Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

По мере того как костер угасал, Нильсен еще несколько раз возвращался к нему, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-то видимых улик. Заметив в центре кострища череп, он раздробил его садовыми граблями в порошок и разровнял землю на его месте. Когда не осталось ничего, кроме пепла, он положил на этот пепел несколько кирпичей из сарая, чтобы отбить охоту у любопытных в нем копаться. Затем он вымыл пол сарая с дезинфицирующим средством, дал ему высохнуть и заменил дверь. Наконец, он поставил на место доски в заборе и вернулся в квартиру, утешая обеспокоенную Блип. «Все хорошо, – сказал он ей. – Теперь все будет хорошо».

Всего один день ушел у него на то, чтобы бесследно (или, как позже оказалось, почти бесследно) избавиться от останков шестерых людей.

После Нильсен вымылся, оделся и доехал на метро до станции «Тотенхэм-Корт-Роуд». Оттуда он пешком дошел до паба «Сэлисбери» на Сейнт-Мартин-Лейн, где встретил молодого человека и отвез его к себе домой на такси. У них был вполне удовлетворительный секс, после чего они уснули вместе. На следующее утро они дошли до станции «Виллесден-Гарден» и попрощались. Нильсен никогда больше его не видел. Он чувствовал, что, возможно, прошлое наконец осталось в прошлом и никогда больше не вмешается в его настоящее.

Это, как он говорит, был первый откровенно сексуальный контакт, который он позволил себе за прошедшие два года, с тех пор, как начались убийства. Почему? Долгая череда случайных знакомств, которые годами заканчивались в его постели до Рождества 1978 года, внезапно прекратилась после первого убийства и не продолжилась вплоть до того момента, когда следующие шесть жертв исчезли в огне. Почему Нильсен ощутил потребность в обычном сексе и позволил себе наслаждаться им сразу же после этого ритуального сожжения? Символизировал ли костер освобождение от внутренних оков, сброс надоевшей личности? Возможно, он считал, что не сможет вернуть прежнего себя, пока тела жертв остаются на его территории как физическое доказательство его новой, преступной личности? И почему он отказывался от секса, пока эти тела продолжали копиться? Вряд ли для того, чтобы защитить других: он не занимался сексом ни с кем из шести жертв, а значит, секс не являлся для него обязательным условием убийства. Возможно, он считал, что за секс ему следует чувствовать себя виноватым, а за убийство – нет? Секс – грязь, убийство – чистота? Или наоборот, он не мог позволить себе заниматься сексом, пока не изгонит сидящего внутри него демона?

Но демон не был изгнан. Кошмар продолжался: еще пять человека умерло в 1981-м, часто без всякого мотива, поскольку мало кто из них хоть как-то интересовал Нильсена. На самом деле 1981 год оказался для Нильсена кризисным во многих отношениях, нарастая до оглушительного крещендо, которое не стихало вплоть до его отъезда с Мелроуз-авеню.

Во-первых, продолжительное пренебрежительное отношение Комиссии по повышению на Денмарк-стрит злило его и вгоняло в депрессию. В то же время он стал жертвой нескольких мелких ограблений (часто из-за собственной невнимательности) и однажды подвергся нападению прямо на улице, когда, пьяно пошатываясь, шел домой из паба на Криклвуд-Армс. Противник был сильнее, отобрал у него пиджак и ботинки и оставил его лежать в чьем-то саду. Что еще хуже, в пиджаке находилась его месячная зарплата, больше трехсот фунтов стерлингов, и Нильсену пришлось подавать заявку на выдачу денег в Благотворительный фонд для работников в сфере трудоустройства. После этого он научился не носить с собой больше денег, чем готов был потерять за вечер. Его камеру и проектор к тому времени уже украли в предыдущем инциденте. «Я впадал в депрессию все глубже и глубже от равнодушия жизни», – пишет он, добавляя, что был так подавлен морально (и, как следствие, физически), что однажды потерял сознание прямо посреди улицы, после чего вызвал себе «Скорую», чтобы его забрали в больницу Парк-Роял. К этой череде неудач добавлялась работа по делам профсоюза, которой он сам себя нагружал по вечерам и за которую, как он чувствовал (неважно, обоснованно или нет), он почти не получал никакой награды. Он бросался с головой в работу, по его словам, «веря, что каждый час может стать последним», чтобы не думать о скапливающемся под половицами грузе, который грозил разрушить его жизнь в любую минуту. Иногда он размышлял о том, как отреагируют его коллеги, если узнают, что он сделал. Неважно, как серьезно он воспринимал свои обязанности в кадровом агентстве – этого все равно не хватало, чтобы направить в другое русло его убийственные порывы. «Бог знает, что я собирался делать со всеми этими телами, которые продолжали накапливаться… Это стало сродни болезни».

