Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 252 страниц)

Глава 48

Я занимался в своей комнате, когда со второго этажа донесся какой-то шум.

– Полукровка, тебе звонят! – позвал Би Эй. – Похоже, твоя новая подружка. Она, кажется, крепкий орешек!

Я знал, что это не может быть Молли. Она сказала, что не станет звонить, пока я не пообещаю вести себя лучше и не соглашусь познакомить ее с отцом. Было бы куда проще, откажись она от меня.

Я подбежал к телефону, едва не столкнувшись с еще одним соседом, выходившим в полотенце из ванной.

– Алло, – сказал я в трубку, – это Дэвид Кроу.

– Ты не знаешь, где Терстон?

Это была Каролина. Ее прокуренный голос дрожал от волнения.

Я вспомнил тот первый и последний раз, когда видел ее. Они с отцом заехали за мной по дороге на рождественский ужин в доме Моны – самый ужасный, на каком мне приходилось присутствовать. Каролина тем временем сидела за стойкой в кафе неподалеку и дожидалась нас.

Выглядела она как дешевая проститутка из бара в Гэллапе – у меня челюсть отвисла при взгляде на нее. Она вырядилась в белую блузку, туго обтягивавшую все ее округлости, и розовую юбку, такую короткую, что выглядывало белье. Можно было подумать, что вместо подводки для глаз она воспользовалась куском угля, а губы измазала в ярко-розовой глазури от пончиков. От едкого аромата ее дешевых духов у меня заслезились глаза.

– В этот раз он пропал на целых шесть дней, – продолжала Каролина. – Я беспокоюсь.

– Что значит «в этот раз»?

– Он часто ездит в Западную Виргинию. Они с другими парнями что-то прячут на складе, а потом кому-то там продают. Я слышала, как он угрожал кому-то по телефону, мол, если его надуют, он всех поубивает. Так надолго он никогда не пропадал.

Мона год назад рассказывала мне что-то в этом роде, в том числе и об угрозах убийства.

– Я не знаю, где он, но если что-нибудь услышу, я тебе позвоню.

– Мне надо сказать тебе еще кое-что. Нам кто-то звонит, дышит и вешает трубку.

Отец никогда не пропадал так надолго, и никто не звонил ему домой, чтобы напугать, – по крайней мере, на моей памяти.

Что я мог сказать девятнадцатилетней дурочке, связавшейся с сорокасемилетним мужчиной, который хвастается тем, сколько убийств совершил и как ловко замел следы?

– Подождем до середины недели, – ответил я. – Если к тому времени вестей от него не будет, звони мне. Но я уверен, с ним все в порядке.

Два дня спустя Каролина позвонила сказать, что отец вернулся, и я решил с ним поговорить.

– Каролина беспокоилась, – начал я. – Где ты был?

– Не твое дело. Я должен отомстить за то, как обошлась со мной жизнь. Это же несправедливо! Моя мать убила моего отца. У меня не было еды, я не ходил в школу. Меня лишили нормальной жизни. Работать приходилось до седьмого пота. Все меня ненавидели за то, что я чероки. Вся моя жизнь – сплошная несправедливость. Кстати, а тебе-то до этого что? С чего ты решил мной поинтересоваться?

Вот оно. Большая ложь.

– А тебе не приходило в голову, что тебя могут посадить в тюрьму или даже убить?

– Ничего со мной не случится. В следующий раз, если Каролина позвонит, просто скажи, что ты не в курсе. Ты ведь и так не особо интересуешься моими делами. От тебя только и слышишь, что про твою команду по бегу, твое паршивое братство да про уроки.

Телефон замолчал.

Месяц спустя, когда я вернулся домой из гольф-клуба, Каролина позвонила снова.

– Т-твоему отцу нужна помощь! – истерично рыдала она в трубку, всхлипывая и заикаясь. – Т-ты должен поехать в Уилинг, в Западной Виргинии. Его преследуют. Кое-что… что-то произошло с одним из них, очень плохое. Тебе надо выезжать прямо сейчас. Он говорит, ты можешь добраться часов за пять.

– И что мне делать, когда я доеду?

– На въезде в город есть большая площадка для грузовиков. Он говорит, ее никак не пропустишь. Она одна на десять миль. Подойди к телефону-автомату и позвони по этому номеру.

