Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Адвокаты не связываются с подобной диалектикой, считая ее подозрительной. Они неохотно соглашаются даже с тем, что свободную волю может поколебать даже тяжелая и легко узнаваемая болезнь. С другой стороны, врачи столь же неохотно признают, что свобода выбора может быть связана с особенностями биохимического состава или психологическим влиянием. Они говорят, что такова наша суть, что так мы устроены; юристы считают, что наши деяния и есть мы. Этот экзистенциальный спор не имеет разрешения, поэтому адвокаты и психиатры, говорящие на разных языках, неизбежно сталкиваются друг с другом в суде. Они находятся по разные стороны баррикад в споре, с которого мы начали и который связан с сущностью Дамера, а именно, со степенью контроля, который осуществлял он или который осуществлялся над ним. Это уместно в отношении еще более страстной дискуссии о том, был ли Дамер вменяемым (контролировал свои действия) или сумасшедшим (находился под контролем) во время совершения убийств, и неудивительно, что юридическая интерпретация безумия прошла так много ошибок в своем стремлении привязать преступника к его действиям и лишить его оправданий.

* * *

Вопреки распространенному мнению, действующая защита, которая связана с невменяемостью преступника, помогает гарантировать, что большинство обвиняемых все-таки привлекут к ответственности в соответствии с законом. Если говорить о редких основаниях для освобождения от уголовной ответственности, тем самым сильнее действует сам принцип уголовной ответственности. Концепция отсутствия свободы воли является основой защиты, если она пытается доказать, что преступник невменяем. Признак цивилизованного общества – это то, что сумасшедший (как, например, младенец или идиот) не должен нести ответственность за свое поведение. Лорд Хейл сформулировал этот принцип в 1736 году: «Там, где полностью отсутствует понимание поступков, не может действовать свобода воли». Алан Дершовиц, профессор юридической школы Гарвардского университета и бесстрашный защитник безвинно осужденных, кратко сформулировал данное положение таким образом: «Это глубоко укоренившееся человеческое состояние, поэтому тех, кто находится в состоянии сильной тревоги, считают ли их «сумасшедшими», «не в своем уме», «лунатиками» или «душевнобольными», не должны наказывать так же, как обычных преступников»[214]214
  Цитата представлена в журнале New Yorker, 2 июля 1984 года.


[Закрыть]. Альтернативные представления о том, что сумасшедших нужно вешать или запирать в четырех стенах на всю жизнь, сильно отталкивают общественность. В итоге, когда линия защиты заключается в доказательстве того, что преступник невменяем, присяжным следует предлагать рассматривать не поступки, которые совершил подсудимый, а то, каким человеком он является.

Исторически сложилось так, что по эмоциональным причинам рассмотрение подсудимого с этой точки зрения – сложное действие для присяжных, и часто они приходили к довольно странным выводам. На суде над шестидесятипятилетним Альбертом Фишем в 1935 году присяжные услышали неопровержимые доказательства психического расстройства, в том числе о его привычке есть собственные экскременты и протыкать свою мошонку иглами, которые он оставлял там ржаветь. Он убил маленькую девочку, приготовил из нее тушеное мясо и съел его. Защитник утверждал, что мужчина безумен, но присяжные не согласились с этим и признали его виновным без права смягчения наказания. Его казнили в 1936 году. Ричарда Чейза, мужчину из Сакраменто, который смешивал в блендере внутренности и ел желудки собак и свиней еще до того, как начал нападать на людей, признали (что вызывает тревогу) вменяемым два назначенных судом психиатра; присяжные были счастливы объявить такого монстра виновным в убийстве первой степени, вместо того чтобы признать, что он – один из самых сумасшедших людей, когда-либо появлявшихся в зале суда.

