Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 189 (всего у книги 252 страниц)

Мадараш-старший устроил за ней ежедневную охоту. Он хватал ее сзади, лапал своими грязными руками ее за грудь, стараясь нащупать соски, сграбастав за волосы, отводил ее голову назад, чтобы лизнуть ее в шею. Он не стеснялся вслух описывать ей свои непристойные помыслы. Он дошел до того, что снимал с себя одежду и выставлял напоказ свое мужское достоинство.

Ее муж предложил ей вернуться в дом своей матери, но она отказалась, так как это было бы похоже с ее стороны на капитуляцию.

– Однажды я была в гостях у Эстер и, вернувшись домой, рассказала мужу, что та предложила нам воспользоваться особым ядом, с помощью которого мы могли бы избавиться от моего свекра. Причем никто бы не узнал, от чего он умер.

Проходили недели. Как-то старик застал ее в хлеву и стал там приставать к ней. Он толкал ее до тех пор, пока она не оказалась прижатой спиной к стене. Она соскользнула на пол и свернулась в комочек. Свекор бросился на нее и вцепился в ее платье, но она яростно защищалась. Простое черное платье оставалось единственной преградой между ней и насильником, и она, обхватив себя за плечи, не давала сорвать его с себя.

Ее спасло появление ее мужа, который, войдя в хлев, увидел, как его отец навалился на нее и просунул руку ей под платье…

За небольшую сумму денег и несколько побегов медоносной акации ее муж приобрел у Эстер Сабо яд. Это был мышьяк. Он стал подсыпать его своему отцу во все, что тот ел и пил, от гуляша до вина, и делал так до тех пор, пока старик не умер.

Мужчины, столпившиеся перед Мадараш, некоторое время молчали. Было слышно, как Эстер в импровизированной комнате для допросов пыталась завязать разговор с деревенским глашатаем. С деревенской площади, расположенной перед ратушей, доносились голоса прохожих.

– А вам известно, где Эстер Сабо взяла мышьяк? – задал вопрос Барток.

– У повитухи Кристины Чордаш.

* * *

Надьрев

Новость об аресте Мадараш в Тисакюрте быстро распространилась по Надьреву. К тому времени, когда деревенский глашатай сделал соответствующее объявление, почти все жители Надьрева об этом уже слышали. Все молодые крестьяне хорошо знали Юзефа Мадараша, который днями напролет неустанно работал в поле, поэтому, когда он вдруг пропал, было понятно, что случилось что-то непредвиденное – и вскоре после этого по деревне стали циркулировать различные слухи.

Ты уже слышал о Юзефе?

Мне сказали, это жена уговорила его.

Вот уж не ожидал я этого от Юзефа и его жены!

Это дело рук его жены, Юзеф просто взял всю вину на себя.

Я хорошо знал этого старика, так что меня это ничуть не удивляет.

Никогда бы не подумал, что Юзеф способен на такое!

Бедный Юзеф!

Тетушка Жужи пыталась получить как можно больше информации о деле Мадараш. Она посылала своих сыновей за еженедельными газетами, и те просматривали их от корки до корки в поисках статей об аресте Мадараш. Новости на эту тему представляли собой короткие полицейские сводки, однако тетушка Жужи внимательно слушала, когда их ей зачитывали, и даже иногда просила прочитать ей ту или иную статью несколько раз. Она пыталась понять, не скрывается ли в этих статьях что-либо между строк.

В результате словоохотливости доктора Цегеди-младшего, который не мог удержаться от разговоров о событиях того вечера, когда он промывал желудок Анталю Барталю, быстро распространилась также новость об аресте Эстер Сабо. Однако в этом случае участники обсуждений придерживались разных точек зрения. Кто-то возлагал вину исключительно на бывшего органиста, который, по их утверждению, являлся просто старым пьяницей, который только то и делал, что напивался целыми днями, поэтому, по их мнению, не было ничего удивительного в том, что в конце концов он отравился спиртным. В подтверждение своей точки зрения они интересовались, зачем Эстер Сабо было желать его смерти. По их мнению, для нее не было никакого смысла оказывать услугу многострадальной жене этого никчемного старика. Однако другие жители Тисакюрта были склонны все же подозревать Эстер Сабо в злом умысле. Они утверждали, что она способна, не колеблясь, убрать со своей дороги любого, кто не придется ей по нраву.