Она продиктовала номер, и я нацарапал его на чеке из «Севен-Элевен», который нашел в кармане брюк.

– Скорей!

Каролина бросила трубку.

Я схватил куртку и помчался по шоссе на своем стареньком «Рамблере». Мысли вихрем проносились у меня в голове. В кои-то веки мне представилась возможность вырваться из отцовской хватки. Но я не могу бросить его, хоть он и способен меня погубить – и очень скоро. Может, я такой же, как мама или Мона – и, как выяснилось, Каролина. Уж точно я не храбрей их.

Все время, что он совершал свои грабительские вылазки, я стоял на стреме. Господи, да еще до того, подслушивая под дверью, я представлял себе, как отговариваю его совершать очередное безумство. Я давно мог избавиться от него и от всех этих волнений, но где я сейчас – мчусь как сумасшедший к нему по дороге.

Я свернул на трассу 1, ведущую мимо Колледж-Парка. Я плохо ориентировался по карте, особенно на ходу, поэтому предпочел остановиться и записать свой маршрут. Руки у меня тряслись, я начинал заново несколько раз. Это заняло почти двадцать минут, но я хотя бы был уверен, что не заблужусь.

В свете закатного солнца я выехал на I-70 Вест, говоря себе, что отцу я нужен. Я важен для него – по крайней мере, в этот момент. Может, его еще можно спасти. Но он жестокий и злой. Он нисколько не изменился с тех пор, как освободился из тюрьмы. И единственное, чего я добьюсь, – это помогу ему совершить еще преступления, может, даже убийства. Внутри у меня все сжималось. Я чувствовал себя тем маленьким испуганным мальчишкой под снегом, которому говорят, что он должен избавиться от собственной матери.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я увидел впереди знак «Добро пожаловать в Уилинг». Стоянка грузовиков светилась в ночи, словно маяк. Тяжеловозы заезжали и выезжали, остальные машины проносились мимо. На краю стоянки я заметил ряд телефонов-автоматов – все пустые. Я вытащил из кармана клочок бумаги с телефонным номером и испугался, что перепутал цифры. Когда я нервничал, дислексия сказывалась сильнее.

Но отец тут же взял трубку и сказал, что находится примерно в миле от меня. Мне надо проехать мимо заправки, свернуть на двухрядное шоссе, а потом на проселок. Я подумал, что это, кажется, гораздо дальше, чем в миле от стоянки.

Петляя между брошенными машинами и грудами мусора, я наконец подъехал к заброшенному дому с выбитым окном и просевшим крылечком. Отец выскочил из двери и замахал руками перед моим капотом. Я еще не успел затормозить, а он уже запрыгнул внутрь и швырнул на заднее сиденье вещмешок. Тот упал с громким стуком. Отец велел мне выезжать со двора и следовать за парнями на «Шевроле», дожидавшимися на улице.

– Слишком близко не подъезжай, – наставлял меня он. – Двигайся медленно, гляди, нет ли чего подозрительного – других машин или постороннего шума. В общем, ты знаешь, что делать.

Я выехал назад на дорогу и остановился.

– Что ты натворил?

Я включил в кабине свет и вгляделся в лицо отца. Оно было в крови – как и рубашка, и брюки цвета хаки. Я посмотрел на заднее сиденье.

– Что это за мешок?

На нем тоже виднелись пятна крови.

Мгновение отец смотрел на меня; глаза его пучились, а губы шевелились, словно он не мог решить, что делать дальше.

– Заткнись и открой чертов багажник. У нас нет времени на глупости.

Пока я наблюдал, как он перекладывает в багажник вещмешок, по коже у меня бежал то озноб, то жар. Пот выступил на лбу, потом и белье тоже взмокло.

– Во что ты меня втянул? – спросил я, захлопывая крышку.

– Ты не хочешь этого знать, так что не спрашивай. Ты не хочешь знать, что я сделал, так что про это тоже не спрашивай. Просто делай, что я тебе говорю, и мы очень скоро окажемся дома.

Отец подошел к водителю машины, стоявшей на дороге перед нами. Я заметил еще одного человека на пассажирском сиденье, но рассмотреть обоих подробнее не сумел. Еще никогда в жизни я так не радовался темноте.

