться. Таким образом, он оказался изолирован от людей не только своей камерой. Он написал матери самое короткое письмо в своей жизни, прося забыть его, поскольку, пребывая здесь, он был все равно что в могиле.

Впервые я встретил Денниса Нильсена 20 апреля 1983 года, после трех недель переписки. В марте я послал письмо в тюрьму Брикстон, приложив копию одной из моих ранних книг. 30 марта я получил первое ответное письмо на разлинованной тюремной бумаге для записок, каждый свободный сантиметр на всех четырех сторонах которой был исписан по максимуму, чтобы не тратить бумагу зря. Начиналось письмо так: «Дорогой мистер Мастерс, я возлагаю бремя моей жизни на ваши плечи».

На том этапе я даже не подозревал, что поток писем, часто больше одного в день, выстроится в целый впечатляющий архив, помогающий понять настроение этого человека, пока он размышлял над своей судьбой: архив, полный борьбы против устоявшихся традиций, юмора, гнева и отчаянья. Не подозревал я и того, что окажусь фактически единственным посетителем и доверенным Нильсена в грядущие месяцы. Должен признать, я вовсе не нахожу это бременем. Легко – и бессмысленно – было бы его порицать, как это делала общественность. Задача гораздо труднее – попытаться определить источник этого трагического искажения личности. Во втором своем письме Нильсен предупредил меня, что прочитанное – в заметках, которые он готовил для своего адвоката Рональда Мосса, с точными указаниями, что эти заметки после суда должен получить именно я, – может причинить мне дискомфорт. Одно только это, да еще и в самом начале переписки, говорит о многом: человек, который знает об эмоциональном дискомфорте и о его причинах, не может считаться аморальным. Он использовал данное прилагательное сам. Когда он рефлексировал и писал о прошлом, то описывал себя как «аморального Джона Баньяна, прогресс которого шел задом наперед во всех направлениях», но понятие о морали, хоть и извращенное, все-таки присутствует в некоторых его размышлениях об убитых им людях, укоряющие образы которых, как он знал, не оставят его до конца его дней. Вспоминая себя в свои последние выходные на Крэнли-Гарденс, с лежащим у его ног телом Стивена Синклера, он написал стихотворение, демонстрирующее бурлящую внутри него борьбу:

 
Я пытаюсь улыбнуться слабо,
Несмотря на месть передо мной,
Я покрыт твоей томатной пастой,
Человек из множества частей,
О котором я хочу забыть.
До сих пор я ощущаю аромат
Твоей кончины.
Еще больше предстоит проблем
С частями и кусками твоей плоти.
Я пытаюсь убежать подальше,
Но меня как будто пригвоздило к месту,
Переполнены тобой просторы
Из пыли и костей.
Я пытаюсь разрыдаться в горе
О проблемах этих, только мертвый
Образ твой стоит перед глазами.
Все пытаюсь и пытаюсь
Разгадать все эти тайны,
Но куда б ни повернулся,
Я цепляюсь за тебя.
Я пытаюсь улыбнуться,
Но не улыбнешься ты мне.
Мертвые – мертвы в апреле,
И в страннейшем этом деле
Новой жизни цвет живет.
 

Исходя из уже полученных мной писем, я ожидал встретить чувствительного и вдумчивого человека. В нашу первую встречу мы сели напротив друг друга за маленьким столом, и я увидел довольно напористого мужчину, излучающего самоуверенность и бахвальство, на удивление расслабленного: он удобно развалился на стуле, закинув руку на спинку, как будто он полностью контролировал ситуацию, и вел себя так, словно собеседует меня на работу. Он производил впечатление человека весьма умного, хоть и пренебрегающего внешними формальностями. Он был неизменно вежлив (встал, чтобы пожать мне руку, и всегда делал это впоследствии), но странно спокоен. Когда пятнадцать минут, выделенные для визита, закончились, он попросил меня звонить ему в любое время, как будто мы находились в местном баре, а не в тюрьме. Разумеется, обстоятельства нельзя назвать обычными: мы осторожно присматривались друг к другу, да и в комнате присутствовало два надзирателя. Позже в наших разговорах напряжения стало гораздо меньше. И все же одна вещь не менялась с той первой встречи: невероятная пропасть между Нильсеном, который писал мне, и Нильсеном, который со мной говорил. Все мы порой скрываем какие-то наши личные качества в очной беседе, чтобы затем с радостью раскрыть их на письме, поскольку дополнительная дистанция, которую дает письменная речь, добавляет нам чувства защищенности, отчего мы готовы идти на риск. Нильсен также придерживался этой стратегии, да и много лет работы в общественных службах вкупе с его постоянным стыдом за свою сексуальную ориентацию научили его прятаться за маской «официального лица». И все же ни одного из этих объяснений недостаточно для столь огромной разницы между его вдумчивой речью на письме и самоуверенным поведением при личной беседе.

