Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 147 (всего у книги 252 страниц)

Глава 46

В январе мне выставили оценки за осенний семестр. Все они упали до троек. Я не был удивлен.

С того момента, как отец позвонил сообщить, что уходит к Каролине, я перестал беспокоиться о будущем. Похоже, мне все равно не добиться успеха и не стать счастливым, сколько бы я ни старался. Да и к тому же я никогда не вырвусь из-под отцовского контроля, что еще страшнее.

Я постоянно ощущал давящую усталость. Когда начался тренировочный сезон, я показал плохие результаты, но наплевал и на них тоже. И все-таки мне стало ясно, что со мной что-то не так.

Медсестра в лечебном пункте сказала, что у меня мононуклеоз. Кроме отдыха, никакого лечения она предложить не могла. Тренер велел мне возвращаться в начале следующей осени, когда я полностью поправлюсь. Я был раздавлен. В беге заключалась вся моя жизнь.

Сердце у меня не лежало к учебе. Когда подошло время весенних каникул, я написал заявление на отчисление, хотя закончить колледж было моей главной целью с того самого судьбоносного дня с Глэдис и доктором Хермом Дэвисом. Я оставил записку Майку, говоря, что мне требуется время все обдумать, но я, возможно, вернусь. У меня не было никакого конкретного плана, поэтому я не знал, что еще написать.

Я поехал в Гэллап, останавливаясь лишь перекусить и поспать. Мой «Рамблер» работал на пределе. Мне хотелось скорей оказаться там, где я чувствовал себя нормальным человеком, в местах, которым я принадлежал. Добравшись до трассы 66, я снял себе комнату в дешевом мотеле с тараканами на один месяц. Нагреватель стонал и трясся от старости, но за два доллара за ночь я на него не жаловался. Даже пьяницы, валявшиеся у дверей, показались мне знакомыми.

На следующее утро я поехал по трассе 66 в сувенирную лавку Рея Пино. Об одной мысли о том, что мы вновь увидимся с ним, у меня становилось тепло на душе. Гэллап показался мне более грязным, чем я его помнил, а может, так сказывались последствия жизни на преуспевающем богатом Восточном побережье. Проезжая мимо Южной второй улицы, где стоял когда-то наш дом на две семьи, я увидел объявление на заборе стройки: «Требуются поденные рабочие, десять долларов в день». Я повернул руль.

Когда я спросил прораба, жирный неряшливый рабочий, стоявший возле бетономешалки с сигаретой во рту, пальцем указал на высокого мужчину с громадным животом.

– Вам нужны поденщики? – спросил я его.

На рабочей куртке у мужчины красовалась табличка «Бак, прораб».

– О да, мы как раз ищем гения с университетским образованием, чтобы он махал тут кувалдой и таскал цементные блоки, – съязвил он. Полдюжины рабочих-мексиканцев, услышав это, расхохотались.

– Приходите завтра к семи утра, профессор Неудачник.

Я опустил глаза на свой свитер с эмблемой Университета Мэриленда и выругался сквозь зубы.

– Я бросил колледж и приехал назад домой.

Свитер был моей единственной теплой вещью, так что я сорвал его с себя и вывернул наизнанку. Ничего не могло быть глупее, чем явиться на стройку в одежде с университетской символикой. Это было все равно что написать у себя на груди: «Я из Гарварда, а вы тут все идиоты».

Бак ухмыльнулся:

– Ты будешь работать с чертовыми бывшими заключенными. Такой себе курс философии, только без сисек.

В следующие несколько недель я успел расспросить их о том, за что они попали в тюрьму и как этот опыт их изменил. Правда ли то, что говорил отец – что в тюрьме невозможно исправиться?

– Перестань уже нас доставать, – сказал мне как-то мускулистый рабочий с зубами, темными от табака. – Все, что нам надо, – это женская задница, деньги да виски, и побольше.

Я жил одним днем, не заботясь о будущем. Старался почаще заглядывать к мистеру Пино, и мы с ним смеялись над нашими с Сэмом сумасшедшими выходками. Со временем я заметно окреп. Как-то утром в июне я пробежал двадцать пять миль от Гэллапа до Форт-Дефайнс и пешком вернулся назад.