Дело для Кронберга

Сольнок Вторая неделя июня 1929 года

Янош Кронберг всегда проводил свой обеденный перерыв дома, а его собака после обеда всегда сопровождала его обратно в здание суда. Дэнди, помесь бигля и ретривера, любил вышагивать рядом с Кронбергом, высоко подняв морду и безостановочно виляя хвостом, который в это время становился похож на метроном.

Кронберг прошел с Дэнди по улице Барошш, пересек площадь Кошута и остановился у ступеней здания суда. У его ног взметнулись небольшие облачка пыли, которая стала оседать на отвороты брюк, влажные от мелких капелек уличных лужиц. Дорогу мостили уже много лет назад, и на ней постоянно застаивались грязные лужи. Когда Дэнди встряхнулся, на брюки его хозяина попала новая порция уличной влаги и грязи, что, однако, энергичного пса совершенно не смутило.

Кронберг наклонился и осторожно надел Дэнди на шею корзинку. Затем он сунул руку в карман, вытащил записку, которую приготовила его жена, и засунул ее за ошейник собаки. После этого он похлопал Дэнди по боку, и пес побежал в ту сторону, откуда они пришли. Кронберг некоторое время понаблюдал за тем, как Дэнди мчится по грязной дороге с корзиной, которая раскачивалась на его шее. Собака направлялась к мяснику, который, достав из-под ошейника записку и прочитав ее, должен был выполнить семейный заказ. Дэнди знал, что дома его ждет угощение в том случае, если он не притронется к тому мясу, которое мясник положит в корзину, находящуюся всего в нескольких сантиметрах от его носа.

Войдя в свой кабинет, Кронберг снял пиджак и шляпу и повесил их рядом с дверью. В большое окно струились лучи яркого солнца, и в помещении пахло нагретой кожей и разогретым деревом кабинетной мебели. Кронберг сел за стол, заваленный различными документами, бумагами, письмами и папками. Среди них была и новая папка по делу об убийстве в Тисакюрте, к расследованию которого недавно был привлечен Кронберг.

Вскоре в кабинете появился его друг Барни Сабо[133]133
  Этот персонаж не имеет никакого отношения к Эстер Сабо. (Прим. авт.)


[Закрыть], репортер, которого в городе называли Редактор. Янош Кронберг и Барни Сабо встречались каждое буднее утро в кабинете прокурора. Барни зачитывал Кронбергу новости, выбрав статьи, которые могли представлять интерес для прокурора, из множества газет, как областных, так и национальных. Пока Барни читал, Кронберг сидел неподвижно, сложив руки пирамидой и положив на них подбородок, часто с закрытыми глазами, чтобы лучше представить себе то, о чем шла речь в той или иной статье. Иногда Кронберг останавливал Барни, словно дирижер, делающий движение оркестру своей палочкой, и двое мужчин принимались обсуждать очередную историю. У Кронберга была привычка рисовать в воздухе диаграммы, знаки, цифры, и прокурор вместе с Барни на какое-то мгновение устремляли взгляд в ту точку, где был обозначен очередной условный рисунок Кронберга.

Как только дело об убийстве в Тисакюрте попало к нему в руки, Кронберг обратился к Барни с просьбой рассказать ему все, что тот знал об этой деревне. Когда Барни был моложе, он работал начинающим репортером регионального еженедельника, освещавшим события в деревнях на Тисе, поэтому он смог ознакомить Кронберга с ситуацией в них, по крайней мере, в общих чертах.

Сейчас Кронберг откинулся на спинку стула и открыл папку с делом Тисакюрта. Папка пока еще не успела стать пухлой, но в ней уже накопилось на удивление много газетных статей под громкими заголовками. Новость об убийстве, совершенном супругами Мадараш, была опубликована новостными изданиями даже в самых отдаленных уголках Венгерской равнины. Кронберга всегда поражала та скорость, с которой горячая новость могла появиться в самых отдаленных местах. Репортеры всегда падки на горячие новости, пусть даже основанные на жареных фактах. Прокурор давно уяснил себе это. Он понял, что нужно выбрать из журналистского сообщества одного репортера и держать его рядом под своим контролем. В Сольноке его человеком был Барни Сабо.

