Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 252 страниц)

Без сомнения, это была обычная просьба, демонстрация поддержки отцом его сына, но я отказался. Я все еще охранял свою частную жизнь, свое право оставаться неизвестным человеком, фигурой на обочине. Также я защищал и свою гордость, какую бы репутацию я ни имел как мужчина, отец и муж. Я внутренне съежился от картины, где я стою рядом с адвокатом моего сына в поле зрения репортеров, в то время как софиты светят мне в лицо. Отказаться от такой большой части приватности я просто не мог. Я был слишком застенчив и слишком шокирован, чтобы быть уверенным в своих чувствах, стоять в общественном месте и заявлять, что я отец Джеффри Дамера.

Теперь мне ясно, что я все еще пытался, насколько это было возможно, защитить свое собственное имя и имя моей семьи от огромного позора и обвинений, которые внезапно обрушились на нас. Моя мать, которой сейчас за восемьдесят, прожила честную и правильную жизнь. Она никогда никому не причиняла вреда, и я не хотел, чтобы она видела мое лицо в телевизионной передаче, видела, как я молча стою перед камерами, являя собой публичное зрелище, сломленный, жалкий и беспомощный. Поскольку мой сын опозорил ее имя публично, я чувствовал себя обязанным сохранить хотя бы ту его часть, которая все еще принадлежала мне и которую я все еще мог в какой-то степени контролировать, подальше от яркого света общественной арены, от ее ярости и презрения.

И вот несколько часов спустя, когда Бойл вышел перед камерами, окруженный десятками газетных и телевизионных репортеров, чтобы заявить, что мой сын страдает и раскаивается, признать, по крайней мере фигурально, что он потерян (потерян! потерян! потерян!), меня там не было. На меня не указывали, мне не задавали вопросов, меня не выставляли в качестве примера страдающего и преданного отца.

С тех пор я пришел к пониманию, что в то время – и, возможно, мне суждено оставаться таким вечно – я играл сознательно выбранную роль. Вместо того чтобы развить в себе естественное отцовство, я как бы наизусть выучил, что должен делать отец. Он должен оказывать физическую поддержку. Он должен давать советы. Он должен отвести своего сына на рыбалку. В какой-то степени я научился тому же поведению в отношении своих сыновних обязанностей. Я должен навестить свою мать. Я должен позвонить ей по телефону. Я должен послать ей поздравительную открытку. И как отец, и как сын, я исполнял хорошо выученную роль.

Вплоть до того июльского дня, когда Бойл попросил меня предстать перед миром и заявить о своей отеческой преданности, я никогда не испытывал какого-либо глубокого конфликта между этими двумя фундаментальными и несводимыми ролями. Я мог бы играть отца и сына с одинаковой готовностью, и красота одного представления усиливала красоту другого. Но внезапно роли вступили в конфликт, стали пересекающимися, а не параллельными линиями поведения. Моя роль отца требовала, чтобы я был рядом с Бойлом. Моя роль сына, хранителя имени моей семьи, требовала, чтобы я этого не делал.

Мне было бы бесконечно приятно верить, что я сделал свой выбор, основываясь на узнаваемых человеческих критериях, что любовь или преданность, благодарность или нежность сыграли какую-то роль в моем решении. Но это не так. Я даже не знаю точно, как я пришел к решению, что не буду поддерживать Бойла на пресс-конференции в тот день. Возможно, ощущение тщетности такого появления сыграло некую роль; осознание того, что Джефф был далеко за пределами благотворных последствий такой ничтожной демонстрации. Ощущение напрасности этих усилий только усилилось после того, как Дик и Том повторили то же самое, забирая меня после встречи с Бойлом. Или, возможно, какая-то часть моего мозга, делая этот выбор, подбросила монетку, которая упала на сторону моей роли как сына.

В любом случае в тот день я пошел не на пресс-конференцию, а домой к Тому, где после сочувственного обзора событий дня я прошел в спальню, лег и заснул. И поэтому пресс-конференции я даже не видел. Вместо этого я предпочел краткое забвение.