Бывают случаи, когда человек непременно испытывает сочувствие к присяжным, которых просят оценить чьи-то жуткие действия. Двадцатишестилетний житель Лондона по имени Джон Боуден убил Дональда Райана в 1982 году, ударив его по голове мачете, затем бросил его, все еще находящегося без сознания, в ванну с кипящей водой; затем отнес в спальню и начал отрезать ему руки и ноги электрическим ножом, пока тот еще был жив. Фотографические доказательства оказались настолько отталкивающими, что, когда четырем присяжным стало плохо, суд пришлось отложить. В таких обстоятельствах неудивительно, что они не хотят прибегать к «оправданиям» психиатров.

Существует дополнительная опасность, которую присяжные обязательно должны иметь в виду: обвиняемый может успешно заявить о своей невменяемости под каким-либо предлогом. Это чуть не произошло в случае с так называемым «Душителем с холмов» Кеннетом Бьянки, который на протяжении нескольких месяцев убеждал психиатров в том, что он сумасшедший. В конце концов его признали сумасшедшим, но в последнюю минуту поняли, что он мошенник. Вынося приговор, судья Джордж прокомментировал его так: «Мистер Бьянки инсценировал потерю памяти; придумал, что находится под гипнозом; он притворялся, что в его сознании живут несколько разных личностей. Данные действия мистера Бьянки вызвали путаницу и привели к задержке в разбирательстве. На это мистера Бьянки сподвигли и невольно помогли большинство психиатров, которые наивно попались на крючок, леску и грузило его историй, таким образом ему практически удалось запутать систему уголовного правосудия»[215]215
  D. M. Levy, Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, т. 69 (1945).


[Закрыть].

В конечном итоге общество должно полагаться на здравый смысл присяжных, которые являются окончательными арбитрами и решают, какой вердикт следует вынести. При этом они могут игнорировать указания и советы судьи в своем рвении явить обычное и неискушенное правосудие. Однако в этом таится еще одна опасность, поскольку самый простой и наиболее убедительный аргумент в пользу здравого смысла звучит так: res ipsa loquitur («вещи говорят сами за себя»), смысл которого в том, что человек, совершающий отвратительные поступки, скорее всего, является сумасшедшим, иначе он бы их не совершал. Но данное утверждение является псевдологичным, и оно ошибочно, поскольку вывод уже содержится в самом посыле. По такой логике, которая движется вверх-вниз, словно американские горки, осудить преступника за убийство было бы практически невозможно. Как осторожно выразился Джек Левин, «то, что является ненормальным, не одно и то же с тем, что вызывает отвращение»[216]216
  D. M. Levy, Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, т. 69 (1945), с. 208.


[Закрыть].

Также присяжные имеют право вынести смешанный вердикт, который представляет особый интерес в связи с делом Дамера. В Гамильтоне, штат Огайо, Джеймсу Рупперу предъявили обвинение в одиннадцати убийствах. Его признали виновным в убийствах при отягчающих обстоятельствах в связи со смертью его матери и брата, но не признали виновным в смерти остальных девяти человек: его невестки, племянниц и племянников, так как решили, что он сумасшедший. Все эти люди погибли, когда он выстрелил в них. Объясняется данное решение тем, что Рупперт сошел с ума после двух первых убийств. Читатель достаточно узнал о преступлениях Джеффа Дамера и об их головокружительной эскалации в июне и июле 1991 года, чтобы суметь по достоинству оценить такой неоднозначный вердикт. Ожидалось, что, поскольку развитие его психического заболевания можно было проследить доказательно, его признают виновным по первым десяти или двенадцати пунктам обвинения и посчитают, что он безумен, когда будут рассматривать остальные пункты. Рупперт совершил все преступления в один и тот же день (пасхальное воскресенье 1975 года), тогда как Дамер совершал убийства в течение нескольких лет, и данный период времени предполагает гораздо более убедительные аргументы в пользу версии о нарастающем безумии.