Когда отец сел обратно, «Шевроле» тронулся с места и затрясся впереди нас по ухабистому проселку. Я все время высматривал в зеркале заднего вида, нет ли за нами погони, и сердце колотилось у меня в ушах. Довольно скоро мы свернули направо, на еще один проселок, где деревья стояли так тесно, что их ветки царапали нам борта.

Отец завозился на своем сиденье, бормоча себе под нос. Я чувствовал запах его пота. Запрокинув голову, он потер себе лоб, словно пытаясь очистить пятно, а потом крепко сжал руки.

– Никто не должен узнать, что было в багажнике той машины, – предупредил меня он. – Ты меня понимаешь, сукин ты сын?

Если полиция нас остановит, им хватит одного взгляда на отца, чтобы отправить нас в тюрьму. Моя жизнь будет кончена. Сколько лет дают за такое?

Спустя полмили деревья стали реже, сменившись кустами. «Шевроле» остановился перед каким-то заброшенным зданием. В темноте мне был виден лишь его прямоугольный силуэт.

– Слушай внимательно, – заговорил отец. – Если что-то покажется тебе подозрительным – машина подъедет или кто-то пройдет, – моргни фарами три раза. Ты знаешь, чего я от тебя хочу. Нам надо каких-то пятнадцать минут, чтобы со всем закончить.

Двое мужчин вылезли из «Шевроле» и открыли багажник. Отец светил им фонариком; они вытащили оттуда мертвое тело, завернутое в черную пленку. Длиной футов в шесть, оно казалось очень неповоротливым; им стоило большого труда протащить его через густой кустарник. Отец достал из багажника две лопаты и последовал за ними.

В груди у меня похолодело. Я открыл дверь «Рамблера», и меня вырвало – в точности как тогда, когда я увидел обезглавленный труп неподалеку от «Навахо-Инн». Трясясь всем телом, я каждую секунду поворачивал голову, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Что случится, если кто-нибудь появится? Мы же тут совсем одни.

Не пройдя и сотни футов, те трое разделились: один стал светить фонариком, а двое других копать. Я не мог разглядеть, который из них мой отец. Они менялись местами, но двое всегда копали, а один держал фонарь.

Когда они вышли из кустов, то побросали лопаты обратно в багажник. Двое уселись в «Шевроле», а отец поспешил к моей машине.

– Езжай, только не слишком быстро, – приказал он.

Дорога была такая узкая, что я с трудом развернулся и едва не угодил одним колесом в канаву. «Шевроле» следовал за нами до конца проселка. Отец сказал мне сворачивать направо и выезжать на главное шоссе. Те двое при первой возможности свернули налево, и вскоре огни их фар растаяли в темноте.

Долгое время мы ехали молча. Я продолжал дрожать и обливаться потом; даже ладони у меня стали скользкими. Внезапно отец ткнул пальцем в закусочную на обочине дороги:

– Гляди, надо заехать перекусить!

Девушка в окошке не обратила на нас никакого внимания – просто приняла заказ и сунула мне пакет с едой и напитками. Отец вытащил свой бургер и жареную картошку и принялся с аппетитом есть, словно закапывать трупы было для него обычным делом. Я не мог проглотить ни кусочка.

Выехав обратно на шоссе, я спросил:

– Ты что, убил кого-то?

Ответ был очевиден, но я хотел услышать это от него.

– Тебе-то какая разница?

– Большая, потому что если убил, то я знаю о преступлении и потому тоже виновен, как и ты. А еще я помог тебе спрятать труп и скрыться.

– Тебя этому научили на твоих идиотских лекциях в университете, да? Выглядит так, будто ты понимаешь, о чем говоришь. Но на самом деле ни черта ты не понимаешь в реальной жизни, мальчишка.

– Не надо учиться в университете, чтобы знать, что такое убийство и что такое соучастие в нем.

Руки у меня ныли от того, с какой силой я сжимал руль, а в голове звенело, словно меня ударили.

Он никогда не отвечал на вопросы прямо, не пытаясь в чем-нибудь меня обвинить. И это всегда срабатывало. До настоящего момента.

– Так ты убил или нет?

– Я тебе давно говорил, мир несправедливый. Настоящие убийцы – это полицейские и правительство.

– О чем ты вообще? Убийство есть убийство!