* * *

Хотя я мог избежать пресс-конференции, я не мог избежать расспросов, с которыми она была связана, или того факта, что преступления Джеффа уже стали новостной сенсацией.

Около половины четвертого дня друзья отвезли меня в дом моей матери в Вест-Эллис. Я чувствовал, что мне нужно объяснить ей, что конкретно сделал Джефф, а также защитить ее от посягательств. Два репортера уже заняли позиции через дорогу от ее дома, их видеокамеры висели на штативах, поэтому я решил пройти мимо дома, а затем свернуть в переулок, который тянулся за ним. Однако Дик заметил другого репортера, стоявшего в переулке, поэтому прошел мимо него и остановился в блокирующем улицу положении, чтобы дать мне возможность проскочить через задний двор до боковой двери дома.

Я обнаружил маму в глубоком кресле, молча отдыхающей в гостиной. Она, казалось, почувствовала облегчение, увидев меня.

– А, это ты, – сказала она.

Следующие несколько минут я рассказывал ей, что виделся с адвокатом Джеффа, договорился о его защите и теперь приехал, чтобы быть рядом, когда – вполне вероятно – начнутся очень нежелательные вторжения в дом.

– Я кое-что видела по телевизору, – сказала мама, все еще сбитая с толку шквалом полицейской активности, охватившей ее дом за последние два дня. Ее разум оставался запертым в прошлом, ее воспоминания о Джеффе были оторваны от последних событий.

– Джефф так похудел, – сказала она, – он был таким бледным.

Она казалась очень напряженной, растерянной, ее разум не мог осознать всю чудовищность поступков Джеффа. Бледный и истощенный вид моего сына служил в ее сознании щитом, доказательством того, что такой слабый человек не смог бы совершить такое тяжелое деяние, как убийство.

Я выглянул в окно, заметил двух репортеров на другой стороне улицы и опустил жалюзи. Долгое время мы с мамой сидели в полутемной тишине занавешенной комнаты. Она продолжала говорить, почти одержимо, как будто надеясь, что в разговоре ей откроется истина о том, что произошло с ее внуком. Но ее разум был затуманен, расплывчат, беспорядочен, и чем больше она пыталась осознать события, которые недавно обрушились на нее, тем меньше понимала, с каким предельным ужасом столкнулась. Это было похоже на чудовищную противоположность радуги, на кошмар, ускользавший от нее по мере того, как она пыталась его постичь.

Следующие полчаса мы с мамой продолжали тихо сидеть в гостиной. Были моменты, когда мне почти казалось, что ничего не произошло и никогда не может произойти такого, что могло бы нарушить наш покой.

Но это, конечно, была иллюзия, и мы смогли пребывать в ней лишь недолго. Потому что к половине пятого небольшая кучка репортеров, дежуривших около дома, стала шириться, пополняясь новыми. А затем на мамин дом обрушилась настоящая волна, непрерывный и постоянно расширяющийся поток репортеров. Они ехали на машинах, в фургонах, а иногда и пешком, таща с собой фотоаппараты, штативы, микрофоны, записные книжки. Они топтали цветы и кусты. Они звонили в дверь так настойчиво, что я снял колокольчики. Они так громко стучали в дверь, что дребезжали оконные стекла. Телефон разрывался от их звонков, так что в конце концов я его отключил. Они лезли в окна, рылись вокруг дома и в гараже. Они кричали на нас и друг на друга, мешая разговаривать.

Конечно, меня это вторжение ужасно напугало, но маму оно просто выбило за грани реальности. Она прожила свою жизнь как человек, который открывает свою дверь на чей-то стук, который отвечает на телефонные звонки, когда они звонят. Она обнаружила, что почти невозможно не делать таких вещей. При каждом новом вторжении она реагировала так же, как впервые. Не в состоянии осознать связь между суматохой вокруг и преступлениями Джеффа, она сходила с ума в поисках причины всего этого. Я твердил ей, что люди, собравшиеся вокруг ее дома, всего лишь репортеры, безобидные люди, которые просто выполняют свою работу. Им нужен был Джефф, и к ней это не имеет никакого отношения.