Присяжным по делу Дамера следовало дать рабочее объяснение некоторых определений хотя бы для того, чтобы они понимали, какие из них в данном случае нужно отбросить, но в этой ситуации они получили слишком мало посторонней помощи. Никто не объяснил истинное значение слова «психопат», хотя понимание важности этого понятия имело решающее значение в процессе их размышлений о том, что может означать выражение «сознание, которое находится в нездоровом состоянии». Первое определение данного термина дал сэр Дэвид Хендерсон, профессор психиатрии Эдинбургского университета, в своей работе «Психопатические состояния» (1957), оно обсуждалось Королевской комиссией по смертной казни, доклад которой привел к принятию закона об убийстве 1957 года в Англии. В книге «Убийство ради компании» я избегал этого слова, так как мне казалось, что его можно применить к любому преступнику, мотивы которого непонятны другим людям, и описывал сам поступок, а не состояние, в котором находился убийца. Никто не может распознать психопата до того, как он совершил психопатический акт, что подразумевает нелепое утверждение: человек не является психопатом, пока его состояние не требует выражения. Королевская комиссия приняла во внимание видимую «нормальность» психопата, специально исключив данное состояние из своего понимания психического заболевания. Аномалия, проявляющаяся только в результате неоднократного преступного или антиобщественного поведения, не считается психическим заболеванием. В отчете сказано, что психопатия – это статическая аномалия: «психопат отличается от нормального человека только количественно или разницей в степени, но не качественно; и диагноз психопатической личности не влечет за собой объяснения причин этой аномалии». Другими словами, выявлять психопата только по его действиям – значит заблуждаться догмой res ipsa loquitur.

Никто не выдвинул предположение о том, что Дамер был психопатом, предположительно потому, что даже если бы с ним согласились, это бы не изменило волновавших всех проблем, проблем, которые требовалось решить в соответствии с законом штата Висконсин (к нему мы еще вернемся позже). Но Королевская комиссия несправедливо поддержала другое утверждение, не объясняя своей ошибки или первоначальной цели присяжным (сам судья явно не понимал подобных различий).

Также никто не предположил, что Дамер был антисоциальной личностью и, если воспользоваться не слишком уместным словом, пришедшим на смену понятию «психопат», был социопатом. Социопат существует где-то на периферии общества, частью которого он должен быть, он подчиняется личному кодексу, который не имеет ничего общего с кодексом остальной части общества, у него не развито чувство вины, он обладает слабой терпимостью к событиям, расстраивающим его, и живет только ради удовлетворения своих желаний и потребностей, чего бы это ни стоило другим. Другими словами, у него нет совести. Такое определение могло подходить Дамеру, который сам говорил полиции о том, что его преступления явились результатом искаженного стремления к самоудовлетворению, и окружной прокурор был близок к тому, чтобы этим воспользоваться. Однако защита избегала данного утверждения, поскольку, опять же, профессионалы понимали социопатию как расстройство личности, а не психическое заболевание; психическое заболевание допускает использование понятие безумия в качестве защиты, а расстройство личности – нет.

Но что же тогда может стать верной линией защиты в случае, если преступник безумен? С библейских времен общество неохотно признавало, что человек заслуживает порицания, если он не способен отличить хорошее от плохого. Этот принцип наконец-то получил законодательную силу благодаря так называемому правилу Макнотена 1843 года, которое стало важнейшей вехой в истории юридического определения безумия. Дэниел Макнотен был оправдан в убийстве секретаря премьер-министра, так как сошел с ума (он страдал от заблуждения, будто все, начиная от папы римского и остальные, ниже по статусу, пытаются его убить). Общественность была возмущена[217]217
О, люди Англии! Ликуйте и радуйтесь,Ибо теперь вы находитесь во властибезжалостных безумцев.Почему вы говорите, что правяттри ветви верховной власти —Корона, Палата Общин и Лордов? —Вы забываете о сумасшедших!Теперь они привилегированный класс,который не подчиняется закону,И жажда убийства цветет в их душах!Если они захотят пролить кровь —им нужно только разыгратьНесколько веселых сцен – и тогдаони будут защищены на месяц и на день —А затем – вперед! – сбежим от ключейдоктора, который лечит сумасшедших,И сможем выстрелить из пистолетаИли зарезать кого угодно.Теперь собака обладает остроумием,словно человек, – в своем сотворенииОна больше всего похожа на нашесобственное поколение.Тогда, если безумный убийца может быть безнаказанным,Зачем отказывать бедной собаке в таком жесвященном иммунитете?Значит, если собака или человек укусят вас,берегитесь и не обижайтесь,Потому что преступление не считается преступлением – когда ты неуравновешен.(Т. Кэмпбелл, «О позднем оправдании», The Times, 8 марта 1843 года)