– Брось эту напыщенную чушь! Худшие убийцы в мире сидят на должностях, о которых ты можешь только мечтать. Любой заключенный в Сан-Квентине лучше охранников, которые его там держат. Законные убийцы куда опасней, чем незаконные. И чтобы ты знал – никто не совершает добрых поступков, если не ждет платы за них. Никто никого не любит. Добро пожаловать в реальный мир! Люди изображают любовь по самым разным причинам – ради секса, денег или безопасности. Любовь, как и религия, это сказочка для идиотов.

– Неужели твой мир правда такой ужасный?

– Да, и твой тоже.

Нет, мой мир был совсем другим.

– А как насчет людей, которые делают добрые дела и не ждут за это благодарности?

– Ты дурак, если считаешь, что они ничего не ждут. Никто никому не станет помогать за просто так.

– Серьезно? И что полагается за помощь в сокрытии убийства?

Остаток пути мы проехали в молчании и подрулили к отцовскому дому уже за полночь. Я открыл багажник, и отец вытащил оттуда окровавленный вещмешок. Как отреагирует Каролина, когда он войдет в дверь?

Собрав все свое мужество в кулак и пытаясь унять дрожь, я поглядел отцу в лицо в свете уличных фонарей.

– Отец, я никогда больше не совершу ничего незаконного или аморального ради тебя. Если бы сегодня нас поймали, вся моя жизнь пошла бы прахом.

– Если ты мне понадобишься, я тебе позвоню и ты примчишься, как обычно.

– Нет.

– Черт побери, да!

Глядя, как он идет к дому, я дал себе торжественную клятву – я посвящу свою жизнь тому, чтобы доказать, как он ошибся на мой счет. Я стану его полной противоположностью.

Часть пятая. Кэпитол-Хилл, 1975

Мой отец в день освобождения из тюрьмы Сан-Квентин, 1951.

Глава 49

За несколько лет, что я подрабатывал кэдди в гольф-клубе «Бёрнинг-Три», мне выпало повстречаться со многими сенаторами, президентами, послами и генералами, и я ловил каждое их слово. Приближался выпускной, и я надеялся, что мне удастся устроиться на работу у одного из них.

Благодаря близости к сильным мира сего передо мной открылось окно в мир, никак не связанный с моей личной ситуацией. Я начал много читать о Конгрессе, а в университете записался на курс политологии. Уже в первый свой год в колледже я не только прочитывал всю литературу по спискам и много дополнительных книг, но проглатывал также «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал» и другие издания, связанные с политикой.

Профессия, некогда казавшаяся мне бесполезной, теперь очень привлекала меня. Я стал понимать, что навахо оказались жертвами несправедливой политической системы, а те, кто пытался им помочь, просто не представляли, как это сделать. Эти несведущие «слуги народа» напоминали мне жителей Восточного побережья, которые приезжали в резервацию, чтобы проникнуться истинным индейским духом, прикоснуться к Матери-Земле и Отцу-Небу, но оказывалось, что навахо живут в нищете, какую ожидаешь видеть разве что в странах третьего мира, и без всякой надежды на будущее. Они торопились оттуда уехать и никогда больше не возвращались.

Я рос в ненависти к Бюро по делам индейцев. Бюрократы контролировали все аспекты жизни навахо, отобрав у них свободу под тем предлогом, что лучше знают, как позаботиться о них. На самом деле все было наоборот. Наверняка существовал какой-то способ все исправить.

Больше всего тут повлиял на меня мистер Эшкрофт. Во время наших долгих вечерних бесед на индейском рынке он рассказывал мне о навахо: как их перебили, словно скот, во время Долгого пути – я уже знал об этом от Эвелин. Он говорил, что, когда навахо разрешили вернуться на их священные земли, правительство отобрало у них овец, главный источник дохода, и сожгло в ямах, а индейцы стояли вокруг и плакали. БДИ утверждало, что от овец пришлось избавиться, чтобы избежать эрозии почвы, но на самом деле следовало просто отдать навахо их законную территорию, и проблема решилась бы сама собой.

Белое правительство отняло у навахо средства к существованию и человеческое достоинство, дав взамен лишь пособия да безработицу.

– Будь осторожен с тем, что тебе дается, – говорил мистер Эшкрофт. – Именно так ты попадаешь в зависимость от своих хозяев.