Потерявшись в собственном затуманенном сознании, моя мать сочла такие объяснения неприемлемыми. Поскольку она позволила себе иметь лишь самое смутное представление о преступлениях Джеффа, она не могла увязать безумие на своей лужайке с его поступками. Независимо от того, сколько раз я пытался объяснить ей, что происходит, она продолжала спрашивать: «Кто они такие? Чего они хотят? Что это за шум?» Никакой ответ не мог ее удовлетворить, и с каждым разом ее замешательство лишь усиливалось, пока к ночи она, казалось, вовсе не начала терять сознание, ее испуганный взгляд метался, как у затравленного животного.

Около девяти вечера репортеры наконец начали расходиться, и в наступившей долгожданной тишине я решил разложить с мамой солитер на двоих. Мы раскладывали с ней пасьянс и в моем детстве, и в молодости, и, казалось, она всегда расслаблялась. Она лучезарно улыбнулась, когда я предложил сыграть, поэтому я деликатно проводил ее в спальню, и мы сели на ее кровать и начали раскладывать карты.

В следующие несколько минут вокруг нас воцарилась долгожданная тишина, и страх и беспокойство, искажавшие лицо моей матери весь вечер, начали ослаблять свою хватку.

Мы уже приступили к третьей раздаче, когда я внезапно услышал несколько резких металлических хлопков. Они были очень громкими, и сначала я подумал, что люди, которые мстили Джеффу, напав на нас, забросали фасад дома градом камней. Либо это было что-то похуже – например, выстрелы.

Я поспешил за мамой в другую спальню, подальше от передней части дома, и велел ей ждать там. Потом побежал в гостиную и вызвал полицию. После этого встал у окна, ведущего на улицу, и осторожно выглянул наружу. Было темно. Вокруг ни души. Никаких хлопков больше не звучало.

Когда приехала полиция, я вышел во двор. Я ничего не увидел ни на улице, ни вдоль тротуара, но когда повернулся обратно к дому, то увидел, что его фасад из белого алюминиевого сайдинга был помят в разных местах и что по меньшей мере в дюжине мест с него стекала яичная скорлупа.

Ничего не оставалось, кроме как смыть ее, поэтому, пока полиция все еще была рядом, я вытащил шланг на передний двор и помыл фасад.

Затем, около одиннадцати вечера, я проводил маму обратно в ее комнату и уложил в постель. Я никогда не забуду замешательство на ее лице, чувство уязвимости, этот страх в ее глазах.

– Это просто яйца, – сказал я ей.

Она непонимающе уставилась на меня.

– Яйца?

– Кто-то закидал дом яйцами, – сказал я.

– Почему? – спросила она.

Я никак не мог ей объяснить. Яйцами могли забросать дом… ну, к примеру, дом семьи серийного убийцы, при чем тут ее дом… О, черт. И правда.

– Просто яйца, мам, – повторил я. Затем встал и направился к двери. Оказавшись у двери, я обернулся, посмотрел на нее и сказал: – Спокойной ночи.

Она слегка улыбнулась, все еще смущенная.

– Спи спокойно, мой дорогой сын, – сказала она.

Я выключил свет.

Казалось невозможным, что заснуть спокойно мне когда-нибудь удастся.

Родители Лайонела склонились, чтобы проверить грядки с томатами в его студенческом общежитии. Эймс, Айова, 1963 год

Глава девятая

На следующее утро мои друзья отвезли меня в клуб «Висконсин», где я снова встретился с Бойлом. Затем мы вместе отправились в Центр безопасности, в котором наряду с управлением шерифа и различными залами суда размещалась окружная тюрьма Милуоки. Именно там содержался Джефф. По дороге Бойл рассказал мне, что Джефф сделал несколько заявлений, указывающих на то, что он может совершить суицид, и потому его поместили под усиленный надзор группы по предотвращению самоубийств.

