Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 193 (всего у книги 252 страниц)

Реакция общественности и прокурорские схемы

Суббота, 24 августа 1929 года

Расследование по «делу Надьрева» всколыхнуло всю Венгрию. Во всей стране, пожалуй, вряд ли можно было найти кафе, или церковь, или городскую площадь, или читальный зал, где не обсуждали бы отравительниц и не высказывали бы различных домыслов на их тему. Газеты выходили со скандальными заголовками. Например, на первой полосе «Кунсентмартон джорнэл» красовался такой заголовок: «Добро пожаловать в Надьрев, деревню смерти». Мальчишки из числа уличных продавцов набивали газетами с последними новостями по две наплечные сумки – и распродавали свой товар стремительно.

Средства массовой информации, казалось, переживали настоящий бум. Газета «Сольнок газетт» по решению режима Миклоша Хорти была закрыта почти на год, но даже ей неожиданно разрешили снова публиковаться. Известные писатели и литературные знаменитости, такие как Жигмонд Мориц и Лайош Кашшак, также проявили интерес к «делу Надьрева». И если Мориц постарался поглубже вникнуть в эту тему и взять интервью у широкого круга людей (хотя в конечном итоге написал по данному вопросу достаточно мало), то Кашшак, не считая необходимым тщательно изучить все относящееся к этой проблеме, не постеснялся просто регулярно высказывать свое собственное мнение, которое, по существу, отражало мнение практически каждого мадьяра из числа представителей среднего класса.

«Женщина всегда остается женщиной, несмотря ни на что, – писал он. – Она хочет не только хлеба, но и красивых платьев, чтобы привлечь внимание мужчин к своей неотразимой сексуальности. Каждая женщина, даже если она живет в величайшем убожестве, всегда хочет чувствовать себя победительницей. Женщины создают свои собственные законы, действительные только для членов их круга. Как правило, они не блещут умом и не обладают чувством ответственности. С другой стороны, они могут проявлять властность, потому что желают получить все, что им захочется. Культурные женщины в каком-то отношении поднялись выше этого, но женщины из деревенек [в районе Тисы] остались на таком низком уровне, что, если бы мы могли оценивать их желания и поступки по общим социальным законам, мы по праву назвали бы их представителями животного мира».

Однако венгерские акушерки проявили готовность оказать сопротивление тому, какими их изображали средства массовой информации. Газета «Киш Хирлап» опубликовала письмо к общественности, подписанное группой медсестер родовспоможения, которые были возмущены нападками в прессе на их профессию после скандала, вызванного «делом Надьрева». Женщины заявили, что родовспоможение уже давно перестало быть такой примитивной практикой, какой его старались представить журналисты. По утверждению акушерок, они теперь обеспечивают женщинам даже отдаленных деревень высококвалифицированный уход и предлагают им такие методы лечения, которые до последнего времени были недоступны и врачам.

По мнению Джека Маккормака, сложившаяся ситуация была похожа на средневековую драму. Если во время своей работы в Вене и на Балканах он писал статьи, разоблачавшие и обличавшие фашистов и сторонников коммунистической идеологии, то в Венгрии ему приходится изобличать женщин-отравительниц, которые, по его выражению, возродили в Европе мрачные традиции. Они напомнили ему об аристократическом испано-итальянском средневековом роде Борджиа, представители которого, чтобы устранять на своем пути всех неугодных, прибегали к любым средствам, включая мышьяк. Маккормак пришел к выводу, что женщин-отравительниц Венгерской равнины вполне можно назвать бедными, неграмотными членами провинциальной семьи Борджиа, и они заинтриговали его не меньше, чем прежние персонажи его нашумевших статей о балканском шпионе или румынском принце.

В последние дни Джек Маккормак вместе с Майком Фодором активно обсуждали вопрос о том, как жители такого, казалось бы, безмятежно-счастливого местечка могли проявить непреодолимую склонность к убийствам. Фодор родился в Будапеште, но у его семьи были деревенские корни, и он имел представление о том, как своенравная, непредсказуемая повитуха способна поставить всю деревню с ног на голову. Во время их дискуссий Фодор рассказывал Маккормаку удивительные и неправдоподобные истории, которые он слышал от своих деревенских родственников, о том, как у некоторых сельских знахарок прежних лет была загадочная традиция «обрубания мертвых ветвей генеалогических древ». Эти истории он излагал с едва уловимым сарказмом, и Маккормак не мог понять, верил ли в них сам Фодор, или же тому просто нравилась окружавшая их таинственность.