Он был совершенно прав. Его рассказы помогли мне понять, почему у индейцев всегда такие печальные лица. Законы нисколько не помогали народу навахо.

Другим вопиющим примером лицемерия на государственном уровне было регулирование употребления алкоголя. Политики и бюрократы делали вид, что борются с алкоголизмом, но в то же время несовершеннолетние в резервациях потребляли спиртное наравне с взрослыми. Для них были готовы тюремные камеры и фургоны, подбиравшие пьяных на улице. Но потом их выпускали – как раз вовремя, чтобы мы с Сэмом забросали их «вишневыми бомбами». Как говорил отец, «половина докторов наук в Америке изучает алкоголизм у индейцев, но ничего не меняется, потому что никому нет дела. Правительству нужны только доходы от налогов».

Складывалось впечатление, что от вмешательства государства становится только хуже. Я хотел это изменить.

В мае 1975 года, в возрасте двадцати двух лет, я закончил Университет Мэриленда. Я намеренно не пригласил никого на церемонию, опасаясь, что отец опять закатит сцену – может, даже явится вместе с Каролиной. Лонни пришла, хоть я и не говорил ей, где состоится вручение дипломов. Она крепко меня обняла и подарила роскошную ручку «Кросс» в красивой коробке.

– Я горжусь тобой, Дэвид, – сказала сестра.

Я отклонил ее приглашение на ужин, сказав, что работаю вечером в гольф-клубе.

После того как Лонни уехала, я еще долго стоял на газоне перед Коул-Филд-Хаусом, возле футбольного поля. С тяжелым сердцем я смотрел на своих однокашников в мантиях и шапочках, в окружении родных. Молли, которая в тот день тоже получила диплом, заметила меня в толпе, подбежала, встала на цыпочки и поцеловала. На мгновение я почувствовал себя счастливым.

После того как я помог отцу спрятать труп, я старался не разговаривать с ней и всячески ее избегал. Но она не сдавалась. Взяв за руку, она подвела меня к своей семье и познакомила с братом и сестрой. Ее мама пригласила меня на ужин, постаравшись преподнести все так, будто она не знает, что больше мне некуда идти.

– Хм… спасибо, – ответил я. – Но нет, не получится.

Я оборвал разговор и отошел в сторону, смешавшись с толпой. Молли последовала за мной. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы ее родные нас не слышали, она сказала:

– Мне жаль тебя, Дэвид.

В ее ласковых глазах промелькнуло разочарование.

– Я люблю тебя, но ты никого к себе не подпускаешь. Позволь мне узнать тебя настоящего, и ты удивишься, потому что я не перестану тебя любить.

– Это невозможно. Я не заслуживаю твоей любви, хотя очень люблю тебя. Наверняка ты найдешь кого-то лучше меня.

И я ушел от Молли – в последний раз. Мне нечего было ей предложить.

На парковке перед общежитием братства я ненадолго задержался, глядя на особняк, служивший мне домом последние три года. Потом уселся в «Рамблер», где лежала моя одежда и немногочисленные пожитки, легко уместившиеся в багажнике и на заднем сиденье. Я мог остаться и ночевать в пустом здании все лето, если потребуется, но остальные члены братства уже разъехались.

В гольф-клубе в тот вечер я обслуживал партию из восемнадцати лунок с четырьмя игроками. Видимо, я выглядел совсем потерянным, потому что после игры один из них, седоволосый и представительный, спросил:

– Молодой человек, что у вас случилось?

– Несколько часов назад я получил диплом университета Мэриленда.

Я попытался придать голосу уверенности, но едва выдавил эти слова.

– Так почему же вы не отмечаете это потрясающее событие со своей семьей?

Я опустил глаза.

– Они не смогли приехать.

– Очень жаль!

И он протянул мне двадцатидолларовую бумажку.

Через несколько дней после выпуска я снял себе крошечную дешевую квартирку и снова стал работать на стройке. Каждое утро я пробегал десять миль, чтобы не потерять форму. Как только мне удалось скопить достаточно денег на костюм и строгие ботинки, я начал искать себе должность начального уровня на Капитолийском холме. Я планировал устроиться на работу к кому-нибудь из членов Конгресса, но конкуренция была жесткой – большинство моих соперников закончили университеты из Лиги Плюща, прошли престижные стажировки и обладали связями, открывающими любые двери. Меня же никто не хотел нанимать.