В выходные я катался по резервации, чтобы убить время, и обязательно заглядывал на почту в Форт-Дефайнс, чтобы повидаться с Коницами, единственной настоящей семьей, какую когда-либо знал. Моих друзей там больше не было. Генри, Ричард и Джим уехали в колледж, Томми погиб в стычке между бандами. Когда я узнал о смерти Эвелин, сердце мое было разбито. Мне так и не удалось ее поблагодарить за то, что она сделала для нас.

Миссис Кониц беседовала со мной, разбирая почту. Одновременно она делилась новостями с посетителями и присматривала за младшими детьми в задней комнате. Она расспрашивала меня о жизни на Востоке и иногда, слушая мой рассказ, поднимала голову и вглядывалась в мое лицо, но никогда не говорила, что у нее на уме.

Если я приезжал на почту ближе к вечеру, мистер Кониц обычно уже был там, и мы вспоминали с ним про наш клуб 4-Н и детскую лигу. Я говорил ему, что он стал для меня настоящим отцом, но он ничего не отвечал, а иногда и просто обрывал этот разговор. Как-то раз в конце августа миссис Кониц мне сказала, что ее муж хочет поговорить со мной один на один, когда вернется домой.

Я был рад, что он собрался провести со мной время. Недавно я узнал, что мистер Кониц не только сражался на Тихом океане во время Второй мировой войны, но и входил в команду шифровальщиков-навахо, придумавших самый надежный военный код. Без них мы бы никогда не победили японцев. Мне не терпелось его об этом расспросить.

Но мистер Кониц, едва войдя в дверь, скомандовал мне отправляться во двор. Там он поставил прямо в грязь два пластмассовых стула.

– Сядь и послушай, – приказал он, сурово глядя на меня своими карими глазами.

Насторожившись, я уселся на стул.

– Что ты делаешь здесь? – спросил он. – Мы решили, ты приехал повидаться. Поработать – на лето. Но ты до сих пор тут. Почему? Тебе здесь не место. Что ты будешь делать без образования?

– Здесь мой дом.

– Вот и нет. И никогда не был.

– Нет, он тут.

– Ты что, хочешь всю жизнь вкалывать на стройке, как эти бедолаги из резервации? Но они навахо. Они живут так, как жили их отцы, на землях, на которых родились. Это совсем не про тебя.

– Мистер Кониц, я…

Он махнул рукой перед моим лицом.

– Возвращайся к своему народу! Ты – не навахо.

– Но мы чероки!

Он только фыркнул:

– Это ложь. Вы не чероки.

– Что?

– Твой отец не чероки. Он лжет. И ты это знаешь.

Я покачал головой. Что он такое говорит?

– Мы чероки, и это мой дом.

– Нет, Дэвид, ты белый!

Я отвернулся. Голова у меня закружилась.

– Форт-Дефайнс – не твой дом. И Гэллап тоже. Я никогда не понимал, зачем ты так сюда рвался в старшей школе.

Вы не чероки.

– Ты боишься своего отца и боишься самого себя. Посмотри в лицо своему страху!

Я уставился на сорняки, росшие вдоль забора, не в силах отвечать.

Мистер Кониц наверняка говорит правду. Честность для него все. Он всегда был жесток с теми, кого ловил на лжи.

Но если я не чероки, то кто я такой? Если мой дом не в резервации, то где он? Я думал, что мистер Кониц любит меня, как собственного сына, и что я всегда буду частью его семьи.

Твой отец не чероки. Отец все время лгал, и мистер Кониц знал это. Все знали – кроме нас. Я вспомнил, как Гилберт принудил меня сказать, что я не индеец.

Он был прав. Я – лжец.

Меня затошнило.

Мистер Кониц поднялся со стула и протянул мне руку. Разговор был окончен.

Я взялся за его руку и встал на ноги, не глядя ему в глаза, чтобы он не видел моих слез. Опустив голову, я прошел через двор, миновал ворота и сел в машину.

Я медленно ехал назад в Гэллап, и голова у меня кружилась от неловкости и стыда.

