Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

В то же время «реальный» Нильсен отчетливо понимал: он еще жив, а значит, безнадежно далек от состояния, в котором находится его дедушка. Отсюда – непрекращающиеся попытки сбежать от собственной личности, неустанное отрицание того Нильсена, который все еще остается в этом мире. Мы уже видели, как он снова и снова цеплялся за малейший шанс стать кем-то другим, принять новое имя, отбросить ту личность, которую воспринимает как оскорбление для своего дедушки просто потому, что эта личность жива, а если он по-настоящему любит Эндрю Уайта, то должен быть, как он, мертв. Идентичность, которую он примерял на себя чаще всего, – это труп: он хотел быть на месте своих жертв. Но он был слишком слаб, чтобы убить себя, и, я думаю, он испытывал больше стыда за это, чем за убийство пятнадцати невинных и беззащитных человек.

Дважды за свою жизнь он испытывал любовь к другому мужчине, и в обоих случаях так и не признался в своих чувствах. Признаться в них означало бы снова предать Эндрю Уайта. Мало какие проявления «остановившегося» или «замедленного» развития личности могут быть более тревожными. Третья любовь, воплощенная в Дэвиде Мартине, все-таки получила его признание – в письме, которое он просунул под дверь его камеры и которое ему позже вернули обратно без каких-либо комментариев. Он позволил себе это, поскольку знал, что будет наказан за недостаточно сильную любовь к Эндрю Уайту уже тем, что проведет остаток жизни в тюрьме: долг был оплачен. Что до сексуальных познаний Нильсена, скорее всего, в конечном итоге их у него не так уж и много: любым его занятиям сексом предшествовало употребление такого количества алкоголя, что подсознательно он наверняка считал интим чем-то непроизвольным, от него не зависящим. Секс для него казался менее приемлемым, чем убийство, поскольку секс еще больше отдалял его от образа строгого моралиста Уайта – а убийство, по его понятиям, наоборот, приближало.

Роль алкоголя в преступлениях Нильсена стоит рассмотреть подробнее. Выпивка не только заставляла его отпускать внутренние тормоза (как происходит с 60–90 % убийц – в зависимости от того, к какому исследованию обратиться), но также служила для него весомым оправданием, как бы снимавшим вину с ребенка-Нильсена. Вот как, по моим представлениям, работала его подсознательная мораль. Эндрю Уайт являлся строгим трезвенником, так что, если внутренний ребенок Нильсена страдал от (воображаемого) неодобрения дедушки из-за совершенных им убийств, взрослый Нильсен мог винить в этом алкоголь, об опасности которого дедушка его предупреждал, тем самым доказывая его правоту и в то же время демонстрируя, что источником зла тут является алкоголь, а не сам Деннис. Долгое время Нильсен действительно винил алкоголь в своем первом убийстве и все еще склонен приписывать ему излишнюю важность. Он переоценивает влияние алкоголя на свои преступления, но в то же время недооценивает при этом его символическую важность.

Способ, при помощи которого Нильсен избавлялся от мертвых тел, вызывает отвращение. Учитывая, что избавиться от них было необходимо, если он хотел избежать ареста, то с практической точки зрения он всего лишь действовал наиболее эффективно. Многие убийцы избавлялись от тел гораздо более неприятным способом, чем он (Дрюс, Вебстер, Лютгерт, Денке, Фиш, Гроссман, Най – это лишь некоторые из них). Он не получал от этого удовольствия, и в расчленении тел для него не присутствовало никакого сексуального подтекста (только однажды он отрезал гениталии у трупа на Крэнли-Гарденс и говорил, что ощущалось это как святотатство). Но суть не в этом. Удивление вызывает не то, почему он расчленял их, но то, как он мог примириться после этого с собой. Фотографии человеческих конечностей и кусков плоти, сделанные полицией на Крэнли-Гарденс, любого «здорового» человека заставили бы вспотеть и отшатнуться. Как это возможно – просыпаться утром и видеть человеческую голову в кастрюле на газовой плите? Как можно помещать куски людей в чемоданы, класть их в сарай и оставлять их там на целые месяцы, затем забирать их оттуда, когда они уже сгниют, и сжигать на костре? Как он мог сказать мне с квазинаучным любопытством, что вес отрезанной головы, поднятой за волосы, гораздо больше, чем можно себе представить? Признаюсь, я не знаю ответов на эти вопросы, и, как я сказал в начале книги, именно способность Нильсена не принимать это близко к сердцу, его неуязвимость к виду человеческих останков делают его таким непонятным.