[Закрыть], за этим последовали ожесточенные дебаты в Парламенте, в результате которых палата лордов попросила судей раз и навсегда дать определение понятию «безумие». Отныне главный судья, лорд Тиндал, был обязан соблюдать правило Макнотена, согласно которому преступник не несет ответственности за свои действия, если он по причине психического заболевания либо не понимает их характера и последствий, либо не знает, что поступает плохо. С тех пор каждое постановление представляло собой вариации на данную тему; определение сохраняло в себе двойственный аспект, хотя его формулировка и нюансы, на которые было направлено особое внимание, изменились. Свод законов Англии содержал в себе правило Макнотена до 1957 года, и оно до сих пор является единственным критерием определения безумия в шестнадцати штатах Америки.

В соответствии с этим определением Джеффри Дамер, вероятно, не отвечал бы требованиям, согласно которым его могли считать безумным, поскольку он понимал природу и особенности своих поступков, а также знал, что это неправильно. Но, возможно, «знание» недостаточно описывает когнитивный процесс, так как эмоциональное понимание должно являться его неотъемлемой частью. В 1954 году в некоторых штатах приняли новый «стандарт» безумия, который сформулировал судья Дэвид Базелон из округа Колумбия. Известное как «правило Дарема» (названное в честь сумасшедшего преступника по имени Монти Дарем), оно гласило, что человек может отличить хорошее от плохого, но либо испытывает недостаток в эмоциональной оценке того, что он сделал неправильно, либо не способен контролировать свое поведение, поскольку противоправное действие, которое он совершил, является «результатом психического заболевания или умственного дефекта». По обоим пунктам Дамера вполне можно квалифицировать как сумасшедшего; его эмоции, безусловно, были неадекватными, а его преступления определенно являлись продуктом дефекта сознания, если такой дефект можно было бы установить (в том случае, если он действительно присутствовал).

Далее Американский институт права в 1962 году адаптировал данные представления, чтобы установить критерий безумия, который сейчас применяется в большинстве штатов, включая штат Висконсин. Согласно этому документу (раздел 4.01 Типового уголовного кодекса):

Лицо не несет ответственности за преступное поведение, если во время этого поведения в результате психического заболевания или дефекта у него либо полностью отсутствует способность оценивать противоправность своих действий, либо отсутствует способность вести себя в соответствии с требованиями закона.

Дамер должен был пройти специальный тест, если бы намеревался сослаться на безумие. От его адвоката требовалось доказать, что, во-первых, он страдает психическим заболеванием или обладает дефектом психики, а во-вторых, что данная болезнь или дефект ограничили его эмоциональное понимание, что привело к неспособности контролировать свое поведение.

Первая половина данного исследования вызывает множество насмешек со стороны юристов, особенно после вердикта Хинкли: он признал невменяемым подсудимого, который пытался убить президента Рейгана. Проблема в том, что все чаще и чаще расстройства личности пытаются выдать за психические заболевания в соответствии с ростом изощренности психиатрических представлений. Известный британский юрист лорд Девлин официально не одобряет подобное: «Понятие болезни постоянно расширяется за счет концепции моральной ответственности»[218]218
  New Yorker, 2 июля 1984 года.


[Закрыть], – писал он.