Когда супругов Мадараш перевели в Сольнок, они, по существу, повторяли здесь на допросах то же самое признание, которое они сделали жандармам в Тисакюрте, добавляя к нему лишь отдельные новые детали. Они утверждали, в частности, что мать Юзефа несколько раз пыталась убить своего мужа, подсыпая ему в суп ржавчину и металлические опилки, прежде чем они вмешались. Старухи уже не было в живых, поэтому она не могла выступить в свою защиту.

Жандармы Тисакюрта все еще продолжали расследование, пытаясь добиться признания от Эстер Сабо и повитухи Кристины Чордаш и разобраться, какую роль они сыграли в деле супругов Мадараш. Анталь Барталь тем временем поправился.

Кронберг закрыл папку с делом Тисакюрта и отложил ее в сторону, после чего взял со стола еще один документ, который был направлен в его адрес. Это было сопроводительное письмо из канцелярии председателя окружного Королевского суда, которое было прикреплено к написанной от руки записке.

Текст сопроводительного письма был кратким: «Эта записка была переслана нам в апреле секретарем сельского совета в Надьреве. Он не знает ее автора. Может быть, стоит проверить? Тисакюрт находится недалеко от Надьрева».

Кронберг внимательно изучил записку, прилагавшуюся к сопроводительному письму. У него возникло предположение, что она была написана женской рукой:

В Надьреве это всем хорошо известно, в этом замешаны многие женщины деревни. Мужчины здесь по-прежнему умирают, а власти ничего не делают. Отравительницы спокойно продолжают свою работу. Это моя последняя попытка. Если она не удастся, значит, на свете нет справедливости.

«Надьрев – это осиное гнездо»

Надьрев Суббота, 29 июня 1929 года

Вряд ли нашелся бы хоть один житель деревни, который с рассвета не побывал бы на площади, готовясь к предстоящему празднику. Столы сюда перетащили из корчмы еще прошлым вечером, а стулья и скамьи принесли из церкви и домов, находящихся недалеко от площади.

Кузнец вынес из своей мастерской верстаки и накрыл их досками, именно здесь расставили большинство горшков, кувшинов и больших оплетенных бутылей. Еды наготовили достаточно, чтобы кормить всю деревню до конца лета, причем это были не только привычные всем деревенским жителям блюда: гуляш и суп леббенч, – а мясо и птица всех видов: гуси (птицы были прекрасно откормлены благодаря девочкам, которые каждый день выводили их на луг), утки, поросята, не говоря уже об изобилии разнообразных овощей и фруктов. На столах особо выделялись спелые арбузы, которые прекрасно уродились в результате сухой погоды. Была также всевозможная выпечка, включая огромные пятикилограммовые буханки, специально приготовленные пекарем для этого случая. На десерт предлагались пирожные и имбирные пряники.

На всей площади стояли совершенно неотразимые ароматы. Тетушка Жужи даже подняла повыше голову, чтобы как следует принюхаться к ним. Она втиснулась на скамью рядом со своей дочерью. У ее ног стояли пустые корзины, в которых она принесла цветы. Теперь букеты украшали не только ее стол, но и соседние. Бывшей повитухе было приятно смотреть на них. Этой весной цветы у нее в саду выросли на славу, и она была рада поставить их на праздничные столы.

Тетушку Жужи немного стесняло ее праздничное платье, которое было слишком жестким и поэтому причиняло ей определенные неудобства. Воротник у него был намного выше, чем на ее повседневных платьях, чтобы на нем могла разместиться ручная вышивка – белые цветы на темно-синем фоне, характерные оттенки для праздничной одежды жителей Венгерской равнины.

Юбка у бывшей повитухи была синей с блестками, в форме колокола, со складками в виде веера от талии до кромки подола. У юбки не было предусмотрено карманов, как у фартука, в которые можно было бы засунуть разные вещи, поэтому прежде, чем выйти из дома, тетушка Жужи устроила свою трубку из кукурузного початка во внутреннюю складку рукава, так что ее чашечка торчала рядом с запястьем. Трубка выглядела как миниатюрный сыщик в желтой шляпе, прячущийся у бывшей повитухи под рукой. Рукав праздничного платья плотно облегал запястье, поэтому дополнительно вложенная в это тесное пространство трубка вскоре стала натирать тетушке Жужи руку.

Бывшая повитуха надела белую шляпку, а свои седые волосы убрала в пучок. Устроившись на скамье, она сразу же для удобства наполовину вытащила ноги из туфель.