Оказавшись в Центре безопасности, Бойл и один из его помощников провели меня в пустую комнату со стенами, выкрашенными в светло-желтый цвет, длинной скамьей и столом. Некоторое время я ждал в тишине, пока Бойл и его помощник занимались бумагами, повернувшись ко мне спиной, чтобы дать мне как можно больше уединения.

Джеффа привели через несколько минут. За все эпизоды его алкоголизма, в самые жестокие моменты его долгого падения я никогда не видел его таким изможденным, таким слабым, таким сломленным, таким потерянным. В наручниках, небритый, с растрепанными волосами, одетый в свободную тюремную одежду, он вошел в комнату как какой-нибудь персонаж дешевой тюремной драмы.

Он не выказал никаких эмоций, когда увидел меня. Не улыбнулся и не проявил ни малейшего радушия.

– Думаю, на этот раз я действительно готов, – вот и все его слова.

Затем он еще раз повторил рефрен всей своей жизни, прожитой как одно длинное извинение:

– Мне очень жаль.

Я шагнул вперед, обнял его и заплакал. Пока я сжимал его плечи, Джефф стоял на месте, по-прежнему не проявляя никаких эмоций.

– Как поживает бабушка? – спросил он, когда я отпустил его.

Именно тогда и начался наш разговор, совершенно типичный для нас в своей невыразительности, в отрывистых фразах, в многообразии уверток, с помощью которых мы скатывались к тривиальности; разговор, в очередной раз избегающий осознания серьезности, которую приняла наша жизнь, избегающий осмысления того факта, что оба мы теперь находились в одном бесконечном кошмаре.

– У нее все хорошо, – сказал я ему. – Она передает тебе привет.

Он выглядел так, словно чувствовал, что не заслуживает этого.

– Я действительно сожалею обо всех неприятностях, которые я ей причинил, – сказал он.

– Ну, с ней все будет в порядке, – сказал я ему. Солгал, пожалуй. – Однако у нас были некоторые проблемы в доме. Вокруг было много репортеров, что-то в этом роде.

– Так они действительно вас беспокоят?

– Еще как. Кстати, бабушкин дом забросали яйцами.

Он непонимающе уставился на меня. Я непонимающе уставился на него.

– Нам помогает полиция, – добавил я через мгновение. – Они делают все, что в их силах.

– Ну, может быть, все репортеры через некоторое время уйдут.

– Может быть.

Последовало долгое молчание, никто из нас не произнес ни слова, затем Джефф коротко, без всякого выражения кивнул, будто слегка подернувшись.

– Розы выглядят отлично, – сказал я ему, – те, что ты посадил.

– Это хорошо.

– Желтые и красные.

– Это хорошо. У меня получился хороший сад.

– С кошкой все в порядке. Она вечно требует, чтобы ее наглаживали.

Джефф кивнул.

– Ты же знаешь, как ей это нравится.

– Да.

– Она всегда напрашивается на поглаживания, – сказал я. – Помнишь, как ты это делал раньше?

Он молча уставился на меня.

Я пожал плечами и больше ничего не ответил.

– Я не знаю, что сказать, – произнес наконец Джефф.

– Я тоже не знаю.

– На этот раз я действительно облажался.

– Да, ты это сделал.

– Я действительно все испортил.

– Ну, тебя все еще можно вылечить, Джефф, – сказал я ему. – Я действительно не понимал, насколько ты болен.

Джефф ничего не ответил.

– Тебе нужна помощь, Джефф.

– Наверное, – сказал он ровным голосом.

– Нам просто нужно убедиться, что ты получишь какую-то помощь.

Он кивнул.

– Ну, знаешь, психологическая помощь.

– Да, типа того.

– Может быть, тебе станет лучше, Джефф.

– Может быть.

– С профессионалами, людьми, которые могут тебе помочь.