Последней соломинкой стало обострение конфликта в его и без того напряженных отношениях с арендодателями.

Нильсен никогда не считался беспроблемным жильцом. До раздражения хорошо осведомленный о том, что разрешено, а чего не разрешено законом, он отказывался участвовать в любой схеме, которую предлагали арендодатели, если эта схема помогала им пренебрегать их законными обязанностями. С их точки зрения, он не только отказывался сотрудничать, но и чинил препятствия. Они хотели знать, почему счетчики электричества выкручены, и почему запаздывала арендная плата. Иногда Нильсен возвращался домой и видел там азиатского вида мужчин, которые собирались войти в его квартиру и прозрачно намекали, что собираются «модернизировать» дом, для чего им требуется пустая квартира, никем не занятая. Однажды он написал агентам арендодателей: «Вам не удастся угрозами заставить меня отказаться от моих прав как жильца, вне зависимости от того, какую тактику компания решит применить».

Как-то в июне он обнаружил, что его квартира перевернута вверх дном. Телевизор, проигрыватель и зеркало были разбиты вдребезги. Его одежда, постельное белье, стулья и ковры были покрыты креозотом до такой степени, что ими невозможно стало пользоваться. Им были покрыты даже пластинки. Все, чем он владел, за исключением надетого на нем в тот день костюма, было полностью уничтожено, и он обнаружил, что то же самое случилось с квартирой этажом выше. Он позвонил в полицию, которая прислала детективов расследовать это дело (те даже не подозревали, что под полом, на котором они стояли, лежат трупы), но виновных так и не поймали. У Нильсена ушло две недели, чтобы привести жилище в приличный вид, но фактически у него ничего не осталось. Всю деревянную мебель он вынес в сад, где она ожидала превращения в растопку для очередного костра. Однако у этого события имелось и одно приятное последствие: Нильсен рассказал о случившемся на работе и был очень удивлен, когда несколько недель спустя ему вручили чек на 85 фунтов стерлингов, которые коллеги собрали для восстановления его квартиры. Он написал им письмо, которое позже повесили в рамку на стену: это одно из немногих выражений благодарности, которое он решил записать.

Дорогие друзья и коллеги!

Я польщен вашим скромным достоинством и невыразимо приятной поддержкой и ободрением, которые выразили мне все коллеги на Денмарк-стрит. Такие циники, как я, полагают, что всему знают цену, но это не так.

Я с благодарностью и одновременно виновато и пристыженно принимаю этот подарок от моих товарищей по работе, чье собственное финансовое положение вряд ли можно назвать «слишком благополучным».

В такие времена я не способен выразить полностью все чувства, которые испытываю в ответ на вашу щедрость и отзывчивость. Эмерсон (в своем дневнике 1836 года) выразил это лучше, чем я: «Симпатия – это атмосфера взаимной поддержки, и в ней мы все раскрываем максимум своих возможностей».

Искренне ваш,

Дес Нильсен.