Впервые она надела это платье на свадьбу со своим мужем, гадзо, и с тех пор она всегда надевала его в этот день, на праздник святых Петра и Павла, самый большой праздник в году.

Почти все жители деревни приняли участие в праздничном утреннем шествии во главе с пастором Тотом. После того как был совершен торжественный обход церкви, пастор Тот благословил сделанные вручную и свисавшие с деревянных шестов короны и кресты. Теперь и шесты, и короны, и кресты лежали рядом со столами, и когда любопытные собаки тыкались в них носами, кто-нибудь из участников праздника громко хлопал в ладоши и шикал на дворняг, чтобы прогнать их прочь.

Бывшая повитуха перепробовала все сорта мяса и птицы и почти всю выпечку. Вино и солнце разморили ее, и когда, насытившись, она оглядела стол, ей пришла в голову мысль, что Эбнер не отказался бы от такого угощенья. С тех пор как он умер, прошло уже восемь месяцев. Его жена тоже умерла, но о ней тетушка Жужи никогда не вспоминала.

Тетушка Жужи и члены ее семейства заняли почти три стола. Рядом с бывшей повитухой сидели Лидия и ее семья, членом которой в результате гражданского брака являлась и Роза Холиба. Через несколько дней после того, как жандармы в 1924 году закрыли дело о подозрительной смерти Карла Холибы, Роза переехала к сыну Лидии, и вскоре у них родилось двое детей.

Тетушка Жужи сунула руку в рукав и вытащила оттуда свою трубку. Она не курила с раннего утра, и трубка была прохладной и сухой. Сразу за трубкой бывшая повитуха заложила небольшой кисет с табаком, и теперь она засунула толстый палец поглубже в рукав, чтобы достать его оттуда. Захватив немного табака, она высыпала его в чашечку трубки и наклонилась к сыну. У нее в рукаве платья уже не оставалось места для спичек, поэтому тот пристроил их к себе в карман. После того как тетушка Жужи раскурила свою трубку, она снова выпрямилась и глубоко затянулась.

Выпустив облачко дыма, она заметила сквозь него детей Розы. Младший еще не ходил и сидел на коленях у матери, а старший ползал под столом. Они оба были похожи на своих родителей. Тетушка Жужи усмотрела в них также определенное сходство с Лидией. Что же касается старшего сына Розы, от Габора Калоша, то его не видели в Надьреве с тех пор, как умер его отец. Роза не любила вспоминать о Дэзи.

Бывшей повитухе наскучило размышлять о детях, и она принялась оглядывать другие столы, пока ее взгляд не упал на Петру. Тетушка Жужи почти все утро наблюдала за Петрой, поскольку она по заведенной привычке следила за ней при малейшей возможности. Вот и теперь она внимательно понаблюдала за тем, как та перебирала еду на своей тарелке и делала маленькие глотки вина из стакана, стоявшего перед ней. Когда тетушке Жужи, наконец, наскучило смотреть в сторону Петры, она еще раз затянулась из своей трубки и с силой выпустила дым через нос.

Ранее она видела среди собравшихся на праздник и Юзефа Сулье – Судью, – но затем он куда-то исчез. Тетушка Жужи заметила также Кристину Чабай, которая вместе с сыном и дочкой отправилась на пикник на лужайку перед церковью. Дети Анны Цер бо́льшую часть утра провели с ними. Сама Анна носилась вокруг праздничных столов, как всегда, похожая на маленького запыхавшегося мышонка. Что касается Лайоша, то он был уже настолько пьян, что не мог встать со скамьи. Тетушка Жужи не возражала бы против того, чтобы кто-нибудь посадил его в повозку и отвез домой.

Хенрик Мишкольци и его трио расположились у колодца на центральной площади с раннего утра, когда жители деревни были заняты праздничным шествием вокруг церкви. В течение часа или двух они исполняли негромкие мелодии, после чего сделали перерыв, чтобы насладиться пиршеством. Теперь, когда перерыв закончился, Хенрик встал со своего стула и потянулся. Он расправил плечи и слегка отрыгнул, прежде чем наклониться, чтобы взять свой альт. Ему понравилось все то мясо, которое он перепробовал, но гусь был особенно хорош, поэтому он съел слишком большую порцию. Хенрик прижал альт к шее, позволил себе еще одну отрыжку, затем склонил голову набок, фиксируя инструмент.