Здесь кроется нерешаемый парадокс. Нильсен вполне способен испытывать чувства: он мог с любовью выхаживать раненого воробья или удивить коллегу приятным подарком. К природе он относится как чувственный романтик. В мае 1983-го он писал мне о недостатке близких друзей, когда он учился в школе:

«Моими лучшими друзьями были море, небо, реки, деревья, воздух, солнце, снег, ветер, горы, скалы, зайцы, кролики, птицы и чудесная земля. Я был един со всей окружающей средой, всегда смотрел на солнце, на недра земли, на траву и широкие просторы этого прекрасного мира. Я узнал себя слишком поздно. Я был бы куда счастливее, будучи пастухом в каком-нибудь отдаленном уголке мира, со своей собакой и стадом, в гармонии с природой.

С другой стороны, с людьми он никогда не чувствовал себя «единым»: он был для них холодным, отстраненным, неприступным – его собственная мать признавалась, что боялась его обнимать.

Нильсен хорошо знал: ему трудно демонстрировать чувства, хотя другим людям это дается естественно и непринужденно. Он мог лишь пытаться выразить их на бумаге. Пропасть между Нильсеном, который пишет, и Нильсеном, который чувствует, ничуть не уменьшилась со временем. Пытаясь сократить эту пропасть, выразить чувства в поступках, а не в словах, он стал убийцей. Он может чувствовать, но способен ли он чувствовать достаточно? Было ли выраженное им несколько раз раскаяние искренним или притворным? Мы знаем, что психопаты очень искусно выражают на словах эмоции, которых на самом деле не ощущают, говорят о «любви» и «раскаянии» только потому, что, как им кажется, они должны это делать. Ставрогин из «Бесов» Достоевского хотел, чтобы его мучило раскаяние за свои поступки, однако чувствовал при этом лишь легкое сожаление.

В заключение я приведу еще два отрывка из размышлений Нильсена, которые разительно контрастируют друг с другом, как черное и белое в понимании «монохромного человека», и столь отличаются по тону и манере речи, словно их писали два разных человека. Первый – подробный рассказ, написанный им после суда, об убийстве Стивена Синклера, где он отвечает на некоторые вопросы касательно предумышленности своих действий и состояния своего разума. Второй отрывок был написан в тюрьме Брикстон через три месяца после ареста.

Я сижу на ковре, скрестив ноги, пью и слушаю музыку. Музыка заканчивается на саундтреке из фильма «Игра Гарри». Я допиваю бокал и снимаю наушники. Позади меня в кресле сидит Стивен Синклер. Он отключился из-за наркотиков и алкоголя. Я сажусь прямо и смотрю на него. Встаю. Подхожу к нему ближе. Сердце бешено бьется. Я встаю перед ним на колени. Касаюсь его ноги и спрашиваю:

– Ты спишь?

Ответа нет.

– Ох, Стивен, – думаю я. – Ну вот, снова.

Я встаю и медленным, будничным шагом иду на кухню. Беру из ящика толстую струну и кладу ее на доску из нержавеющей стали. «Недостаточно длинная», – думаю я, иду к шкафу в передней комнате и ищу внутри что-нибудь еще. На полу шкафа я нахожу старый галстук. Я отрезаю от него небольшой кусочек, а остаток выбрасываю. Возвращаюсь в кухню и сооружаю удавку. Заглядываю в заднюю комнату: Стивен так и не пошевелился. Ко мне подходит Блип, и я говорю с ней и чешу ей голову:

– Оставь меня пока, Блип. Не высовывайся, все хорошо.