21 апреля, на следующий день после нашей с ним первой встречи, Нильсен удивил всех во время своего обычного появления в суде, объявив, что желает отказаться от услуг адвоката. Рональда Мосса это заявление застало врасплох. Он обсудил с ним в подробностях, что тот имел в виду. Собирался ли он нанять другого адвоката, потому что Мосс его больше не устраивал? Нет, Нильсен настаивал на том, что никаких жалоб на Мосса у него не имелось, просто он желал отказаться от услуг адвоката в принципе и защищать себя сам. Судебный магистрат был обеспокоен и растерян. Нильсена спросили три раза, действительно ли он понимает последствия такого решения, и три раза он ответил утвердительно. В глубине души его раздражало то, как с ним обращались в тюрьме, где каждую апелляцию на имя начальника тюрьмы (или отправленную через его адвоката в Министерство внутренних дел) полностью игнорировали, отчего формальное замечание о его возможной невиновности в начале судебного процесса он счел жестокой шуткой. Последней соломинкой оказалось решение других заключенных исключить его из церковных служб, чтобы не замараться в его компании[266]266
  На самом деле ни один из заключенных на него не жаловался. Начальник тюрьмы принял такое решение сам на случай, если позже жалобы все-таки начнутся.


[Закрыть]. Он писал мне, что будет сражаться в одиночку, и что если он потерпит поражение, то сделает это по-своему, чтобы его «целостность натуры» не пострадала. Я заметил, что термин «поражение» он интерпретировал не в значении «проиграть дело», а в значении «не суметь противостоять системе». Он все так же оставался председателем профсоюза, враждебным к злоупотребляющим властью организациям. Он знал, что это будет сложно, но возможно – защищать себя в суде самому, и не собирался скрывать правду. Его злило то, что он считал утечками информации в прессу из тюрьмы и полиции. В своем дневнике я писал: «Меня тревожит, как быстро он находит всюду заговор и коррупцию». Также я писал: «Хотя его представление о продажности всех властей, возможно, слегка преувеличено, в основе его лежит здоровое недоверие к обманщикам. И, вероятно, вполне разумна его досада на то, что у него отобрали всю его свободу, хотя он находился лишь в предварительном заключении». Я решил: наверняка он хочет рассказать мне все о себе, чтобы проверить, смогу ли я после этого смотреть ему в глаза. Переживут ли отношения, построенные на доверии, подобные ужасающие откровения?

Рональд Мосс согласился с решением Нильсена, поскольку ему ничего другого не оставалось, но сомневался, что это подходящий способ выразить протест. Он уважал Нильсена, сочувствовал его одиночеству и хотел всего наилучшего для своего бывшего клиента. Так что он дал ему знать: если тот передумает, он будет рад помочь. Позже Нильсен отказывался от услуг адвоката еще дважды и дважды просил их возобновить. За пять недель до суда, когда Мосс уже написал свою краткую рекомендацию и пока психиатр, назначенный судом, доктор Маккейт, готовил свою экспертизу, Нильсен выбрал Ральфа Хаимса, нового адвоката с отличным от Мосса подходом. Такие перемены в стратегии на самом деле не так уж и внезапны, как может показаться. Они связаны одновременно с хаотическим эмоциональным состоянием Нильсена и со стрессом одиночного заключения. Нильсен, который все контролировал и организовывал, наконец уступил место тому Нильсену, который чувствовал себя подавленным и загнанным в ловушку. Эти две стороны его характера, сцепленные в вечной неравной борьбе, никак не могли примириться.

28 апреля он появился в суде без адвоката и пожаловался на то, что ему не предоставили нормального помещения перед судом, чтоб подготовить свою защиту, и что у него изъяли из камеры конфиденциальные документы. Ему возразили, что подобные вопросы он должен решать с начальником тюрьмы. 6 мая ему назначили возобновление услуг адвоката, 26 мая ему объявили, что по обвинениям в пяти убийствах и двух попытках убийства он предстанет в Центральном уголовном суде. 15 июля он отказался от адвоката снова, хотя судья Фаркуарсон откровенно предупредил, что это не слишком мудрое решение. 5 августа после одного инцидента в тюрьме ему возобновили услуги адвоката по его просьбе.