Психическое заболевание определяют как «нездоровое состояние сознания, которое существенно влияет на психические или эмоциональные процессы». Несмотря на то что в инструкциях для присяжных по-прежнему есть запись, гласящая: «Вы не связаны медицинскими ярлыками, определениями или выводами относительно того, что является или не является психическим заболеванием», – довольно неразумно ожидать, что присяжные будут обсуждать подобный вопрос, не опираясь на чье-либо компетентное мнение, и поэтому в случае Дамера исследование изобиловало ярлыками, определениями и выводами, через призму которых они и изучали его дело. В таких случаях юристы используют «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», сокращенно известное как DSM – III[219]219
  В наше время действует пятая версия этого кодификатора, DSM-5, его разработка началась в 1999 году и завершилась в 2013 году. (Прим. ред.)


[Закрыть]. Психическое заболевание, которое признали применимым в случае Дамера, идентифицировали с помощью определений, с которыми никто в зале суда никогда раньше не сталкивался.

Вторая половина исследования, которая касалась вопроса, мог ли Дамер контролировать себя, ставит перед присяжными столь же запутанную задачу, поскольку «опытным путем подтверждено, что до сих пор нет точной основы для измерения способности к самоконтролю или калибровки нарушений такой способности»[220]220
  Представление Американской ассоциации юристов комитету Конгресса после суда над Хинкли.


[Закрыть]. В подобных вопросах присяжные вынуждены опираться на понятия морали, а не на медицинские мнения (не «почему он не мог себя контролировать», а «должен ли он был это делать»), и в конечном счете на свой собственный опыт в данной области. Эксперты-психиатры спорили друг с другом в вопросе, контролировал ли себя Дамер, но для выявления таких тонких отличий были подготовлены ненамного лучше, чем отдельные представители общественности. Американская психиатрическая ассоциация допускает дилемму, которая дает нам возможность поразмышлять над прекрасным утверждением: «Граница между непреодолимым импульсом и импульсом, которому не сопротивляются, вероятно, видна не более чем разница между сумерками и сумраком»[221]221
  Заявление Американской психиатрической ассоциации по поводу защиты подсудимого, если он сумасшедший, декабрь 1982 года.


[Закрыть].

Таким образом, в целом обвинение и защита были согласны в том, что что-то в сознании Джеффри Дамера было глубоко повреждено и что он обладал серьезным расстройством личности; однако обвинение продолжит утверждать, что это не так и что психическое заболевание не лишило его свободы воли, тогда как защита будет настаивать на том, что это болезнь, из-за которой он совершал действия автоматически. Иначе говоря, мистер Макканн будет пытаться доказать, что Дамер решил не сопротивляться импульсу, а мистер Бойл – что он не мог ему сопротивляться.

В своих исследованиях они привлекут к работе пять психиатров и еще двух вызовут в зал суда. Психиатры, свидетельствующие об уголовной ответственности, известные как судебные психиатры, – это редкий «вид», который составляет всего лишь три процента от общего числа практикующих психиатров в Соединенных Штатах. Они следуют по извилистому пути, используя в своей речи что-то среднее между юридическими и медицинскими терминами, а иногда состязательная система в суде заставляет их забредать на чужую территорию, где они рискуют подвергнуться унижениям и оскорблениям. Самые мудрые из них не слушают представителей обвинения или защиты, которые могли бы заставить их свидетельствовать в свою пользу, так как они являются их работодателями, потому что те, кто зарабатывает на жизнь подобным свидетельством, могут обнаружить, что стали намного беднее, отказавшись сотрудничать. (Из восьми экспертов, обследовавших Джеффри Дамера, только один, доктор Кеннет Смейл, отказался давать показания, потому что не мог поддержать доводы защиты, в отношении которых запрашивались его показания.) Жаль, что ситуация обстоит подобным образом, потому что судебные психиатры соглашаются с диагнозами друг друга в 80 % подобных случаев; только манера поведения в зале суда и (иногда) коммерческие соображения заставляют их делать вид, что они постоянно атакуют друг друга.