* * *

Двери деревенской ратуши были закрыты на засов. Граф Мольнар провел в ратуше практически все утро, и, когда появились Юзеф Сулье – Судья – вместе с глашатаем, он, впустив их, снова запер за ними двери. Деревенскому глашатаю было поручено забрать Судью с празднества на центральной площади, и он успешно решил эту задачу. Судья тихо выскользнул из общей массы собравшихся на праздник, практически никем не замеченный.

Оказавшись в ратуше, Судья отошел от окна, сквозь которое били лучи июньского солнца. Здесь звуки праздника практически не были слышны. Часы на стене тикали бесстрастно и бездушно, наполняя Судью необъяснимым ужасом.

* * *

Хенрик Мишкольци кивнул своим коллегам по ансамблю, притопнул ногой и на четвертом такте ударил смычком по струнам своего альта, что заставило всех собравшихся вскочить на ноги и пуститься в пляс.

Хенрик и его трио выступали на празднике святых Петра и Павла каждый год, и он всегда с нетерпением ждал этого дня. У него редко выпадала возможность поиграть на открытом воздухе. Обычно его приглашали в корчму на организуемые там по воскресеньям танцы. Сейчас атмосфера на празднике была такой возбужденной, что он мог, закрыв глаза, представить себе, будто играет перед огромной аудиторией, гораздо более многочисленной, чем она была на самом деле.

Марица ждала именно этого момента. Она вскочила со скамьи, расправила свою синюю юбку и поспешно поправила белую шляпку, потянув за завязки, чтобы убедиться, что та надежно устроена у нее на голове. После этого она заставила подняться Франклина, проведя ладонью по плечам своего «сына», и, послюнявив палец, заправила ему за ухо выбившуюся прядь.

Вначале темп исполнявшейся музыки был достаточно медленным, и Марица плавно двигалась в такт ему. Когда мелодия стала набирать обороты, она вскоре раскраснелась. Группа женщин позади нее взялась за руки и принялась танцевать в кругу, однако Марица оставалась на своем месте в группе танцующих непосредственно перед ансамблем, стоя лицом к Франклину. Музыка играла все быстрее и быстрее, и она кружилась в такт ей, щелкая пальцами над головой и не сводя глаз с Франклина, который подпрыгивал и хлопал в ладоши в самом быстром чардаше, который он когда-либо танцевал.

Тетушка Жужи повернулась, чтобы посмотреть на Марицу. Ее жесткая шляпка врезалась ей в затылок, когда она подняла голову и вытянула шею, чтобы увидеть танцующих поверх сидевших за столом перед ней. После этого бывшая повитуха вынула трубку изо рта, опустила голову и плюнула на землю – таким образом она насылала проклятие на Марицу. Затем она снова повернулась к своей тарелке и сунула трубку обратно в рот, плотно зажав ее зубами.

На лбу Хенрика Мишкольци выступил обильный пот, который вскоре заструился по его лицу. У музыканта взмокли и ладони, поэтому он старался как можно крепче держать гриф своего альта, чтобы тот не выскользнул у него из рук.

Мелодия, казалось, наполнила не только всю деревню, но и ее окрестности. Хенрик целиком погрузился в музыку, выводя одну песню за другой. Именно за эту возможность он и любил играть на празднике святых Петра и Павла. Он был так поглощен музыкой, которую исполнял, что не заметил деревенского глашатая, пока тот не оказался буквально в метре перед ним.

Глашатай сделал ему знак остановиться. Хенрик Мишкольци повиновался и кивнул своим музыкантам, чтобы те тоже прекратили играть. Когда Хенрик отступил в сторону, глашатай занял место перед скамьей для порки.

С одной стороны от глашатая стоял Судья, с другой – граф Мольнар. Глашатай вытащил из рукава барабанные палочки и отстучал дробь на барабане. У него редко когда была такая многочисленная аудитория, и он почувствовал легкую тошноту, когда осознал, что к нему приковано внимание всех собравшихся на центральной площади.

Прекратив бить по барабану, деревенский глашатай приложил к коже инструмента руку, чтобы заглушить звук, и сделал шаг вперед.

Настоящим объявляю, что трем новым подозреваемым предъявлены обвинения в связи со смертью Юзефа Мадараша-старшего в соседней с нами деревне Тисакюрт, а именно: Лайошу Сабо, его жене Эстер и повитухе Кристине Чордаш. Сегодня утром они были заключены под стражу в окружной тюрьме Сольнок, где уже находятся под арестом по этому же делу Мадараш-младший и его жена.