Что Маккормак знал наверняка, так это то, что события, происходившие на Венгерской равнине, подтвердили, что там уже несколько лет совершенно безнаказанно действовала одна из крупнейших в криминальной истории банда убийц.

* * *

Сольнок

Элегантно одетый мужчина держал на ладони в перчатке серебряное блюдо, которое было накрыто изысканной серебряной крышкой в форме купола и имело тонкую ручку, достаточно широкую, чтобы без труда снять крышку с блюда. Серебро было отполировано до зеркального блеска, в нем восхитительной рябью отражался черный смокинг официанта.

Тот стоял под приглушенным светом у входа в ресторан «Национальное казино». Неподалеку от него располагались столики с аристократами, окутанными дымом сигар и трубок и широко улыбавшимися от гордости за свои умные беседы. Метрдотель распахнул двери ресторана, и официант выскользнул на улицу. Он зажмурился от внезапного потока дневного света, затем грациозно и быстро спустился по устланной красной дорожкой лестнице на пыльный гравий улицы Горова.

В последние дни ежедневные обязанности официанта намного усложнились. Бо́льшую часть площади Кошута укрыли шатрами и навесами, на свободном пространстве рядом с улицей и вдоль пешеходных дорожек появилось множество киосков и ларьков. В городе открылась крупнейшая в Центральной Европе международная торговая ярмарка, и сюда приехали торговые представители из многих европейских городов: из Афин, Сараево, Софии, Мюнхена, даже из Лондона.

В связи с проведением международной ярмарки под ее секции была выделена вся территория первого городского района, а также значительная часть второго и третьего районов. Торговые представители с образцами своих товаров толпились и на открытых площадках, и в переходах между торговыми секциями, и даже во внутренних дворах магазинов. Многие торговые секции были оформлены в стиле бидермейер: в помещениях красовались изысканные зеркала, позолоченные ванны, коллекции духов и утонченных спиртных напитков. Были представлены всевозможные игрушки. Знатоки могли опробовать на набережной Франца-Иосифа, рядом со знаменитой городской галереей изобразительного искусства, мотоциклы «Модра». Нельзя было пройти и десяти метров, чтобы не наткнуться на мастера золотых или серебряных дел. Даже Национальный венгерский молочный кооператив оборудовал свой стенд. Официант не мог избавиться от впечатления, что вся суета, сумятица и веселье, которые обычно были сосредоточены в стенах ресторана «Национальное казино», теперь вырвались наружу, на улицы города.

Напротив площади Кошута, прямо перед зданием окружной администрации, стояли три черных автомобиля, таких же величественных и элегантных, как смокинг официанта. За рулем каждого из них сидел личный водитель. Они либо лениво перелистывали газеты, либо дремали, прикрыв глаза.

На площади Кошута и в прилегающих районах на всем чувствовалась печать международной торговой ярмарки, она не ощущалась лишь на узком периметре, очерченном вокруг зданий суда и тюрьмы. И именно сюда, как это ни странно, ежедневно в последнее время устремлялся официант.

Однако, когда он сегодня совсем уже было направился к своей цели за стенами ресторана, то обнаружил, что путь ему преградил автобус красно-вишневого цвета, который с грохотом остановился, чтобы забрать пассажиров. Официант сделал паузу, чтобы обдумать свой следующий шаг. Он чувствовал жар блюда, согревавший его ладонь, и видел, как по краю серебряной крышки образуется след влаги. Официант отошел от толпы пассажиров и поспешил обогнуть автобус по проезжей части. Для этого ему пришлось остановиться перед вереницей автомобилей и экипажей и вытянуть свободную руку, чтобы попросить их притормозить. Убедившись в том, что они откликнулись на его просьбу, он быстро пересек улицу Горова, слыша у самого своего уха тонкое позвякивание серебряного блюда.