Она машет хвостом и уходит в переднюю комнату. У нее есть там любимое место – одно из кресел, где она сворачивается сейчас клубком. Оглядываясь назад, я теперь понимаю: она, наверное, знала, что должно случиться. Даже она уже с этим смирилась. Когда в такие моменты начиналась жестокая борьба, она всегда беспокоилась и начинала лаять. Я же был расслаблен. Я никогда не задумывался о том, хорошо ли поступаю: я просто должен был сделать это. Я сделал удавку из струны, потому что, как я слышал, тхаги[329]329
  Самое раннее упоминание индийских тхагги встречается в 1356 году, и в девятнадцатом веке они все еще существовали. Это профессиональные убийцы, чьи действия основаны на строгих религиозных ритуалах. Как правило, они душили своих жертв. Современное слово «бандит» (thug с англ. – Прим. пер.) происходит именно от их названия.


[Закрыть] в Индии использовали такие штуки для быстрого убийства. Я вернулся в комнату. Положил удавку на его колено и налил себе еще рома. Мое сердце билось очень быстро. Я сел на край кровати и взглянул на Стивена. Подумал про себя: «Столько потенциала, столько красоты, столько боли в его жизни. Мне нужно остановить его. Скоро все закончится». На нем были его белые кроссовки, узкие черные джинсы, толстый свитер, кожаная куртка и бело-синий футбольный шарф. Я не чувствовал вины. Я не чувствовал себя злым. Я подошел к нему. Снял с него шарф. Взял его за запястье и тут же отпустил: его рука безвольно упала на колено. Я открыл его глаз: зрачок не реагировал на свет. Он был без сознания. Тогда я взял удавку и обернул ее вокруг его шеи. Я встал на колено рядом с креслом, лицом к стене. Взялся за концы удавки и затянул их. Он перестал дышать. Его руки медленно поднялись к шее, когда я усилил хватку. Он вытянул ноги перед собой. Он почти не сопротивлялся, и затем его руки упали обратно. Я держал его так пару минут. Он обмяк и больше не шевелился. Я выпустил удавку из рук и снял ее с шеи. Он перестал дышать. Я заговорил с ним:

– Стивен, было ведь совсем не больно, правда? Теперь ничто не сможет тебе навредить.