Уже не в первый раз я узнавал, что отец лгал о своем прошлом. Точно такой же сказкой были и его военные подвиги. Даже цифры не сходились – он поступил в армию в мае 1945 года в восемнадцать лет, прошел обучение, а потом три месяца базировался в Новом Орлеане. К тому времени японцы уже капитулировали.

Но новость мистера Коница огорошила меня куда больше. В основном потому, что мне очень хотелось верить в эту ложь.

Миллионы отцовских историй про то, как мы, индейцы, натерпелись от белых, – полная чушь. Его утверждения, что мы – бледнолицые чероки, еще большая чушь. Попытки воспитать из меня «настоящего воина» – чушь, чушь и еще раз чушь!

Все это была одна большая ложь.

Солнце уже садилось, когда я свернул на трассу 66 в Гэллапе. Не в силах остаться один в своей убогой комнате, я притормозил у Американского бара на Коул-авеню и заказал себе пиво. Я уже собирался отхлебнуть глоток, когда старый навахо, шатаясь, подошел к барной стойке и обратился ко мне:

– Купи-ка мне пива, сукин ты сын!

По красным глазам и запаху перегара я понял, что он пил тут целый день. Я кивнул головой бармену, и тот поставил для него на стойку еще один стакан. Навахо ухмыльнулся:

– И что богатенький ублюдок вроде тебя тут делает?

Я был в джинсах, кедах и поношенной рубашке, но ему все равно казался богатым. Меня пронзила печаль и жалость к этому старику, а заодно и к остальным пьяным навахо, толпившимся в баре. Они явились сюда прямо с утра и собирались оставаться всю ночь.

Внезапно я понял, что это те самые люди, которых мы с Сэмом преследовали, кидая в них «вишневые бомбы» и фейерверки. Мы сбивали с них шляпы и сдергивали штаны. Это за ними утром в воскресенье в бар являлись жены. Как вообще нам пришло в голову развлекаться, издеваясь над ними? Как мы могли быть такими жестокими?

Заходя в бар, я не думал, что мне может стать еще хуже, но вот теперь стало.

Навахо, стоявший рядом со мной, все еще дожидался ответа.

– Извините, – пробормотал я и спешно выскочил на улицу.

Я гнал вперед на своей машине, и слова мистера Коница крутились у меня в мозгу. Что ты будешь делать без образования? Хочешь всю жизнь вкалывать на стройке? Ты белый. Ты не чероки. Тебе тут не место.

В тот момент я точно знал только одно: мне нельзя там оставаться. Мистер Кониц действительно любил меня и потому высказал все предельно честно.

В понедельник утром я первым делом пошел к телефону-автомату в холле мотеля, бросил туда мелочь и набрал номер приемной комиссии Университета Мэриленда.

– У меня для вас хорошая новость и плохая, – ответил мужской голос. – Вы сами подали заявление, вас не отчисляли, иначе вы не смогли бы вернуться в университет. Точка.

Он произнес слово «точка» так, будто отчитывал непослушного ребенка.

– Мы приняли вас, потому что у Монтгомери-колледжа заключен с нашим университетом договор, но если вы не приступите к занятиям этой осенью, вам придется поступать заново. К сожалению, оценки у вас ниже средних, а школьный аттестат не выдерживает никакой критики, так что шансов на повторное поступление никаких. У вас есть две недели, чтобы вернуться в кампус, набрать нужные предметы и приступить к занятиям, иначе вы вылетаете.

– А что, если я решу подождать и позднее перевестись в другой колледж?

– Поверьте мне, ни один другой колледж вас не примет. На вашем месте, мистер Кроу, я вернулся бы назад, и как можно скорее.

Я ощутил подступающую панику.

– Спасибо! – пробормотал я и повесил трубку.

Если гнать изо всех сил, я успею вовремя вернуться в Мэриленд и смогу сделать вид, что этого бегства в Гэллап просто не было. Я надеялся, что в общежитии братства для меня найдется место, а тренер примет меня обратно в команду. Работу в гольф-клубе я то прерывал, то возобновлял, но меня всегда брали с радостью.