Кронберг наблюдал за официантом из окна своего кабинета. Он видел, как тот обходил киоски, ларьки, тележки, время от времени поднимая блюдо высоко над головой, чтобы избежать столкновения. Прокурор видел, как тот, благополучно миновав все препятствия, прошел здание суда и зашагал дальше, пока не исчез на территории тюрьмы. В течение последних двух недель официант ежедневно доставлял еду в тюрьму, выполняя заказы Петры Джолджарт Варги.

Когда тюрьма была окончательно перестроена (кредиты Лиги Наций, наконец-то, поступили по назначению), ее вместимость, в основном за счет пристройки второго этажа, была увеличена с тридцати до семидесяти человек. Была увеличена также и тюремная кухня. Однако до последнего времени в здании тюрьмы редко содержалось одновременно больше дюжины осужденных, поэтому бо́льшая часть новой тюремной площади оставалась неиспользуемой.

Теперь же число заключенных почти вдвое превышало то количество, на которое тюрьма была рассчитана. Только по «делу Надьрева» было задержано сто женщин. И одной из проблем, возникших из-за внезапной перенаселенности тюрьмы, стала нехватка питания для заключенных. В начале месяца блюда для тюремной кухни стало поставлять кафе с сомнительной репутацией при отеле «Венгерский король», располагавшееся на площади, затем к нему присоединились и другие близлежащие рестораны, в том числе ресторан на улице Гарден, а также кафе, работавшее в здании окружной администрации. Но только для Петры ее блюда подавались каждый день прямо из ресторана «Национальное казино», самого изысканного заведения питания, какое только можно было найти в Сольноке. Петра сама полностью оплачивала свои заказы.

Кронберг весьма вдумчиво распорядился в отношении того, кого из заключенных можно было содержать в одной камере. Мару Фазекаш поместили вместе с еще двумя женщинами, одна из которых была жительницей Надьрева, а вторая – актрисой по имени Пироска из другого населенного пункта на Венгерской равнине, которую судили по делу о мошенничестве. Пироска уже сообщила следователям Кронберга о том, что успела рассказать ей Мара во время их долгих бесед. Та изложила ей несколько различных версий относительно того, что произошло при рождении маленького Иштвана, сына Анны Цер. Согласно первой версии, Мара тогда вообще не присутствовала при родах, поскольку лежала в больнице в Будапеште в связи с травмой ноги. Согласно другой версии, она присутствовала при рождении Иштвана, но только в качестве помощницы. Третья версия гласила, что она действительно сама приняла эти роды, однако ребенок уже был мертвым. Если верить ее словам, Анна, узнав о мертворождении, мрачно велела ей: «Убери отсюда этот труп!»

В то время как большинство женщин содержались по двое в камере, а некоторые, как Мара, имели сразу двух сокамерниц, некоторые заключенные по распоряжению Кронберга были изолированы, в том числе Петра и Кристина Чабай. Ни одна из них не призналась в убийстве своего мужа, а Кронберг по своему прокурорскому опыту хорошо знал, что одиночное заключение может подтолкнуть обвиняемого к признанию вины.

Наряду с этим ему было также известно, что порой могут сработать и другие схемы. Муж Петры потерял зрение во время войны, однако только после того, как его останки были эксгумированы и привезены для исследований в Будапешт, выяснилось, что он был первым венгерским военнослужащим, ослепшим в результате боевых действий. Кронберг понимал, как общественность отреагирует на этот факт, поэтому он, не теряя времени, передал эту информацию Барни, и вскоре она появилась на первых полосах всех газет во всех регионах страны.

Кроме того, прокуратура наняла местного психоаналитика, доктора Фельдмана, для проведения психологических обследований. Фельдман являлся последователем новаторских методов Зигмунда Фрейда, которые тот практиковал в Вене, и он принялся активно исследовать те сны, которые видели женщины из числа заключенных. Однако у тех были такие плохие условия содержания (в том числе и условия для сна), что многим вообще ничего не снилось или же они видели разрозненные клочки снов, после которых женщины чувствовали себя совершенно разбитыми. Тем не менее вскоре доктору Фельдману удалось узнать, что двум женщинам, помещенным в разные камеры, снился один и тот же постоянно повторяющийся сон. Одной из этих женщин была Роза Холиба.