Их участие потребовалось во втором из двух запланированных судебных процессов, которые требует закон штата Висконсин. Целью первого судебного разбирательства было определение, действительно ли подсудимый совершил то, в чем его обвиняют; это формальная проверка фактов, actus reus (совершил ли обвиняемый данные правонарушения). Если будет вынесен оправдательный приговор, дело закроют, а подсудимый выйдет на свободу. В случае вынесения обвинительного приговора начинается второе судебное разбирательство, чтобы определить mens rea (отдавал ли обвиняемый отчет в своих действиях в момент совершения правонарушений). В данном судебном процессе традиционные роли обвинения и защиты поменяются местами, поскольку именно защите придется доказывать невменяемость Джеффри Дамера, в то время как обвинение постарается доказать, что он вменяем.

Дамер признал себя виновным по всем пунктам и отказался от своего права на первое судебное разбирательство. Он не стал отрицать, что виновен во всех преступлениях. На самом деле, он вообще не собирался ничего оспаривать и предпочел бы, чтобы приговор вынесли, не вникая в его душевное состояние. Когда он закончил свою долгую исповедь в полиции, он впал в фаталистическое оцепенение. Его первая просьба к детективу Мёрфи заключалась в том, чтобы ему предоставили Библию, просьбу удовлетворили, и он убедился, что все ветхозаветные представления о возмездии действительно явили себя в его случае. Он считал, что заслуживает смертной казни (которая не применялась в штате Висконсин), потому что в таком случае «правосудие настигнет его быстро». Что изменится, если к совершенным им семнадцати убийствам добавится еще одно (санкционированное в судебном порядке)?

– Я считаю, что, если бы это выходило за рамки морали, этого бы не было в Библии, – сказал он, – но об этом должны рассуждать теологи и философы.

Однако Дамера убедили, что он имеет право изучить вопрос своей вменяемости в суде, даже если он этого не хочет, и что ради справедливости он должен согласиться на проведение надлежащей правовой процедуры и предстать перед судом. Тем не менее он не хотел в этом участвовать.

– Я не собираюсь вставать на скамейку и что-то говорить, это точно. Насколько я понимаю, мне нет никаких оправданий. Я не вижу надежды. С моей точки зрения, это совершенно безнадежно. Я не собираюсь сидеть перед всеми этими людьми и отвечать на вопросы.

На данном этапе он испытывал сильное чувство стыда и унижение, а также глубокий страх разоблачения. Если бы он действительно получил то, что хочет, судебное заседание прошло бы без него.

Он считал, что его единственным долгом является идентифицировать личности людей, которые погибли, доверившись ему, и больше всего беспокойство в его голосе было заметно в течение двух недель, которые прошли до того, как определили имя последней жертвы. Волновался он и по другому поводу. Он хотел написать своей бабушке, которая уже находилась в доме престарелых, как сильно он ее любит и как глубоко сожалеет о горе, которое ей причинил. Но не мог, так как ему не давали ручку, чтобы он не использовал ее как орудие и не нанес себе каких-либо повреждений.

Благодаря долгим сеансам с психиатрами он сумел по-настоящему излить душу, хотя даже с ними исповедь Дамера явно не отличалась красноречием. Его привычная сдержанность боролась с желанием «выложить все карты на стол». «Какое облегчение, что теперь мне не надо ничего скрывать», – признавался он. Он нервничал в преддверии первой встречи с отцом после ареста, во время которой ему придется столкнуться с безмолвным упреком богобоязненного, разочарованного и потрясенного человека. Однако их свидание прошло без происшествий, а поведение Лайонела Дамера вызвало глубокое восхищение за ту стойкую поддержку, которую он оказывал своему сыну среди вопиющих проявлений общественного ужаса.