Потом, одним сентябрьским утром, мне вдруг позвонил отец.

– Если сейчас же поедешь в Библиотеку Конгресса, получишь должность младшего секретаря в почтовом отделении.

Каким-то неведомым образом отец годы назад свел знакомство с сыном сенатора от Нью-Мехико Джо Монтойи и проводил много времени у сенатора дома. Когда он узнал, что поведение сынка внушает Монтойе опасения, то, как обычно, воспользовался ситуацией: отец пообещал, что не допустит упоминаний о проделках того в прессе, если сенатор устроит его на работу в Комитет по окружающей среде и общественным проектам. Только мой отец мог, начав с тюрьмы строгого режима, дослужиться до престижной должности в Сенате. Он с гордостью рассказывал всем вокруг, что сенатор впервые нанял на работу индейца-чероки.

Благодаря отцовским связям я получил должность в Библиотеке Конгресса и на следующий день приступил к работе. Хотя я просто разносил книги по кабинетам конгрессменов, а по выходным продолжал подрабатывать кэдди, чтобы оплачивать счета, теперь я находился через дорогу от Капитолия и имел возможность читать, размышлять и планировать. Мало того, у меня был доступ к читальному залу Конгресса и ко всем газетам, издававшимся в стране.

У меня появилась даже собственная доставка – клерки приносили мне газеты по запросу.

Палата представителей и Сенат располагаются рядом, на большом Капитолийском холме, поэтому отец регулярно приглашал меня пообедать с ним. Поведение его изменилось – как в Альбукерке, когда он начал работать в «Вудмен-страховании». Раздуваясь от гордости, он хвастался тем, что принимает участие в разработке законов об использовании воды и регулярно встречается с сенатором Джо Байденом и вице-президентом Нельсоном Рокфеллером. Изменился и отцовский гардероб: теперь он носил костюмы с галстуком-шнурком и бирюзовые кольца, подчеркивая свою принадлежность к народу чероки.

Как-то раз, за ленчем в сенатском кафетерии, отец сообщил мне:

– Я теперь бегаю с Кассиусом Клэем.

– Ты имеешь в виду Мохаммеда Али? Как тебе это удалось?

Его слова больше походили на очередную дурацкую ложь.

Он впился зубами в свой сэндвич с томатами и ветчиной.

– Я не зову его мусульманским именем. Клэй и его охранники бегают в лесу возле моего дома по утрам. Он тренируется в отеле неподалеку. В следующем месяце у него турнир на звание чемпиона мира в тяжелом весе в Лэндовере, штат Мэриленд, и я собираюсь преподать этому ублюдку хороший урок.

– О чем ты говоришь? – спросил я, думая, что отец шутит. Не мог же он всерьез считать, что представляет угрозу для Мохаммеда Али.

– Каждое утро я дожидаюсь, пока этот прохвост и его жирные телохранители пробегут мимо меня. А потом мчусь за ними по лесу и кричу, чтобы Клэй попытался меня догнать. Он бегает, опустив голову, и не обращает на меня внимания. Я его обгоняю в два счета. Машу в воздухе кулаком и кричу: «Я тебя заставлю драться со мной! Что, боишься, курицын сын?»

Неужели отец действительно настолько наивный?

– Ты что, правда надеешься, что он станет драться с тобой?

– Ну раз он такой великий чемпион, почему бы ему меня не догнать и не сразиться?

– Потому что по утрам он бегает, чтобы расслабиться, перед тем как приступить к спаррингам и тренировкам. Зачем ему догонять какого-то постороннего и драться с ним? Он для этого и обзавелся телохранителями – чтобы разные придурки его не доставали.

Я затолкал в рот последний ломтик картошки фри, рассчитывая, что отец рассмеется, но он уставился на меня выпученными глазами, скривив рот.

Отец продолжал свои преследования еще целый месяц, прячась в разных частях леса и надеясь раздразнить Али. Каждый раз телохранители привычно устраняли его с дороги. Мохаммеду Али удалось победить Джимми Янга и сохранить свой чемпионский титул, несмотря на угрозы Терстона Кроу разделаться с ним.