В этом сне каждая из женщин шла по берегу Тисы, и земля под ее ногами была мягкой. Роза Холиба всегда держала во сне в своей руке кирпич, который она намеревалась использовать для постройки нового дома. Внезапно земля под ногами женщин начинала трястись и превращалась в зыбучий песок. Женщины утопали в нем и изо всех сил старались выкарабкаться на поверхность, задыхаясь от удушья. Проснувшись после такого сна, обе женщины с трудом переводили дыхание.

Кронберг понятия не имел, что ему делать с этими снами. Он предпочитал оставить их толкование на усмотрение доктора Фельдмана. Его мало беспокоили души и психика заключенных женщин. Его собственный сон был безмятежен, если только не считать растущего беспокойства прокурора из-за Анны Цер.

Каждый вторник и пятницу в тюрьме был день посещений. Посетителей всякий раз оказывалось очень много, и значительная часть желающих повидать заключенных была вынуждена ждать за воротами тюрьмы, пока им разрешат войти. Кронберг часто мог видеть длинную очередь, тянувшуюся со стороны железнодорожного вокзала. Посетители несли с собой корзины с едой, чистыми платьями и нижним бельем. Франклин не пропускал ни один из дней посещений, добросовестно совершая поездку в тюрьму каждый вторник и каждую пятницу. Обычно он приезжал на экипаже Марицы накануне вечером и останавливался в отеле неподалеку от тюрьмы.

Единственно возможный способ обеспечить прием такого количества людей заключался в том, чтобы разместить посетителей и заключенных, к которым пришли их родственники, на тюремном дворе. Выявились определенные проблемы, связанные с тем, что некоторые посетители пытались снабдить заключенных фляжками с алкоголем. Еще более острая проблема заключалась в попытках обвиняемых тайно передать своим родственникам записки, в которых объяснялось, как можно обеспечить им алиби. Эти записки царапались на клочках бумаги кусками ржавчины, которая отваливалась от труб, проходивших вдоль стен тюремных камер. Однако такие попытки пресекались надзирателями, которые специально выделялись для поддержания порядка.

Кронберг завел привычку практически ежедневно перед своим обеденным перерывом заходить в тюрьму, чтобы переговорить с ее начальником по различным актуальным вопросам. В дни посещений того можно было застать в это время только на тюремном дворе, поэтому прокурор присоединялся к нему там на несколько минут. В один из дней, зайдя в очередной раз на тюремный двор, Кронберг обратил внимание на грубое поведение Лайоша Цера. Тот кричал во все горло, и его утробный, словно из бочки, голос разносился по всему двору, заглушая разговоры собравшихся:

– И как, черт возьми, мне теперь быть?! Что прикажешь мне делать?!

Кронберг прервал разговор с начальником тюрьмы и оглянулся, чтобы понять, кому предназначался этот крик, – и увидел Анну, присевшую на корточки, на которую грозно надвигался Лайош.

– Ты просто идиотка! Ты грязная шлюха! Ты даже не знаешь, черт возьми, как тебе выбраться отсюда!

Только позже стало известно, что единственной причиной, по которой Лайош в тот день, в первый и в последний раз, пришел в тюрьму, было его желание потребовать у Анны, чтобы та вернулась домой и позаботилась о детях. Некоторое время назад Анна уже направила официальную просьбу об освобождении ее под залог, но дело стояло на месте.

Кронберг велел вывести Лайоша из тюрьмы и больше не пускать его сюда.

Несколько недель спустя, ясным осенним днем, Анна, оставшись на какое-то время одна в своей камере, повязала на шею платок и прикрепила его к батарее отопления под потолком. Скрестив руки под мышками, она заскользила вниз, вниз, все дальше вниз – и повисла на своем платке. У нее почти остановилось дыхание, когда в камере появился надзиратель, который бросился к ней.