Я пропустил сквозь пальцы его высветленные волосы. Лицо его выглядело спокойным. Он был мертв. На его джинсах спереди темнело мокрое пятно от мочи. Я подумал, не обделался ли он заодно. Я встал, налил себе выпить и выкурил сигарету. Он не издал ни звука. Мне нужно было вымыть его запачкавшееся тело. Я наполнил ванну. Воду я сделал комнатной температуры и добавил туда немного лимонной жидкости для мытья посуды. Затем вернулся и начал раздевать его. Снял его кожаную куртку, свитер и футболку. Потом – его кроссовки и носки. С узкими мокрыми джинсами было сложнее. Он все еще сидел в кресле, теперь обнаженный. Он только обмочился: очевидно, он не ел нормально уже пару дней. Я даже не знал, что его волосы были высветлены, пока не раздел его. Лобковые волосы у него оказались рыжие. Во всем остальном тело его было бледным и гладким, совсем безволосым. На обеих руках у него имелись креповые повязки. Сняв их, я обнаружил глубокие, еще свежие бритвенные порезы: совсем недавно он пытался совершить самоубийство. Его сердце не билось. Он был мертв окончательно. Я взял его безвольное тело на руки и отнес в ванную. Положил его в наполовину полную ванну. Вымыл тело. Потом подхватил его под руки и перевернул, чтобы вымыть его со спины. Я вытащил его. От мыла он сделался очень скользким. Я усадил его на крышку унитаза и вытер его тело и волосы полотенцем, насколько смог. Перекинул его через плечо и вернулся с ним в комнату. Я усадил его на бело-голубой стул. Сам сел напротив, налил себе выпить, взял еще одну сигарету и посмотрел на него. Его голова запрокинулась назад, рот слегка приоткрылся. Как и глаза. «Стивен, – подумал я. – Ты для меня – еще одна проблема. Что мне с тобой делать? У меня закончилось место». Я отмахнулся от будущих проблем, решив, что подумаю об этом позже. Я положил его на кровать. Было, наверное, уже утро 27 января. Я лег рядом с ним и поставил возле кровати большое зеркало. Я снял с себя галстук, рубашку и серые брюки и лежал так какое-то время, разглядывая наши с ним обнаженные тела в зеркале. Он выглядел бледнее, чем я, – будучи рыжим, он был бледнее меня даже при жизни. Я посыпал себя тальком и лег с ним рядом снова. Теперь мы были похожи. Я говорил с ним, как будто он все еще жив. Я говорил, как ему повезло от всего этого избавиться. Я подумал о том, каким он стал прекрасным, и каким прекрасным теперь стал я. Вид у него был довольно сексуальный, но у меня не было эрекции. Он выглядел просто потрясающе. Я разглядывал в зеркале нас обоих. Вскоре я почувствовал усталость. Тогда я забрался под одеяло, поскольку начал замерзать. Он все еще лежал рядом, поверх покрывала. Я знал, что очень скоро он остынет, и не хотел ощущать его холод в своей постели. В холоде трупа нет ничего привлекательного. Блип зашла в комнату и запрыгнула на кровать.

– Да брось, старушка, успокойся. Стивен уже в порядке. С ним все хорошо.

Она легла в изножье кровати, остановившись только для того, чтобы понюхать ногу Стивена. Она знала, что теплого и дружелюбного Стивена больше нет, поэтому проигнорировала его тело. Я повернул его лицо к себе и поцеловал его в лоб.

– Спокойной ночи, Стивен, – сказал я, после чего выключил прикроватную лампу и уснул.

Через несколько часов я проснулся. Меня ждал обычный рабочий день. Стивен успел остыть. Я отнес его в переднюю комнату и положил его на пол под одеяло. Потом я распрямил его тело, поскольку знал, что скоро наступит трупное окоченение.

В постскриптуме Нильсен добавил: «Я понимаю, что люди сочтут мое описание убийства Стивена Синклера ужасающим. И все же именно так все и произошло».

Восемь месяцев спустя он писал уже совершенно в другом тоне:

Лучи солнца проникают сквозь решетку в этот поздний апрельский день. По пустым коридорам тюрьмы разливается звук радио. Это ABBA – «Отдай мне всю свою любовь». Песня уносит меня из тюрьмы обратно в залитый солнцем сад на Мелроуз-авеню. Блип лежит у меня на коленях, в руке я держу высокий бокал с выпивкой, и все хорошо. Я смотрю сквозь французские окна и вижу в квартире тело Мартина Даффи на полу. Здесь, в моей камере, я пытаюсь вернуться в реальность. Мне это удается, но в глазах у меня стоят слезы. Меня как будто током ударило осознание: как же отвратительны с моральной точки зрения все эти убийства! Я убивал тех, кто доверял мне. Тех, кто находился у меня в гостях, под моей защитой, – самое ужасное, что только можно вообразить. В этот момент я думаю: меня должны повесить, утопить и четвертовать за подобные преступления. Эти убийства противоречили всем правилам человечности. Смягчающие обстоятельства не имеют никакого значения на фоне масштаба случившегося. Они полностью мне доверяли, а я предал это священное доверие, когда убил их – внезапно, без всякой на то причины. Ни общество, ни родственники погибших, ни закон – никто из них не сравнится в своей жестокости с болью, которая до самой смерти будет терзать мое сердце. Я сам мысленно осудил себя на смертную казнь. Для меня не может быть никакого искупления. Мне нужны их месть, их ненависть, их наказания, их проклятия и крики, чтобы моя жизнь не превратилась окончательно в кошмар. Я уже переступил за черту дозволенного так далеко, что в глубине своего космоса даже не слышу собственных криков.