В конце июля Нильсен отказался носить тюремную униформу в соответствии с его пониманием «Установленных законом тюремных правил от 1964 года». Тогда ему не разрешили покидать камеру даже для «выноса параши». 1 августа содержимое его ночного горшка переполнилось, и он закричал через зарешеченное окошко камеры, чтобы никто не подходил близко, после чего вылил содержимое горшка через это окошко – брызги попали на некоторых охранников. В последовавшей за этим драке у Нильсена отняли и разбили очки, он получил фингал под глазом и потерял зуб. 5 августа он должен был появиться в суде и объявить, нуждается ли он в адвокате после данной ему судом недели на раздумья. Я увиделся с ним 4 августа, и он попросил меня связаться с Рональдом Моссом, чтобы нанять его снова, и тот взялся за его дело на следующий день. Судебная комиссия услышала об обвинениях в нарушении тюремной дисциплины, выдвинутых против Нильсена 9 августа. Его сочли виновным в нападении на пятерых охранников и приговорили к пятидесяти шести дням наказания – временного лишения всех привилегий, включая права курить сигареты. Он настаивал, что ни на кого не нападал, но ему не поверили: комиссия решила, что он лжет.

Позже в августе он порвал некоторые свои бумаги (как он утверждает, просто чтобы было чем себя занять – он уничтожил лишь не самые важные документы) и был помещен в «камеру раздевания» за «иррациональный поступок». Нильсен возражал, что бумаги принадлежали ему и он мог распоряжаться ими как хочет, приводя в пример, что голосовать за консервативную партию тоже является «иррациональным поступком», хотя за это людей не наказывают принудительной наготой. Наконец, некие автобиографические бумаги, озаглавленные «Ориентация и я», в которых описывалась его сексуальная история, не обнаружились в числе бумаг, возвращенных ему после пребывания в «камере раздевания». Администрация тюрьмы провела внутреннее расследование, но эти бумаги так и не были найдены – предположительно, их «изъяли» неизвестные личности.

В поведении Нильсена начали появляться признаки паранойи. Однажды в письме ко мне он даже обвинил начальника тюрьмы в том, что тот ворует почтовые марки с его писем – и, похоже, говорил это всерьез. Оправдывал он это тем, что его письма не пропускала тюремная цензура, и посылки с его почтовыми марками не возвращались. Он сказал, что начальник тюрьмы назвал его «наглым негодяем», который «ведет себя как девочка-подросток». В один из моих визитов он встал и вышел из комнаты, когда один из охранников сказал ему, что здесь нельзя курить: его пришлось уговорами заманивать обратно. Другой охранник, очевидно, как-то сказал ему, ссылаясь на другого заключенного, который повесился в камере, что он, охранник, с радостью подержит суициднику ноги. Маятник эмоционального состояния Нильсена качался из одной крайности в другую: он то сочувствовал уборщику, который тайком поделился с ним самокруткой, то питал теплые чувства по отношению к одной из бывших коллег, которая навестила его в тюрьме, будучи глубоко беременной. По его словам, он ценил «близость новой невинной жизни к такой бездне вины, как я». Этот комментарий выдает определенную степень эгомании, о которой он сам не подозревал.

К сентябрю сопротивление Нильсена было сломлено, и он стал нехарактерно послушным, откровенно безразличным ко всему, что с ним происходило. 19 сентября он собирался снова отказаться от помощи адвоката (и запросить разрешения для меня посидеть с ним на скамье подсудимых), но кто-то из заключенных упомянул имя Ральфа Хаимса, и именно этот адвокат взялся за его дело и вел его до самого конца. Судья предупредил его, что не потерпит больше никаких апелляций.

В это непростое для него время его отношения со мной постепенно развились в настоящую преданность. Что бы ни происходило с его законным представителем в суде, единственной связью с внешним миром, которую он никогда даже не думал обрывать, была связь со мной: он часто говорил, что мои визиты и поддержка помогают ему продолжать бороться, даже когда он падал на самое дно. Разумеется, я знал, что отчасти причина его верности лежала в том, что я и только я собирался рассказать эту историю с его точки зрения. Он искал не славы: напротив, он чувствовал горечь по поводу того, что его хорошая работа на профсоюз останется незамеченной, в то время как его преступления ожидаемо принесли ему столько внимания общественности. Он говорил мне, что хотел бы оставить след благодаря своей карьере, а не получить дурную славу за свои темные деяния. Он не полагался на меня в распространении своих деяний – это сделали и без меня, – но хотел, чтобы я показал его «чистое белье» наравне с «грязным». Я также догадывался, что он – умный манипулятор, использующий меня в своих целях: он не смог бы уходить от правосудия целых четыре года, не имея некоторой врожденной хитрости. Я стал его голосом, его единственным контактом с внешним миром, и мне не следует недооценивать его способность создавать ситуации, в которых я мог стать его моральным представителем.