* * *

Когда Кронберг увидел, что кортеж автомобилей представительского класса, наконец, отъехал от здания окружной администрации, день уже близился к концу. Состоявшаяся встреча была на гораздо более высоком уровне, чем его ранг окружного прокурора, но имела к нему самое непосредственное отношение. Кронберг в течение нескольких часов инструктировал председателя окружного Королевского суда, чтобы подготовить того к встрече с губернатором Алмаши и регентом Хорти, поскольку именно председатель окружного суда, а не прокурор Кронберг, должен был представить весомые аргументы в пользу того, чтобы «дело Надьрева» расследовалось прокуратурой Сольнока.

Этот день, без сомнения, был для Кронберга самым важным с тех пор, как началось расследование по делу деревенских отравительниц. Впервые в карьере прокурора очень многое зависело от массы случайностей.

Провожая взглядом отъезжавший кортеж, Кронберг еще раз постарался вспомнить все те шаги, которые он предпринял с момента появления информации о первом убийстве. Он мысленно составил хронологию всех событий. Мог ли он допустить какие-нибудь оплошности? Остались ли где-либо поводы для сомнений? Можно ли было оспорить его аргументы и привести доводы в пользу того, чтобы передать «дело Надьрева» прокурору в Будапеште? Окружной суд все еще находился под критикой общественности, которая обвиняла его в провале «дела Холибы», и на этом фоне столичная прокуратура пыталась доказать, что гораздо лучше Сольнока справится с расследованием «дела Надьрева». Сегодня председатель окружного суда боролся за то, чтобы сохранить за Сольноком право на это расследование.

Ранее в тот же день Кронберг также предпринял аналогичные шаги, использовав для этого свой административный ресурс.

* * *

Утром того же дня

Барни стоял на каменистом возвышении речного берега, по краю которого пролегала тропинка. Бо́льшую часть утра он провел, прислонившись к дереву, с блокнотом в руке и низко надвинутой на голову шляпой, чтобы солнце не било в глаза.

Когда ему становилось скучно, он делал зарисовку местности, давая на полях некоторые пояснения, которые перемежал рисунками деревьев и кустарников, находившихся в поле его зрения. Барни зарисовал крупный причал, находившийся дальше по течению, и его портовые сооружения, где с судов разгружались товары. На западе города, вокруг железнодорожного вокзала, располагались различные предприятия, образуя нечто вроде небольшого королевства: сахарный, кирпичный, уксусный заводы, завод по производству льда, предприятие по изготовлению запчастей для железнодорожного транспорта, завод пишущих машинок «ремингтон», текстильные фабрики, лесопилки, бумажные фабрики. К заводским трубам Барни пририсовал вырывавшиеся из них клубы дыма.

Журналист обратил внимание на парней из самого бедного городского района Табан, которые, чтобы заработать, уже несколько часов подряд перетаскивали строительный камень по крутой части берега с судов на основную дорогу. Они работали примерно в полукилометре от того места, где он стоял возле находившего ближе по течению старого, обшарпанного пирса. Когда парни возвращались на судно за новым грузом, они неслись изо всех сил, и их голоса во время этого короткого отдыха были беззаботными, как у певчих птиц.

Барни сунул руку в карман жилета, который был заполнен просыпанным табаком и небольшими клочками бумаги, и выудил оттуда свои много повидавшие карманные часы. Их задняя стенка была поцарапана, а на лицевой стороне на стекле виднелась небольшая трещина. Журналист прикрыл часы ладонью, чтобы яркий солнечный свет не отражался ему в глаза: было несколько минут одиннадцатого.

Кронберг, как всегда, заранее предупредил его о том, что могло представлять интерес для репортера, и Барни, по своему обыкновению, пришел туда, где ожидалось событие, довольно рано. Он был уверен, что правильно рассчитал время, но лодка жандармерии пока не появлялась. Однако не успел Барни положить часы обратно в карман, как он увидел, что она показалась из-за поворота реки.

Лодка медленно подошла к старому пирсу. Барни видел, как за ней тянулся световой след. Жандарм на носу лодки наклонился вперед и накинул швартовный конец петлей на кнехт на причале. Когда лодка подплыла вплотную и глухо стукнулась о причал, жандарм сразу же выскочил из нее, чтобы выбрать слабину швартовного конца.