Джефф, казалось, едва слышал меня.

– Как там Шари? – спросил он, хотя и без всякого интереса.

– Прекрасно.

– Хорошо.

– Она передает тебе привет.

– Хорошо.

– Она дома, в Огайо.

– Она не приехала?

– Нет, пока нет.

Он замолчал на несколько секунд, а потом вдруг выпалил:

– Здесь плохо кормят.

– Серьезно?

– И спать не дают. Тут все вокруг кричат.

– Ну, просто делай все, что в твоих силах, – сказал я ему.

– Они все время держат свет включенным.

– Что ж, постарайся заснуть.

– Хорошо.

– Тебе нужно поспать.

Он на мгновение задумался, как будто перебирая события последних нескольких дней, затем закатил глаза к потолку:

– Я действительно напортачил.

– Да, но мы с Шари будем рядом с тобой, Джефф.

– Я сожалею, папа, – сказал он снова абсолютно без эмоций, с той же мертвенностью в голосе. Казалось, он не понимал огромных последствий того, что совершил. – Я сожалею.

Сожалеешь?

Но о чем?

О людях, которых ты убил?

О страданиях их родственников?

О том, что мучил свою бабушку?

О том, что разрушил собственную семью?

Невозможно было точно сказать, о чем сожалел Джефф.

Именно в этот момент я действительно увидел весь характер безумия моего сына, увидел его воочию, физически, как если бы это был шрам на его лице.

Невозможно было сказать, кого ему было жаль или о чем он сожалел. Он не мог даже изобразить сожаление, не говоря уже о том, чтобы по-настоящему почувствовать его. Раскаяние было выше его сил, и он, вероятно, мог ощущать его только как эмоцию, испытываемую людьми в другой галактике. Он знал о раскаянии так мало, что даже реши он симулировать его, не знал бы, как это сделать. Его вечное «прости» было мумифицированным останком, артефактом, сохранившимся с того далекого времени, когда он все еще был способен чувствовать – или хотя бы имитировать – нормальный диапазон эмоций.

Внезапно я подумал о детстве Джеффа, и его тогдашняя отстраненность в моих глазах больше не выглядела как застенчивость, но лишь как начало непреодолимой пропасти. Его глаза больше не казались мне просто невыразительными, а виделись совершенно пустыми, за пределами самых элементарных форм сочувствия и понимания, за пределами даже способности имитировать такие эмоции. Когда он стоял передо мной в тот момент, мой сын, возможно, впервые в своей взрослой жизни, предстал передо мной таким, каким был на самом деле – лишенным чувств и эмоций молодым человеком, который был глубоко, глубоко болен и для которого, скорее всего, уже не было выхода.

Джефф покончит с собой, подумал я со странной уверенностью. Никто не сможет так жить.

Несколько минут спустя Джеффа увели, он все еще шел в той же жесткой позе, его руки были скованы перед ним. «Никто не может так жить», – мысленно повторил я. И все же, в каком-то смысле, как я все чаще обнаруживал в течение следующих нескольких месяцев, я тоже жил «так»: как человек, которому было трудно выражать свои эмоции; как человек, который сосредотачивался на рутинных мелочах общественной жизни, теряя представление о ее общем устройстве; который полагался на других в выражении своих эмоциональных реакций на жизнь, потому что не мог доверять своим собственным ощущениям – как человек, чей сын, возможно, был лишь более глубокой и темной тенью его самого.

* * *

После встречи с Джеффом мы с Бойлом вернулись в «Висконсин». Во время поездки он сказал мне, что, по его мнению, Джефф сумасшедший, и это безумие – его единственная возможная защита на суде. Он сказал, что у него уже есть на примете психиатр, который мог бы провести тщательное психиатрическое обследование Джеффа. Бойл не сказал, в каком смысле, по его мнению, мой сын сошел с ума. Он не назвал никакого конкретного расстройства. По его словам, к такому выводу можно прийти только путем тщательного исследования психиатрами.