После всего, сказанного на этих страницах, абсурдно было бы рассуждать, какой из двух его «голосов» наиболее искренен. Оба отрывка выражают ход мыслей человека, который создал свой собственный ад и затащил в него других, сам не зная, зачем и почему. Именно эти вопросы побудили меня написать данную книгу.

* * *

Слова «мне жаль» вряд ли принесут утешение семьям убитых. Я не доверяю собственной искренности произносить даже их.

Д. Э. Нильсен

Послесловие

 Автор: Энтони Сторр, профессор психиатрии в Королевском колледже врачей

К исследованию Брайаном Мастерсом случая Денниса Нильсена мне добавить почти нечего – так хорошо он справился со своей задачей. Серийные убийцы – явление крайне редкое, и Нильсен уникален даже среди них. Брайан Мастерс не только прочитал и переработал практически всю релевантную литературу по серийным убийцам, но и свел близкое знакомство с Нильсеном лично, сумев завоевать доверие этого эмоционально замкнутого, подозрительного человека. А значит, его портрет Нильсена – самый близкий и самый аутентичный из всех имеющихся. Я не думаю, что психиатры смогли бы узнать о Нильсене больше, сколько бы часов ни провели с ним в беседах, или выдать более убедительное объяснение его преступлений, чем сделал это Мастерс в своем непредвзятом и всестороннем рассказе.

В голову мне приходят только два замечания. Во-первых, полагаю, Мастерс мог преуменьшить роль алкоголя в этих преступлениях. Он утверждает, что Нильсен «переоценивает влияние алкоголя на свои преступления, но в то же время недооценивает при этом его символическую важность». Как Мастерс верно здесь указал, алкоголь помогает нам отпускать внутренние тормоза, что является важным фактором в большинстве убийств и других насильственных преступлений. Нильсен действительно может винить алкоголь в убийственных аспектах своей личности, за что на самом деле выпивка ответственности не несет; но я полагаю, что, возможно, он не совершил бы своего самого первого преступления, если бы не был тогда пьян. Стоило ему отключить внутренние предохранители всего один раз, и последующие убийства совершать стало проще. Именно с помощью алкоголя фашистских солдат в нацистских лагерях заставляли участвовать в ужасающих жестокостях, на которые новобранцы сперва смотрели с отвращением.

Вторая моя поправка тесно связана с первой. Одной из главных характеристик Нильсена, которые Мастерс так и не смог понять, был его «отвратительный» способ избавления от трупов. Мастерс пишет: «Именно способность Нильсена не принимать это близко к сердцу, его неуязвимость к виду человеческих останков делают его таким непонятным». Но студенты медицинских вузов еще в самом начале своего обучения быстро привыкают к вскрытию человеческих трупов для практики и позднее уже совершенно невосприимчивы к виду мертвецов, которых они разрезают и вынимают из них внутренние органы, что вначале могло вызывать у них отвращение. Люди гораздо легче привыкают к подобным ужасам и гораздо быстрее учатся мысленно отстраняться от происходящего, чем Брайан Мастерс думает.

Очень редко убийцы рисуют своих жертв. Аккуратное и ритуальное омовение Нильсеном трупов, а также то, какими он их рисует, указывает на то, что он действительно считал их красивыми. Отрывок, написанный Нильсеном 23 апреля 1983 года на рисунке, где Нильсен задумчиво стоит над мертвым телом, о многом нам говорит. Нильсен пишет:

Мирная, бледная плоть на кровати,

Настоящая, прекрасная – мертвая.