Едва ли он мог подобрать более ироничную цитату: личность Нильсена раскрывалась в то время очень тяжело. Он убил еще четверых после второго костра и так же поместил их под половицы. В августе запах в квартире не удавалось убрать даже дезинфицирующим средством, так что однажды в пятницу вечером он собрался решить проблему:

Я сел и неохотно обдумал предстоящую задачу. Я собрался с силами, выпив полбутылки рома, и поднял половицы. Я вынул по одному все свертки, положил их на кухонный каменный пол и развернул их, так же по одному. Пакеты я отложил в сторону. Я снял с трупов одежду и приготовился расчленять их. Пахло ужасно неприятно, и в некоторых местах копошились большие колонии личинок. Я разделал тела и завернул их по частям в бумажные полотенца, которых у меня имелось достаточно. Крепко завязал части тел в свертки поменьше и отложил их в сторону. Таким образом я разделал три тела, пока не закончил со всеми и на полу не образовалось сколько-то готовых свертков. Я положил свертки обратно под половицы, насыпав сверху земли и ароматических пластинок.

Как и прежде, внутренние органы он поместил в отдельные пакеты и не стал класть их в пространство под половицами, где хранились отныне только кости и плоть. Пакеты с органами он отнес в правый нижний угол сада, где вытряхнул содержимое в щель между заборами. Органов было довольно много, но со временем они все оттуда исчезли, накормив собой землю и ее многочисленных обитателей.

Проблема сдвинулась с мертвой точки, но все еще не решилась и катастрофически увеличилась в размерах после убийства Нильсеном в следующем месяце двенадцатой жертвы. По его словам, он все еще не знал, когда может случиться следующее убийство и случится ли оно вообще. Только непосредственно в сам момент удушения он «знал», что происходит, и тогда уже ничто, даже взрыв бомбы, не смогло бы его остановить. «Я делал то, что требовалось сделать – и должен был внимательно за этим наблюдать». Под половицами не хватило места для двенадцатой жертвы, так что он затолкнул его в шкафчик под раковиной, где, очевидно, тело не могло оставаться долго. Кроме того, арендодатели наконец бросили свои попытки выжить Нильсена из квартиры силой, и решили, что, может быть, он уйдет добровольно, если они пойдут на мировую и будут достаточно щедры. Агент арендодателей принес ему официальные извинения за беспокойство, причиненное в прошлом году, и сделал предложение от имени компании. В доме № 23 на Крэнли-Гарденс имелась отличная квартира, которую он мог получить. Кроме того, ему предложили тысячу фунтов стерлингов в качестве компенсации. Разумеется, это был подкуп, и можно было ожидать, что он откажется из принципа. Но предложение показалось ему довольно щедрым, и к тому же у него имелись не терпящие отлагательств причины покинуть Мелроуз-авеню. Его подвезли на Крэнли-Гарденс, он принял предложение на месте и договорился переехать туда в начале октября.

Сперва ему предстояло избавиться от всех улик, которые до сих пор были разбросаны по всей квартире. За два дня до отъезда Нильсен соорудил третье кострище, на следующий день зажег костер, и в день отъезда костер успел прогореть до золы. Прошлое вновь было сожжено, стерто и обновлено. Вот как он рассказывал об этом полиции:

Я построил огромное кострище при помощи древесины из мебели и вещей из дома и оставил большое пустое пространство в центре конструкции. Это я сделал заранее. Рано утром я поднял половицы и начал переносить свертки в центр кострища, в основу которого положил две деревянные двери на кирпичах. На этот раз я не стал заменять половицы. Я пошел в кухню и открыл двери шкафчика под раковиной. Заметил, что тело раздулось. Я вытащил его оттуда и отволок до кострища. Положил его в центр и накрыл всю конструкцию деревянными досками, затолкав туда все свертки в бумажных полотенцах. Запечатал сверху дыру в центре еще некоторым количеством дров и зажег костер. Костер находился примерно в четырех с половиной метрах от точки, которая располагалась ровно посредине между французскими окнами и окнами кухни. Огонь горел ярко и необычайно яростно. Я зажег его ранним утром. Он горел неровно, со вспышками, хлопками, треском и шипением – оттуда постоянно доносилось скворчание. Вероятно, это в телах сгорал жир и другие части.