Очевидно, в намерения Бойла не входило отказываться от защиты Джеффа. Его цель состояла в том, чтобы поместить его в сумасшедший дом, а не в тюрьму. Бойл сказал, что в больнице Джефф получит значительно лучшее психиатрическое лечение, чем в тюрьме, и, возможно, когда-то действительно станет вменяемым.

Мне это показалось разумным. Ни при каких условиях я бы не хотел, чтобы Джефф «сошел с ума». Хотя я все еще не знал всей степени его безумия, человек, которого я только что видел в маленькой желтой комнате окружной тюрьмы Милуоки, был явно безумен. Любая попытка освободить его на волю, даже если бы я считал это возможным, казалась мне абсурдной.

В тот момент я верил, что именно безумие моего сына сильнее и навсегда разделило нас. Он жил в мире своих фантазий. Я никогда не смогу войти в этот мир. Мы всегда были бы разделены барьером его психического заболевания. В каком-то смысле я все это время не видел ничего, кроме его безумия.

В прошлом были времена, когда я говорил себе, а иногда и Шари: «Он сумасшедший». Обычно я говорил это в припадке гнева и разочарования, имея в виду, что у него беспорядок в голове, что он не может организовать свою жизнь или подумать о том, как выкрутиться из положения. Мне никогда не приходило в голову, что в его голове были совершенно непонятные и недоступные нам мысли; что все то время, когда я беспокоился о Дейве или о своей работе в лаборатории, или старался пережить развод, мой старший сын, возможно, медленно сходил с ума.

Но теперь, внезапно, я увидел безумие Джеффа во всех красках. В его неподвижном лице, в его тусклых глазах, в жесткой скованности его тела, в том, как его руки не раскачивались взад и вперед, когда он шел, даже в том, как он бесстрастно бормотал: «Мне жаль».

И, конечно же, в его кровожадности. Но, как с тех пор я начал понимать, если бы не эта кровожадность, если бы его безумие в конце концов не проявилось в его преступлениях, я мог бы вообще никогда его не заметить. Пока Шари не нашла его пьяным в его комнате, я не замечал его алкоголизма. Пока моя мать не обнаружила украденный манекен в его шкафу, я не считал его особенно странным парнем и уж точно не вором. До тех пор, пока я не ознакомился с информацией о том, как его арестовали за растление малолетних, мне и в голову не приходило, что он гомосексуален, хотя у него никогда не было свиданий, на выпускной бал он водил «друга» и за всю свою жизнь никогда не проявлял ни малейшего интереса к женщине. Это был недосягаемый уровень забвения или, возможно, отрицания реальности, который едва ли можно было вообразить, и все же это было так. Это походило на то, как если бы я запер своего сына в звуконепроницаемой кабинке, а затем задернул шторы, чтобы не слышать и не видеть, кем он стал.

И все же, даже тогда, во время последней встречи с Джеффом, масштаб его преступлений, тот факт, что он убил очень много людей, вряд ли мог осознаваться мной во всей полноте. Глубоко извращенная природа его натуры, его склонность к убийству наряду со всеми безумными мыслями и фантазиями, которые предшествовали и следовали за убийствами, все еще оставались для меня неясными. Ибо, хотя в ходе следствия и появилось много непостижимо отвратительной информации о том, что творилось в квартире 213, полной хроники преступлений моего сына еще не было.

Но даже если бы я и знал все эти подробности на ранней стадии своего осознания, я не уверен, что смог бы их принять. Хотя я, безусловно, признал тот факт, что Джефф был убийцей, сексуальным маньяком и даже серийным убийцей, тем не менее какая-то часть меня не могла выйти за рамки этих самых последних и самых ужасных признаний.

И вот какая-то часть меня просто отключилась. Я читал газеты, смотрел выпуски новостей, но больше ничего не выяснял. Я не просил Бойла информировать меня о деталях дела. Я также не просил полицию сообщать о том, что было обнаружено в ходе следствия. Какая-то часть меня не хотела всего этого знать, та часть, которая продолжала отрицать, преуменьшать и уклоняться; та часть, которая, вопреки всем доводам разума и огромному массиву доказательств, все еще кричала: «Только не Джефф».