На другой стороне того же рисунка Нильсен добавил: «Я стоял там, чувствуя огромную скорбь и невероятную печаль, как если бы умер кто-то очень дорогой мне… Я с удивлением размышлял о подобной трагедии… Ритуальное омовение… Я ждал ареста. Иногда я задумывался о том, есть ли хоть кому-нибудь дело до них или до меня. Я сам мог бы лежать на этом столе. На самом деле большую часть времени так и было».

Если человек потерял всякую надежду на создание стабильных любящих отношений с другим живым человеком, как, полагаю, было с Нильсеном, фантазии об идеальных отношениях в смерти могут стать для него навязчивой идеей. Суинберн выражает похожую мысль в стихотворении «Сад Прозерпины», когда пишет: «И даже самая усталая река вольется в море». Вагнер в «Тристане и Изольде» рассказывает о влюбленных, достигших идеального единения в смерти, каковое при жизни для них было невозможно. В каком-то смысле Нильсена, судя по его рисункам, можно считать этаким романтиком с чудовищно искаженными понятиями о плохом и хорошем.

Рассказ Мастерса о суде над Нильсеном подчеркивает существующую пропасть между юридическим и психиатрическим мышлением. Однако в последнее время отношения между законниками и психиатрами значительно улучшились, в основном благодаря усилиям таких криминологических психиатров, как доктор Питер Скотт и профессор Тревор Гиббенс – оба недавно ушли из жизни. Раньше психиатры, дававшие показания в суде, часто являлись не самыми лучшими представителями своей профессии, и неудивительно, что юристов они раздражали. Кроме того, судьи, работающие в комиссии по условно-досрочному освобождению, часто начинают видеть преступников в новом свете как личностей, поскольку они обязаны читать подробные отчеты о заключенных, предоставленные тюремными охранниками и начальниками, офицерами, назначенными надзирать за условно-досрочно освобожденными, медицинскими сотрудниками тюрьмы и так далее. Это помогает им понять, что индивидуумы, совершающие одинаковые преступления, часто представляют собой совершенно разные типы людей, и что причины, по которым эти преступления совершаются, одновременно и сложны, и слишком мало изучены, а юридические категории «вменяемости» чрезмерно все упрощают. Несмотря на это, все еще существуют судьи, которые, по своей воле или нет, не воспринимают показания психиатров всерьез, относясь к ним или с презрением, или с пренебрежением, считая их слишком неточными, чтобы приносить пользу. Неудивительно, что многие психиатры не любят появляться в суде. Трое, принявшие участие в суде над Нильсеном, являлись опытными криминологическими психиатрами, которые часто давали показания по разным случаям. И все же всех троих заставили выглядеть глупо совместными усилиями адвоката и прокурора.

Единственное, что отчетливо ясно из суда над Нильсеном – это то, что и психиатрическая классификация психических расстройств, и связанные с этим юридические понятия абсолютно в данном случае не подходят. Защита на основании «безумия» требует, чтобы подсудимый демонстрировал симптомы и признаки какого-нибудь легко узнаваемого «психического заболевания», вроде шизофрении. То есть он должен показывать, что страдает от мании преследования, галлюцинаций или очевидного расстройства мышления. Еще лучше – если он верит, что его мысли не принадлежат ему, а внедряются в его разум богом или дьяволом. В случаях, когда психическое расстройство является последствием повреждения мозга, например, в результате тяжелой черепно-мозговой травмы, артериосклероза или старческого слабоумия, присяжные охотно соглашаются, что подобный человек не может нести полную ответственность за свои поступки. В случае Нильсена подобная линия защиты невозможна. Он не страдал шизофренией или маниакально-депрессивным расстройством, физически его мозг был в порядке. Он прекрасно мог выражать свои мысли, обладал интеллектом выше среднего, свободно владел письменной и устной речью, написал подробный рассказ о своих преступлениях и тысячи слов о самом себе. Любой прохожий с улицы подтвердил бы: человек, совершивший то, что совершил Нильсен, наверняка безумен. И все же его адвокат даже не пытался доказать, что он безумен в юридическом или медицинском смысле, только сократить срок по статье непредумышленного убийства на основании «ограниченной вменяемости», заявляя, что в момент каждого убийства Нильсен страдал от психической ненормальности и не мог сформировать это специфическое намерение убийства.