Я побросал свои немногочисленные вещички в багажник «Рамблера», вжал в пол педаль газа и устремился на восток.

Глава 47

Когда я ехал по трассе 66 мимо знакомых магазинов и ресторанов, они казались мне совсем другими. Годами, думая о доме, я представлял себе Гэллап и Форт-Дефайнс, но в тот день был охвачен страшным чувством вины и потери.

Бессмысленно упрекать отца за его ложь. Он просто еще сильней обозлится. Нет, мне надо отыскать собственную правду. Но с чего начать? Нам, детям Кроу, лгали с самого рождения, и эта ложь стала частью нашей судьбы. То, что мы чероки, было одним из немногих поводов для гордости. Я не представлял, какой правдой можно заменить эту ложь.

Получается, мы обычный «белый мусор»?

На подъезде к Альбукерке я заметил поворот в тот район, где жила мама. Повинуясь внезапному импульсу, я свернул и подъехал к ее дому. Мы не общались с ней с тех пор, как она прислала мне фотографии и записку. Наверняка ее это расстраивало. А мне хотелось извиниться за то, что был ей плохим сыном.

Машины Уолли во дворе не оказалось. Я постучал в дверь, чувствуя, как все мои внутренности завязываются в тугой узел. Иллюзии о радостной встрече внезапно померкли. Что, если это очередная большая ошибка?

Мама открыла дверь, и лицо ее при виде меня сморщилось.

– Чего тебе?

Я открыл рот и закрыл его обратно.

– Вы не один, у кого идет кровь, если порезаться, мистер! Может, хочешь узнать, почему твой отец пытался убить Клео? И почему Джордж хотел убить твоего отца?

– Нам обязательно говорить об отце?

– Я любила его и дождалась из тюрьмы.

Мамин приемный сын, Джон, которому было уже около семи лет, появился в дверном проеме рядом с ней и улыбнулся мне.

– Нам обязательно говорить обо всех плохих вещах, которые с тобой произошли?

Я улыбнулся мальчику в ответ.

– Мы только об этом всегда и говорили.

– Они должны были отправить его на электрический стул. Ему просто повезло. Не представляю, как Клео выжил после таких побоев. Терстон хотел его убить. Судья мне сказал не принимать его обратно – он хладнокровный убийца. Но я не послушала. И что мне это дало? Одни неприятности.

– Почему ты отправила мне те фотографии? Ты обидела меня!

– Но не так, как ты меня! Ты получил по заслугам. Ты меня не любишь. Ты любишь только своего отца.

– По крайней мере, с ним можно говорить о чем-то, кроме его прошлого, с которым я ничего не могу поделать.

– Ты выбрал его, а не меня!

Она скрестила руки на груди и надула губы, словно я не выбрал ее в свою команду, играя в салки на детской площадке.

– Я с ним больше не живу. Мне приходится самому прокладывать себе путь в жизни.

– Я прощу тебя, если ты переедешь в Альбукерке. Уолли устроит тебя на работу водителем грузовика. Сможем видеться хоть каждый день.

– Мам, я не могу. Я возвращаюсь в колледж.

– Ты меня не любишь – иначе остался бы!

Она рассматривала любовь лишь сквозь призму обязанностей – и вины. Только такую любовь семья Кроу и могла предложить.

– Ты что, никогда меня не простишь? Отец обошелся с тобой дурно – и мы вместе с ним, – но мы же были просто перепуганными детьми! Неужели нельзя начать все заново, не вспоминая о прошлом?

– Нельзя!

И она в очередной раз ударилась в пересказ своих многочисленных жалоб, словно заезженная пластинка.

– По-моему, ты совсем меня не любишь, – сказал я, надеясь, что она попытается это опровергнуть.

– Ты очень виноват передо мной!

С этими словами она захлопнула дверь у меня перед носом.

Мама ни за что не простит ни одного из Кроу. Я сел в машину, выехал обратно на дорогу и помчался в университет, проклиная себя за спонтанную остановку.