* * *

Повидав Джеффа, я остался с матерью на несколько дней, а затем вернулся в округ Медина, недалеко от Акрона, где мы с Шари жили в кондоминиуме в просторном жилом районе. Это было недалеко от ее работы, хотя и далеко от моей, поэтому в последние несколько лет я проводил неделю на своей работе в Питтсбурге, а затем возвращался домой на выходные.

Оказавшись дома, Шари ввела меня в курс всего, что произошло здесь за последние несколько дней. Медийное торнадо, которое пронеслось возле дома моей матери, свирепствовало и тут. Журналисты расположились в разных местах вокруг дома. Шари постоянно слышала, как ее имя выкрикивали со всех сторон репортеры, умолявшие ее дать интервью. Эти вторжения, постоянные звонки в дверь и телефонные звонки не прекращались. В ответ Шари отключила дверной звонок и перенаправила звонки на автоответчик. Все это время, рассказала она мне, она чувствовала себя загнанным в ловушку зверем. Дело дошло до того, что департамент шерифа рекомендовал ей покинуть дом, но она отказалась. Те также рекомендовали ей сменить номер телефона на тот, который не был внесен в публичный телефонный справочник, но и это она не сделала.

– Я не позволю им изгнать меня из моего собственного дома, – сказала она помощникам шерифа.

За все это время, добавила она, только один сосед предложил ей помощь. По ее словам, за всю свою жизнь она никогда не чувствовала себя более одинокой.

Факт, который, казалось, труднее всего было понять, заключался в том, что сами мы не сделали ничего, чтобы заслужить такое нежелательное внимание. Но это больше не имело значения. Возможно, это никогда не имело значения. Мы были Дамерами. Ничего, кроме фамилии Джеффа, в нас больше не было.

В тот вечер мы почти не разговаривали. Было ощущение, будто каждого из нас выпотрошили. Опустошенные, измученные, все еще частично оцепеневшие, мы сидели на диване и смотрели телевизор. Но, как мы оба по отдельности поняли, даже это легкое, в целом расслабляющее занятие, столь распространенное среди обычных людей в конце рабочего дня, теперь было напряженным и неизбежным испытанием.

Потому что в любой момент, в середине комедийного фильма, в конце драматического, прямо перед рекламой, мы могли внезапно увидеть лицо моего сына. Лицо, которое, по крайней мере, я видеть не хотел.

* * *

Приехав домой в воскресенье 28 июля 1991 года, я ожидал, что на следующее утро полноценно вернусь к работе в лаборатории. Я считал, что жизнь должна идти своим чередом, и, учитывая проекты, которые мне пришлось отложить в спешке в Милуоки, мне нужно было вернуться, чтобы привести их в какое-то подобие порядка.

Но мое возвращение к нормальной работе было не таким легким, как я себе вообразил. В воскресенье вечером я позвонил директору по персоналу. Он рассказал мне, что в среду в лабораторию прибыл караван фургонов с разных телеканалов со спутниковыми антеннами. Они заняли почти всю транспортную развязку. На второй день пришло меньше людей, но директор считал, что для меня лучше остаться дома.

– Наверное, тебе стоит остаться в Огайо, пока мы не убедимся, что все утихло, – сказал он.

И вот в то утро понедельника ни Шари, ни я не пошли на работу. Вместо этого мы остались дома, слушая непрекращающиеся телефонные звонки. Обычно звонок телефона казался мне приятным звуком и уж точно никогда не виделся раздражающим. Но не сейчас. Телефон будто стал тем единственным тупым ножом, которым внешний мир мог дотянуться до нас.