Два психиатра, выступавших на суде в его защиту, столкнулись, как я полагаю, с безнадежной задачей. Их показания с юридической точки зрения оказались неудовлетворительны, поскольку большая часть этих показаний была основана на том, что рассказал им сам пациент, а не на объективном наблюдении за его поведением. Людей, страдающих от повреждений мозга или психических отклонений, можно выявить посредством объективных тестов и физических признаков примерно таким же образом, как выявляют заболевания сердца или почек. И хотя серьезные случаи мании и депрессии обычно вызывают значительные отклонения в поведении, у пациентов, чье заболевание не достигло крайней степени, такого не происходит, и то же можно сказать о шизофрении. В действительности постановка диагноза шизофрении тоже по большей части зависит от того, что рассказывает психиатру сам пациент. Это еще более очевидно в случаях «расстройства личности», которое психиатры со стороны защиты решили приписать Нильсену. В Международной классификации болезней от девятого пересмотра в разделе психических расстройств перечислено около десяти «расстройств личности», которые определяются там как «глубокие неадекватные шаблоны поведения, обычно заметные в подростковом возрасте или раньше и продолжающиеся во взрослой жизни, хотя часто они становятся менее очевидными в среднем или пожилом возрасте». Список включает такие расстройства, как «шизоидное расстройство личности», «импульсивное расстройство личности», «ананкастное расстройство личности» и так далее. Хотя, с точки зрения психиатров, подобная классификация расстройств кажется полезной и сразу же обеспечивает других профессиональных психиатров всей нужной информацией о пациенте, она все же не сравнится с точным медицинским диагнозом. И, в отличие от медицинского диагноза, такая классификация не дает возможности для дальнейшего точного прогноза. Если пациент страдает заболеванием сердца или от повреждения мозга, даже от маниакально-депрессивного расстройства или шизофрении, на основе имеющейся информации можно попробовать угадать, станет ли ему лучше, как долго он, вероятно, сможет прожить и тому подобное. Диагноз «расстройство личности» – одна из тех вещей, которые делают так называемую «медицинскую модель» для области психиатрии не самым удобным инструментом. Неудивительно, что доктора Маккейта прокурор в зале суда разбил в пух и прах.

С другой стороны, юристы точно так же связаны по рукам и ногам допущениями и классификациями своей профессии и в результате могут порой выглядеть не менее глупо. Когда мистер Грин сказал, что Нильсен демонстрировал находчивость, хитрость и разумность, что он по своей инициативе приглашал людей к себе домой и весьма правдоподобно врал, он не без оснований пытался указать на то, что «ограниченная вменяемость», на которой настаивала защита, здесь неприменима, поскольку Нильсен способен на рациональное планирование, а значит, на формирование намерения убийства. Но даже люди с самыми очевидными психическими заболеваниями вполне способны формировать подобные намерения. Человек, выстреливший в Георга III из мушкетона, считал, что это необходимо для спасения мира – он страдал от психического расстройства в результате серьезной черепно-мозговой травмы, полученной в Наполеоновских войнах. Его сочли невиновным на основании его безумия. Но он вполне способен был сформировать намерение убийства и воплотить его в жизнь. Так называемая «субъективная сторона преступления», столь любимая юристами, часто не дает возможности различать психически нормальных людей от психически ненормальных.