Глашатай остановился, чтобы перевести дух, после чего продолжил.

Повитухе Чордаш и чете Сабо предъявлены также обвинения в смерти жителя нашей деревни Иштвана Сабо.

Последовало глухое молчание.

Иштван Сабо, дядя Лайоша Сабо, скончался в 1923 году. Ему был всего пятьдесят один год, и он так рано сошел в могилу по совершенно непонятным причинам.

Тишину на площади нарушил общий вздох, полный искреннего удивления, после чего раздались короткие возгласы: «О Боже! Боже милостивый! Боже мой!»

Трубка тетушки Жужи выпала у нее изо рта.

* * *

Тисакюрт

Барток рассчитывал на то, что старуха расколется первой. Он сразу понял, что у Эстер сильный характер и что на ее мужа тоже не стоило тратить времени, поскольку он до смерти боялся ее и беспрекословно делал все так, как она ему велела. Но повитуха Чордаш показалась ему такой… Не то чтобы мягкой, а скорее хрупкой.

Она была уже старой. Ей по возрасту было ближе к семидесяти, чем к шестидесяти. Временами в комнате для допросов она старалась показать, что страдает от различных болезней: прижимала руку к сердцу, разминала ладони, жаловалась на слабый мочевой пузырь и постоянно просила разрешения сходить в туалет. Барток, не поддавшись чувству жалости, накричал на старую ведьму:

– Я оставлю тебя сидеть в собственной моче до самого Рождества!

Но старуха не раскололась. Она ни разу не заплакала. Она вообще не проронила ни единой слезинки.

Именно Эстер, неожиданно для Бартока, заговорила первой. Она призналась, что пыталась отравить Барталя и дала яд семье Мадараш. После ее признания вскоре дал необходимые показания и ее муж. И только тогда заговорила и Чордаш.

Барток с Фрической занимались этим делом уже несколько недель и до последнего времени так ничего и не смогли добиться. Это было все равно что вбивать в стену тяжелый стальной костыль. Они били изо дня в день без признаков каких-либо результатов – как вдруг стена, в которую они колотили, разлетелась вдребезги, открывая за собой целую комнату. Этот новый поворот в деле был столь же неожиданным, как и добровольное признание жены Мадараша-младшего в убийстве своего свекра. Кроме того, Барток никогда бы не подумал, что чета Сабо способна на убийство Иштвана Сабо, который был их дядей. Однако во время череды признаний, последовавших одно за другим, он услышал фразу, которая врезалась ему в память:

Надьрев – это осиное гнездо.

* * *

Бывшая повитуха оглядела свой двор, внимательно прислушиваясь к тому, не раздастся ли откуда-нибудь странных или подозрительных звуков. Она сидела на большом чурбаке, который обычно держала возле крыльца. На земле, там, где она протащила его к кострищу, остались глубокие следы. Тетушка Жужи попыталась босыми ногами стереть их, но преуспела в этом лишь частично, поскольку на земле все равно остались следы от тяжелого чурбака.

Не прошло и часа с тех пор, как она сбежала с центральной деревенской площади. Она все еще была в своем праздничном платье, которое сейчас было покрыто дорожной пылью. Подол сзади был испачкан в тех местах, где она несколько раз задела его каблуками ботинок, когда спешила домой. Оказавшись на кухне, тетушка Жужи бросила на стол свою шляпку, которая теперь мешала ей. Под ее подбородком, там, где раньше были завязаны тесемки шляпки, осталась грязная дорожка.

Чурбак сейчас находился прямо на том месте, где раньше лежала ее старая собака. Тетушка Жужи знала, что, если бы та была еще жива, то она бродила бы взад-вперед по двору и скулила от тревоги и растерянности. Она всегда хорошо чувствовала настроение своей хозяйки.

Тетушка Жужи практически в тот же день узнала, что ее двоюродную сестру забрали в отделение жандармерии. С тех пор она стала похожа на капитана корабля, пристально вглядывающегося в бинокль в судно на горизонте в ожидании, в какую сторону оно будет направляться.

Огонь в яме горел весело, словно радуясь теплому июньскому дню.

У ног тетушки Жужи лежали связки полосок от мух. Она выгребла их все до единой из ящика буфета, заодно пересмотрела кладовку и собрала флаконы, которые там хранились. Теперь все это добро лежало у нее на коленях, включая тот неизменный пузырек, который она обычно держала в кармане своего фартука.