С самого начала звонки, которые мы получали, сильно отличались по характеру от писем, которые стали присылать позже. Иногда мы получали сообщения от людей, предлагавших нам свои дома в качестве убежища, а также сообщения с искренним сочувствием или пониманием. Но чаще все было ровно наоборот – звонила телевизионная сеть, газета или журнал, и все они отчаянно нуждались в сюжете. В других случаях это был адвокат, просивший разрешения представлять Джеффа в суде, или психиатр, или психолог, добивающийся доступа для его обследования. Изредка это было что-то похуже, например, люди, которые были одержимы Джеффом, желавшие поговорить с ним, увидеть его.

* * *

Через несколько дней после ареста Джеффа всплыл еще один ужасный аспект его убийств – расовый фактор.

С самого начала было очевидно, что почти все жертвы Джеффа – чернокожие мужчины, и многие люди из-за этого видели в нем расового убийцу, человека, который намеренно выбирал чернокожих жертв. Из всех обвинений, которые были выдвинуты против Джеффа, это было единственное, которое, как я считал, абсолютно не соответствовало действительности. Мой сын совершал ужасные поступки, и хотя в то время я не знал, насколько ужасными были некоторые из них, его убийства не были расовыми. Он хотел видеть с собой тела, мускулистые мужские тела. В этом смысле для меня все было просто. Цвет их кожи не имел для него ни малейшего значения.

Однако было много людей, которые просто не верили в это. Они видели лица жертв Джеффа, и тот факт, что большинство из них были чернокожими, заставил сделать их свои собственные выводы. К этим выводам пришло большое количество людей, даже некоторые знаменитости, но это была не та идея, которую я мог принять. Это правда, что было много вещей, которых я не знал и никогда не узнал о Джеффе. Но я знал, что он был сумасшедшим. Я мельком видел это безумие и знал, что его преступления не имели ничего общего с расой, но только с этим безумием. Он охотился на молодых чернокожих мужчин просто потому, что на них легче всего охотиться. Многие из них были бедны и поэтому нуждались в жалких пятидесяти долларах, которыми Джефф заманивал их. Другие жертвы просто были доступны по соседству, рядом, и он воспользовался тем, что они были под рукой. Я рассматривал убийства Джеффа именно в таких терминах – скорее аналитически, чем эмоционально.

Но другие люди видели его преступления совсем иначе, и в последующие дни они провели митинги с призывами уволить начальника полиции Милуоки вместе с офицерами, которым в разное время не удавалось поймать Джеффа.

Город оказался на грани взрыва, и когда я наблюдал, как нарастает напряжение в Милуоки, мне казалось непостижимым, что мой сын мог быть причиной чего-то настолько грандиозного. Я помнил только пассивного и невзрачного молодого человека, неудачника почти во всем, что он когда-либо пробовал, замесчика на шоколадной фабрике – должность едва ли выше заурядного чернорабочего. Теперь он не только прославился, но и стал катализатором тысячи различных событий. Мне казалось, что всю свою жизнь он был маленьким. Были времена, когда он казался таким маленьким, таким незаметным, что я его почти не видел. Теперь он был гигантом, публичной личностью, вокруг которой вращались огромные силы. Как это мог быть тот самый Джефф, который говорил невнятными фразами, который продавал кровь за спиртное, который бормотал свое характерное «прости» при каждой провинности, а затем ускользал, смущенный и пристыженный? Как мог такой маленький и незначительный человек раздуться до таких размеров с такой молниеносной скоростью? Как могла такая серая, неухоженная и в целом жалкая фигура вызвать такую одержимость? Никогда еще огромная пропасть, разделявшая то, кем был Джефф, и то, что он сделал, не казалась более огромной.

* * *

В то время, конечно, мне и в голову не приходило, что Джефф был не одинок в своем превращении в знак, в символ, в нечто большее, но что мы с Шари проходили через тот же процесс.

Но шли дни, и мы оба поняли, что тоже стали наделяться качествами, превышающими наши жизненные силы, что приобрели неожиданное значение для огромного количества людей, которых никогда не встречали и никогда не узнаем.