Доктор Голлвей, другой психиатр со стороны защиты, тоже испытывал некоторые трудности при даче показаний. Он акцентировал внимание на синдроме «ложной личности», характерном для шизоидных личностей. Мысль о том, что шизоидные личности скрывают свои истинные чувства как от себя, так и от других, на самом деле довольно полезна для психиатров, занимающихся лечением подобных людей. У таких пациентов имеется «другая сторона», которая, как и сказал доктор Голлвей, может проявляться во внезапных вспышках иррационального поведения. Однако юристы, разумеется, не поверили в то, что Нильсен был захвачен неконтролируемыми эмоциями в момент каждого убийства, раз вел себя нормально все остальное время. Очевидно, все попытки психиатров со стороны защиты донести свои мысли до прокурора провалились. Юристы хотят предельно точное и емкое определение «психического заболевания», которое в подобных случаях невозможно предоставить. Психиатры пытались доказать, что их клиент психически ненормален, но, поскольку официальная психиатрическая классификация здесь не подходит, а юридические понятия о психической ненормальности так примитивны, убедить прокурора не удалось.

Доктор Боуден, приглашенный психиатр со стороны обвинения, справился ничуть не лучше, чем его коллеги со стороны защиты. Он разговаривал с Нильсеном шестнадцать раз, но подтвердил при этом, что так и не смог обнаружить в нем признаки психической ненормальности, которая подходила бы под определение, данное в Акте об убийствах от 1957 года. Адвокат со стороны защиты очень много внимания уделил цитате Боудена о том, что он не может сказать, страдает ли Деннис Нильсен психической ненормальностью, а в другой раз утверждал, что он определенно ей страдает. На самом деле доктор Боуден пытался сказать, что Нильсен не страдал от такого психического расстройства, которое поддается точному определению из МКБ-9, с чем, пожалуй, можно поспорить. Означает ли «психическое расстройство» то же самое, что и «психическая ненормальность»? Доктор Боуден считал, что да, но затем передумал. Это дало адвокату повод выставить его дураком.

Из этих прискорбных обменов «любезностями» между юристами и психиатрами ясно только одно: если задавать глупые вопросы, вы неизбежно получите на них глупые ответы. Множество важных вещей в жизни не поддаются точному определению. Один мой друг как-то сглупил, спросив свою жену, как сильно она его любит. После секундного размышления она ответила ему: «Восемь», – что наглядно демонстрировало бессмысленность его вопроса. Степень психической ненормальности или психического заболевания определить не легче, чем количество любви в браке. Юристам проще заставить психиатров выглядеть глупо, чем наоборот, поскольку именно они отвечают за судебные процедуры. Психиатры, однако, могут отплатить им той же монетой, поскольку юридические определения «психической ненормальности» и «психических заболеваний» совершенно бесполезны. И в самом деле, некоторые психиатры, среди которых наиболее красноречивым можно назвать Томаса Сзаса, утверждают, что психическое заболевание при отсутствии выраженных повреждений мозга – бессмысленный термин, от которого стоит отказаться окончательно.

Существует ли выход из этого тупика? Да – если бы мы только смогли убедить юристов и парламент принять его. Защиту на основании безумия следует убрать из практики как таковую. Суд должен решать только то, действительно ли подсудимый совершал преступления, в которых его обвиняют. Если суд сочтет, что обвиняемый их все-таки совершал, и при этом есть причина полагать, что он страдает некой психической ненормальностью или заболеванием, стоит позвать психиатров для решения вопроса о его приговоре. Если бы доктора Маккейт, доктора Голлвей и доктора Боудена, опытных и компетентных психиатров, попросили обследовать Нильсена уже после признания судом его вины, то, рискну предположить, они пришли бы к согласию в вопросе о том, возможно ли вылечить его какой-либо известной психиатрической методикой (и стоит ли отправлять его в тюрьму или в психиатрическую лечебницу). Психиатров не должны вызывать в качестве противостоящих друг другу свидетелей с разных сторон обвинения и защиты: вместо этого их стоит приглашать как независимых экспертов после окончания суда.