* * *

Пять дней спустя я добрался до Колледж-Парка, заскочил в «Севен-Элевен» и оплатил две пошлины – за комнату и стол в общежитии Сигма-Ки и за следующий год обучения. Сердце колотилось у меня в груди, когда я поднимался по ступеням в дом нашего братства. Если там меня не ждут, мне некуда будет пойти.

Би Эй, наш главный юморист, плотный краснолицый ирландец, увидел меня первым.

– Дэвид?

Он вскочил с протертого дивана в холле.

– Ну надо же, это и правда ты! Эй, ребята! У нас тут Полукровка!

Он изобразил боевой индейский клич и схватил меня в объятия.

– Где ты столько пропадал? Мы уж подумали, с тебя скальп сняли.

Мой сосед по комнате Майк вошел в холл из кухни.

– О, вот и наш заплутавший путник! – воскликнул он с улыбкой.

– Моя кровать еще свободна? – спросил я.

– Я сохранил ее для тебя, – ответил он.

– Надеюсь, в ней ничего не сдохло, пока ты отсутствовал, – хохотнул Би Эй.

Марти и Билли сбежали вниз по лестнице, следом за ними – Том, Тони и Даг.

– Он живой! – заорал Марти, тряся мне руку, а второй обхватив за плечи.

– Ты вернешься в команду по бегу? – поинтересовался Билли.

– Таков мой план.

– Здорово, что ты опять здесь, дружище, – сказал Том, похлопав меня по спине.

Меня поразило то, насколько все были рады меня видеть.

Песня Шер «Полукровка» была тогда очень популярной, и еще долго Би Эй, Том и Билли запевали ее, едва завидев меня. Би Эй издавал свой воинственный клич и исполнял победный танец, а мы подпевали все хором. И смеялись как сумасшедшие.

Теперь я знал, что в жилах Кроу нет ни капли индейской крови, но то был неподходящий момент, чтобы сообщать об этом. Да и все равно они бы мне не поверили.

Прошла всего неделя, а мне уже казалось, что я никуда не уезжал. Тренер взял меня обратно в команду, и я едва не стал чемпионом университета – не хватило совсем чуть-чуть. Майк помог мне снова устроиться мойщиком посуды, чтобы лучше питаться, и я приступил к работе кэдди в гольф-клубе «Бёрнинг Три» по выходным.

Мистер Кониц был прав – мне необходимо было вернуться на учебу. Единственным отличием стало то, что теперь я знал, насколько важен для остальных членов братства. Мое место было не в резервации, а здесь, с ними.

В родительский день, примерно через месяц после начала занятий, родственники других ребят собрались у нас в общежитии, чтобы вместе поесть, выпить и поиграть в футбол. То был один из лучших праздников за всю осень. Я валялся на кровати и читал книгу, когда в комнату заглянул Майк.

– Слушай, Дэвид… там твой отец ищет тебя.

Меня прошиб холодный пот.

– Откуда он узнал, что у нас сегодня родительский день? Я-то уж точно ему не говорил.

– Думаю, всем родителям разослали письма. Твой папа пришел в рабочей одежде и с измазанным лицом. Он как-то странно выглядит, дружище, тебе лучше пойти посмотреть.

Сбежав по лестнице, я обнаружил отца на площадке первого этажа, возле стеклянного шкафа с призами. Он разговаривал с группой членов братства и их родителей. Точнее, не разговаривал, а произносил речь.

– Ой-е-ей, только посмотрите на все эти финтифлюшки: тут вам и люстры, и ковры, и ванная с туалетом, и вкусная еда – чего только душа пожелает!

Его наигранно деревенский говор заставил меня вскипеть от гнева и неловкости.

– Ух ты черт! Значится, так живут ПМЛ? Знаете, что такое ПМЛ? «Потому что Мы Лучшие»!

Другие ребята начали смеяться, но их родители напряглись и отступили от него.

Я схватил отца за руку, чтобы обратить на себя внимание.

– Папа, пожалуйста, перестань!

– Твои так называемые братья с головами в задницах думают, что они куда лучше, чем простаки вроде меня. У них тут куча всякого барахла, и сортир прямо в доме! У нас такого никогда не было. Я и в школу-то не ходил. У нас не было ни электричества, ни водопровода, ни умных книжек. Мне всегда хотелось посмотреть, как ПМЛ живут, – распалялся он. – И вот мой сын стал одним из них. Как, прости господи, цветок в горшке!