Тетушка Жужи взяла один из флаконов и вытащила из него деревянную пробку, после этого наклонилась вперед и выплеснула его содержимое в огонь. Когда голубое пламя взметнулось вверх, она выпрямилась, взяла грязную тряпку, засунула ее внутрь опустевшего флакона и принялась прокручивать ее там до тех пор, пока протертое стекло не заскрипело. Бывшая повитуха повторяла эту процедуру до тех пор, пока содержимое всех флаконов не было выплеснуто в огонь и все флаконы не были просушены. Закончив с этим, она бросила в огонь полоски от мух.

У нее уже не оставалось времени выкопать те флаконы, которые она прятала у себя во дворе. Единственное, что она успевала еще сделать, – это закопать пустые флаконы, которые она только что опорожнила от яда.

* * *

После объявления деревенского глашатая площадь быстро опустела. Музыканты собрали свои инструменты и тоже покинули так внезапно прервавшийся праздник. Тарелки и кастрюли были наскоро вымыты и возвращены по домам. Мужчины отнесли на прежнее место столы и скамьи.

После того как все спешно разошлись, наступил праздник для дворняг, которые получили беспрепятственный доступ к остаткам пиршества, оказавшимся на земле. Они набросились на них и, периодически устраивая свары друг с другом, съели все до последнего кусочка. После этого довольные псы с набитыми животами улеглись в тенечке на лужайке у церкви под кустами и деревьями, намереваясь отоспаться.

Мало что можно было услышать от участников празднества, когда они возвращались по домам. Улица Арпада вскоре совсем обезлюдела, поскольку большинство магазинов и лавочек закрылись на время праздника. Она словно оцепенела и была бы совсем похожа на нарисованную картину, если бы не клубы пыли, которые взметались до самых крыш ветром, усилившимся после полудня. Единственным заведением, которое работало, была парикмахерская Даноша. Она с завидным постоянством была открыта каждую среду и субботу.

Деревенская ратуша оставалась запертой для посетителей весь день, до самого вечера. Юзеф-судья вернулся туда после объявления глашатая, он даже не заходил домой, чтобы сообщить своей жене о том, что происходит. Собственно говоря, он не особенно представлял, что мог бы сообщить ей по поводу случившегося. Он даже не совсем понимал, зачем его вызвали с праздника, разве что для того, чтобы он сопровождал секретаря сельсовета графа Мольнара. Сейчас обоим мужчинам не оставалось делать ничего, кроме как ждать у телефонного аппарата звонка из отделения жандармерии в Тисакюрте или же из прокуратуры в Сольноке, которая теперь была полномочна отдавать распоряжения и командовать местными чиновниками всех рангов.

Когда Судье надоедало сидеть, он вставал. Когда ему надоедало стоять, он садился. В качестве разнообразия он прохаживался по ратуше. За последние часы он сделал это бесчисленное количество раз. Его походка была бесшумной и неторопливой, в отличие от нервных пробежек графа Мольнара, который стремительно носился по главной зале ратуши. Судье никогда еще не доводилось встречать такого нервного человека, как граф Мольнар, который к тому же был на редкость придирчивым, въедливым и дотошным. Он разительно отличался от Эбнера, как хорек отличается от бегемота. Судье в этот день часто приходило в голову такое сравнение.

Утомившись от ожидания, Судья подошел к окну, прислонился к большому оконному стеклу и посмотрел вверх, на солнце. Оно стояло высоко в западной части небосвода.

* * *

Даношу показался весьма необычным лай дворовых собак на улице: он был пронзительным и крайне возбужденным. Однако еще более необычной и даже зловещей была внезапно наступившая тишина, когда дворняги, резко замолчав, убегали с улицы прочь.

Вскоре после этого все помещение парикмахерской задрожало от стука копыт. Данош бросился к двери и выскочил наружу, продолжая держать в руке кисточку для бритья, которую он хотел прополоскать. Он пронаблюдал за тем, как жандармы, промчавшись мимо него по улице Арпада, скрылись за углом Сиротской улицы, направляясь к дому тетушки Жужи.

Когда звук копыт затих вдали, Данош вернулся в свою парикмахерскую, непрестанно моргая от пыли, поднятой скакавшими лошадьми.