Женщины медленно выбрались из лодки, похожие в своих черных одеждах на фигуры, нарисованные углем на фоне голубого неба. Они смотрели на берег, щурясь на солнце, пока двое жандармов забирали из лодки свои шлемы с плюмажами и штыки.

За последние недели подобных перевозок было достаточно много, но тетушку Жужи в Сольнок так и не доставили.

Барни наблюдал за тем, как женщины начали карабкаться по крутому берегу, перепрыгивая с камня на камень и хватаясь за низкие ветки деревьев, чтобы подтянуться вверх и не сползти обратно к причалу. Этот крутой склон предназначался для любителей рыбалки на удочку и босиком, а не для женщин средних лет в длинных платьях и башмаках с коваными гвоздями.

Барни услышал какой-то шум у себя за спиной и, оглянувшись, увидел группу репортеров, которая неслась в его сторону, судя по всему, направляясь к большому причалу. Он присел на корточки так низко, как только мог, притиснулся к стволу дерева, стараясь, чтобы его не заметили, и прижал блокнот к груди. Барни слышал, как шаги его собратьев по перу становились все громче и громче, со стороны это было похоже на массовое паническое бегство. Репортеры промчалась мимо старого рыбацкого причала, не заметив ни его, ни лодки жандармерии. Барни рассмеялся про себя.

До сих пор Кронберг сообщал прессе все, о чем он хотел ее проинформировать, только через Барни. До сих пор все, что было опубликовано на тему о «деле Надьрева», первым писал Барни. Однако на этот раз прокурор сменил тактику. Кронберг хотел, чтобы на этот раз в воздухе кружила плотная стая газетных стервятников, а банда отравительниц из числа «ворон» оказалась на всеобщем обозрении.

Барни позабавило то, что все репортеры ринулись к большой пристани, предполагая, что обвиняемых женщин будут высаживать именно там. Осознав свою ошибку, они тут же повернули назад.

«Вороны» все еще пытались выбраться на берег, когда репортеры начали спускаться вниз навстречу им. Журналисты, спотыкаясь, скользили по крутому склону, одновременно выкрикивая свои вопросы, которые заглушались ветром. Барни показалось, что они были похожи на группу детишек, наперегонки участвовавших в школьном забеге.

Когда репортеры приблизилась, жандармы бросились к ним наперерез, каждый держа одну руку на шлеме, а другую на винтовке, пристегнутой сбоку к ремню:

Всем тихо! Никаких вопросов!!

После этого жандармы велели репортерам отойти, и те поспешно повиновались.

Когда обвиняемые, наконец, взобрались на береговую насыпь и добрались до ближайшего городского переулка, жандармы выстроили их гуськом и заняли места с обеих сторон. Вереница репортеров потянулась за колонной женщин, словно хаотично полоскавшийся в воздухе хвост воздушного змея.

Кронберг проинструктировал жандармов, чтобы те следовали с заключенными не кратчайшим путем, как обычно (вдоль реки, а затем прямиком до тюрьмы по улице Гарден или по параллельной ей улице), а извилистым маршрутом через центр города.

Подошва на старых ботинках Барни почти стерлась, и он чувствовал камни под своими ногами так, словно шел в одних носках. По этой причине он невольно обратил внимание на изношенные ботинки женщин впереди него: на рваные шнурки, потрескавшуюся кожу, латаные-перелатанные подошвы.

Долгое время Барни не слышал ничего, кроме хруста камней под ногами колонны женщин. Ему пришла в голову мысль, что эту сцену можно было бы назвать «приближающаяся смерть» или же чуть более цветисто: «Пробудившаяся смерть совершает свою утреннюю прогулку».

Он оглянулся: хвост воздушного змея стал заметно длиннее. За последним из репортеров к процессии присоединилась разрозненная группа подростков.

По мере того как арестованные женщины медленно продвигались вперед, на них стали все больше обращать внимание различные зеваки. Вот прачка со скрипом открыла окно своего заведения и высунулась наружу, чтобы рассмотреть все получше, вот священник, вышедший на прогулку со своей собакой, вынужден успокаивать свое животное, которое, почуяв запах драмы, принялась истошно лаять, а вот мальчик-посыльный остановил свой велосипед, чтобы поглазеть на чудну́ю для него процессию.