Как только всех жертв опознали, Дамер почувствовал, что его жизнь действительно подошла к концу, что прошлое безвозвратно потеряно, утрачено, а вместе с ним потерян и он сам.

– Мне кажется, будто из меня вырвали большой кусок, и я не чувствую свою целостность, – говорил он. – Я не считаю, что слишком драматизирую, и я, безусловно, заслуживаю все это, но я чувствую себя так, словно вы разговариваете с кем-то, кто смертельно болен и стоит на пороге смерти. Смерть гораздо лучше того, с чем мне пришлось столкнуться. Я просто хочу, чтобы меня разорвало на куски, понимаете? Я просто хочу куда-нибудь уйти и исчезнуть.

Долгие дни в тюремной камере предоставили Дамеру достаточно времени для размышлений, которых он всеми силами старался избегать.

– Когда совершаешь поступки, которые совершил я, – говорил он, – легче не думать о себе. Когда я начинаю думать о том, как они повлияли на семьи этих людей, на мою семью и на всех остальных, мне становится только хуже. Это очень меня расстраивает.

Но человек не может ни о чем не думать, а мысли нельзя направить в нужное русло по собственному желанию. Дамер, измученный вынужденным самоанализом, быстро впал в уныние. У него появились панические атаки, сопровождаемые поверхностным дыханием, потоотделением, судорогами, а затем он по спирали начнет спускаться в яму отчаяния, тем самым осуществляя (или, возможно, демонстрируя) свои вымышленные погружения в Страну Бесконечности в детстве. Он признался, что ничто бесконечности успокаивает, «утешает», и эти слова звучали словно мольба ребенка, который просит себе теплое одеяло. Вместо этого его накрыла «глубокая, когтистая депрессия» и небытие, которое оказалось не успокаивающим, а пугающим. Это было чувство окончательной безнадежности. «Оно оказалось новым для меня. Думаю, это немного напоминает ад».

Это действительно так. Жан-Поль Сартр в пьесе «Взаперти» изобразил ад как процесс постоянного и неумолимого созерцания самого себя как фиксированного, определенного, завершенного, известного создания, абсолютно лишенного свободы изменяться или развиваться. Дамер мог только рассчитывать на то, что он станет бездействующим объектом, похожим на своих жертв, однако не обладающим их (сомнительным) преимуществом в том, что они фактически были мертвы. «Жизнь в небытии, – так выразился он, – годы и годы унылого отчаяния».

Он часто думал о самоубийстве. «Если бы я мог просто взять и остановить эту маленькую пульсирующую мышцу в груди», – сказал он однажды. «Дайте мне таблетку цианида», – произнес в следующий раз. «Нет, лучше быть в могиле с тем, кому / Мы дали мир для нашего покоя, / Чем эти истязания души / И этих мыслей медленная пытка»[222]222
  Шекспир У. Макбет. Акт III, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.


[Закрыть]. Он знал, что у него не хватит смелости лишить себя жизни самостоятельно, но считал подходящим вариантом ситуацию, если его убьют в тюрьме: «Сейчас это станет для меня почти благословением». Дело не в том, что Дамер не знал, как лишить себя жизни. «Все, что нужно, это сделать глубокий надрез прямо в том месте, где через ногу проходит большая артерия, там, где она соединяется с бедром, и прежде, чем кто-нибудь сможет вас спасти, вы истечете кровью». Другие заключенные наносили себе ранения в руку и живот с помощью карандашей, поэтому Дамеру не разрешили взять в камеру письменные принадлежности во время предварительного заключения. Однако он считал, что карандаши будут для него бесполезны: «Все, что они могут сделать, – это причинить мне боль, а ее мне уже достаточно».

Само же самоубийство чем-то неправильным он не считал, особенно в сравнении с совершенными им преступлениями: «Я не могу сделать что-то хуже, чем то, что я уже совершил, не так ли?»