Я потянул его за руку, надеясь увести от остальных. Но отец вырвался и встал, молча обводя глазами опустевший холл. Его внимание привлекла общая фотография членов братства, висевшая на стене. Он подошел к ней, отыскал меня и ткнул грязным пальцем в мое изображение.

– Эти напыщенные индюки делают вид, что ты их брат. Но это все вранье. Ты всерьез думаешь, что им есть до тебя дело? Веришь в эту чушь, мальчик?

– Я думаю, что ты хотел унизить меня перед всеми, и тебе это удалось.

– Ты сам себя унижаешь! Все это братство и твои так называемые братья – полные идиоты. Неудивительно, что ты так хорошо вписался.

Он развернулся и пошел через центральные двери к своей машине.

Еще несколько месяцев после того визита другие ребята изображали его фальшивый деревенский говор, вспоминая, как он пытался посмеяться над ними и надо мной. Но они беспокоились обо мне гораздо больше, чем отец за всю мою жизнь.

В том семестре, на занятиях по государственному праву, я познакомился с девушкой по имени Молли. Казалось, у нас с ней много общего – пока мы не начали обсуждать наши семьи и наше будущее. Скрепя сердце я согласился принять приглашение на ужин с ее родителями, и все прошло просто прекрасно.

Несколько дней спустя мы пошли после занятий выпить кофе и уселись рядышком за столиком в кафетерии.

– Когда ты меня познакомишь со своим отцом? – спросила она, с надеждой глядя на меня своими карими глазами.

– Никогда.

Я отпил горячий кофе и обжег себе язык.

– Я что, недостаточно хороша, чтобы познакомиться с твоим отцом, хоть ты и знаком с моей семьей?

– Ты более чем хороша. Ты потрясающая. Но я не могу вас с ним познакомить. Он будет вести себя ужасно, как на родительский день. Я никого не собираюсь знакомить с ним.

Я подул на свой кофе и сделал еще глоток.

– К тому же он живет с восемнадцатилетней девчонкой, которую подобрал в индейской резервации. Хотя нет, ей уже девятнадцать. На три года младше тебя. Как думаешь, что будет, если познакомить их с твоими родителями?

– Если ты нравишься мне, они примут твою семью.

Я отставил чашку и поглядел на нее.

– Ты, должно быть, шутишь. Никто никогда не примет такую семью, как моя. А если примут – то они просто сумасшедшие. Твоя семья – хорошая, нормальная.

Я откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Ничего не получится. Тебе лучше обо мне забыть.

Но она не забыла.

Чтобы ее оттолкнуть, я стал напиваться на вечеринках, устраивать дурацкие розыгрыши и изображать из себя настоящего чероки, изображая боевой клич после каждого стакана пива. Ребята из братства быстро смирились с моими выходками и с историями из моего прошлого – уж не знаю, верили они в них или нет. Но Молли так не хотела. Дикие рассказы о моем детстве, которые я начинал всегда не к месту, расстраивали ее, хоть она и отказывалась порвать со мной. На одной особенно разгульной вечеринке я напился до того, что заблевал парковку и свалился спать в кустах во дворе. В тот вечер она вернулась домой одна.

На следующий день Молли мне позвонила.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказала она резким, но все же сочувственным тоном. – Ты пытаешься меня оттолкнуть, потому что тебе самому плохо. Ты считаешь, что недостоин любви. Мне тебя жаль. Ты поставил на себе крест.

– Но меня не за что любить!

Голос мой дрогнул, и я сглотнул слезы.

– Когда-нибудь ты меня разлюбишь. Раньше всегда было так.

– Нет, не разлюблю. Я всегда буду любить тебя. А ты, если любишь, познакомишь меня с твоим отцом. Я научусь любить вашу семью.

Хоть я и продолжал напиваться на вечеринках, Молли не сдавалась.

– Это просто такой период, – говорила она. – Ты его перерастешь.

Но я в это не верил.