Вскоре почти в каждом дверном проеме начали появляться торговцы, цирюльники, повара, банкиры, ювелиры, художники, юристы, которые с немалым удивлением наблюдали за мрачным шествием по улицам их города. Когда «вороны» проходили мимо одного из кафе на углу, посетители, сидевшие снаружи на веранде, принялись улюлюкать и освистывать их, а уборщица кафе бросила в них свою метлу, словно копье (один из жандармов наклонился, поднял с земли эту метлу и вернул ее).

Когда жандармы прибыли со своими подопечными к границе международной торговой ярмарки, они ненадолго остановились, чтобы обсудить, как им следует действовать дальше. В результате они решили провести колонну «ворон» вокруг рядов брезентовых тентов и временных деревянных киосков, а затем направиться по центральному проходу ярмарки. Посетители ярмарки пристально смотрели на колонну женщин, некоторые из них выкрикивали в их адрес ругательства и плевались в их сторону.

Колонна вышла на улицу Габора Бароша. Репортеры продолжали следовать за женщинами, к ним постоянно присоединялись все новые и новые зеваки, которые были полны решимости принять участие в этом шествии до самого его завершения. Находившиеся в самом хвосте этой процессии не могли даже разглядеть шедших впереди женщин, они просто следовали за украшенными пышными перьями шлемами жандармов, словно те служили им своеобразным маяком.

Барни занял удобное место непосредственно за последней «вороной» в веренице женщин. За время шествия он успел хорошо изучить ее шаркающую походку, округлый изгиб ее плеч. По легким движениям ее головы он понял, что ругательства и брань в адрес женщин коробят ее и вынуждают ее мучительно переживать.

Темп шествия был умышленно медленным. Барни подсчитал, что за более чем час они преодолели гораздо меньше километра. В какой-то момент жандармы остановили процессию, чтобы они могли ответить на вопросы мэра города, который специально для этого случая заранее занял место на пути следования колонны.

В конце улицы Габора Бароша возле киоска с фруктовыми напитками собралась еще одна группа репортеров, освещавших другое мероприятие. Один из этих репортеров, стоявший с краю и отличавшийся низким ростом, привстал на цыпочки и энергично замахал рукой, умоляя и своих коллег, и толпу перед ним расступиться, чтобы он тоже мог посмотреть на происходившее.

Именно теперь все кусочки мозаики сложились.

Барни с незапамятных времен являлся другом Тибора Поля, одного из самых известных в Центральной Европе венгерских художников, которого хорошо знала вся страна. Барни часто писал про него. Кронберг также познакомился с ним на городской галерее изобразительного искусства Сольнока, на которой выставлялись картины известных художников со всей Европы. Кронберг сам был художником-любителем и часто посещал эту галерею. Барни нисколько не удивился, увидев сейчас Тибора Поля. Напротив, он ожидал этого. Теперь, когда толпа репортеров и зевак расступилась, Барни мог видеть, как художник пробует ананасовый сироп вместе с регентом Хорти, которого окружали губернатор и председатель окружного суда. Вся эта ситуация была инсценирована Кронбергом и Тибором Поля.

Жандармы медленно, нарочито неторопливо провели своих подопечных мимо регента. Насмешки собравшейся толпы в адрес «ворон» становились все громче, они прекратились лишь тогда, когда женщины скрылись за воротами тюрьмы.

В течение ближайших нескольких дней Кронберг освободил почти половину задержанных и проведенных по улицам Сольнока женщин. Они потребовались ему лишь для того, чтобы доказать регенту Хорти активность окружной прокуратуры и свою компетентность.

Кронберг искренне сожалел лишь о том, что не смог отдать под суд тетушку Жужи. Однако к этому времени у него находились под стражей почти все остальные подозреваемые, которых он намеревался судить, и речь шла в первую очередь о Лидии, сестре тетушки Жужи, и о ее подруге Розе Холиба.

Такого результата могло бы и не получиться, если бы Кронбергу не помог его человек в Надьреве, офицер Барток, у которого, как оказалось, были свои собственные методы работы.