Зная, что (маловероятное) самоубийство Дамера приведет к процессуальным затруднениям, охранники следили за ним двадцать четыре часа в сутки. Трое наблюдали за ним, когда он мочился (и смеялся одновременно), а в его камере постоянно горел свет. Когда он пытался заснуть, ему периодически светили фонариком в лицо. Однажды в знак протеста против, как он считал, грубого обращения он заточил зубную щетку, в результате чего ему пришлось спать на бетонном полу в нижнем белье. Он подвергался постоянным насмешкам, ему угрожали убийством, но по прошествии нескольких недель охранники постепенно поняли, что перед ними больной человек, а не музейный экспонат, и в их поведении стали проскальзывать некоторые признаки доброжелательности. Охранник, которому среди ночи пришлось покинуть свой пост на пятнадцать минут, сказал: «Не делай глупостей, Джефф». Это был короткий момент общения.

Тюремный распорядок стимулировал развитие депрессии. В пять утра подавали завтрак, состоящий из небольшого кубика овсянки и куска хлеба. В день разрешалось выпить одну чашку кофе, и три раза в неделю можно было принять душ. Между приемами пищи «делать было абсолютно нечего, только смотреть, как муравьи ползают по полу». Камера была маленькой, расстояние от стены до стены составляло всего три шага, кроме того, там было много клопов. «Ты чувствуешь, как ночью они прыгают тебе на веки и на нос». Но хуже всего оказалась скука. Однажды ночью один из заключенных начал вопить и кричать. «Им пришлось приковать его к цепи, на несколько часов он просто сошел с ума. Теперь я понимаю почему. Что действительно тебя мучает – это скука». Дурная репутация стала дополнительным испытанием для такого закрытого человека, как Дамер. Ему пришлось привыкать к тому, что люди постоянно шепчут его имя, разглядывают его, когда проходят мимо. «Было бы неплохо просто сесть рядом с кем-нибудь, кто меня не знает, и завязать разговор о погоде или о чем-то таком, чтобы не пришлось говорить об убийствах».

Перед судом ему снились беспокойные сны. Они никогда не были связаны с инцидентами, в которых его обвинили, или с людьми, которых он убил, что очень его удивляло. Это были приятные сны гомосексуального характера, сопровождаемые чувством тепла и спокойствия, в них не было насилия или стресса. Однако даже им он не доверял и заявлял о своем намерении избавиться от них. Во-первых, Библия запрещает гомосексуальное поведение, и он надеялся, что со временем сумеет изгнать гомосексуальные мысли. Во-вторых, его гомосексуальность и привела его к тому, что он стал убийцей. Если бы он не потворствовал этим порывам, ничего бы не произошло. И сейчас, когда было уже слишком поздно, чтобы что-то изменить, он бы не стал поощрять в себе подобные чувства. По крайней мере, существует возможность, что в глубине своего существа его ориентация вовсе не была гомосексуальной, но она стала такой из-за его сильной социальной неловкости в детстве. Отказ Дамера от гомосексуальных мыслей, возможно, отражал его подсознательное желание заново открыть самого себя в раннем возрасте.

Дамеру снился еще один сон, в котором полиция выкопала несколько костей и попыталась обвинить его во лжи, когда он был совершенно невиновен и даже не подозревал о том, что эти кости находятся там. Возможно, данное сновидение даже не было связано с его преступной деятельностью, но возникло оно, несомненно, из-за нее; это был обычный тревожный сон, который говорил о бессилии перед лицом безразличной силы, и неудивительно, что сознание Дамера захватили подобные сновидения, когда приближалась дата суда и его позора. Совершенно невиновным людям также может присниться похожий кошмар. Однажды ночью во сне к нему явился старик в темном плаще, он выплыл из пруда возле дома в городе Бат, штат Огайо, и обвинил его в краже фанеры, которую он пилил. Затем он положил пилу и ушел. Был ли это зловещий жнец? Или совесть Джеффа Дамера? Или просто его тревожное и беспокойное сознание?