Весь мусор из квартиры, который он хотел выбросить, тоже отправился в огонь, включая кровать, которую он построил. Один любопытный сосед из того же дома пришел посмотреть, что происходит. Нильсен сказал, что переезжает завтра и поэтому сжигает оставшийся мусор. Сосед полностью удовлетворился таким объяснением (если, конечно, он вообще был в нем заинтересован) и пошел своей дорогой.

На следующее утро, ожидая прибытия фургона, в котором он собирался перевезти свои немногочисленные вещи в паре сундуков (тысяча фунтов стерлингов, думал он, пригодятся для покупки новой мебели), он сидел и думал, не оставил ли за собой чего-то такого, что заметит новый жилец или декоратор:

Я проверил под половицами. Увидел, может, пару кусков чего-то и обрывков ткани, но там было темно. Я заменил половицы и прибил их гвоздями. Я проверил весь дом, и вроде бы ничего такого в глаза не бросалось. Вышел в сад и проверил сарай. Там не было ничего, кроме, может, поврежденных ранее объектов. Я пошел взглянуть на то место, где до этого жег костер, и обнаружил большую кучу пепла. В нем обнаружилось что-то похожее на обломки костей или даже на небольшие кусочки черепа, хотя обычный наблюдатель вряд ли опознал бы в них человеческий череп. Я взял садовый каток и проехался на нем по пепелищу несколько раз, надеясь раздробить все фрагменты костей в труху. Затем встал в стороне и поразмыслил еще немного. Тогда я вспомнил, что руки Малькольма Барлоу я положил в небольшую нору рядом с кустом под окнами.

Большие кости рук он раздробил лопатой, насколько смог, и выбросил их через забор на пустырь. Как минимум одна из этих костей потом очутилась в пасти у соседской собаки какое-то время спустя. В нору возле куста он насыпал лопатой несколько горстей пепла. «Отъезд из дома № 195 на Мелроуз-авеню стал для меня большим облегчением». Это произошло пятого октября 1981 года.

Шестнадцать месяцев спустя, когда полицейские обыскали сад во всех местах, указанных Нильсеном, они обнаружили больше тысячи фрагментов костей.

Возможно, подобная надежда была заранее обречена на провал, но с переездом в новую квартиру на чердаке Нильсену хотелось верить, что его новые условия обитания помогут избежать рецидива. В доме № 23 на Крэнли-Гарденс не было половиц, которые можно снять, и не было сада, которым бы пользовался только он один: избавляться от тел стало бы гораздо труднее. Спустя два месяца после его переезда произошло одно событие, которое серьезно подкрепило эту надежду. Однажды вечером в Вест-Энде он встретил молодого человека, напившегося до паралича и лежащего на улице. Он вызвал такси и привез его к себе на Крэнли-Гарденс, ухаживал за ним, отдал ему свою кровать и перевернул его на живот на случай, если ночью того будет тошнить. Утром он накормил его сытным завтраком и проводил его до станции метро, чтобы убедиться, что он безопасно доберется домой. Это было в декабре 1981-го. Как говорит Нильсен, тогда он наконец совершил добрый поступок без ужасных последствий, и версию эту подтверждает сам молодой человек, Кевин Сильвестер, заявивший, что благодарен Нильсену за помощь: он в самом деле был спасен незнакомцем, которого мог описать только как великодушного и благожелательного. «Я чувствовал себя счастливым, – говорит Нильсен. – Он был жив, а я не потерял над собой контроль. Это было по-настоящему приятно, и я чувствовал, что прошлое наконец осталось позади».

Но он ошибался. Еще трое мужчин были задушены Нильсеном на Крэнли-Гардес в марте и сентябре 1982-го и в январе 1983-го, и его методы избавления от тел стали еще более отвратительными. Когда произошло первое из этих убийств, Нильсен поместил тело в шкаф на несколько дней, размышляя, что делать. Проблема требовала срочного решения, поскольку его друг, Алан Нокс, собирался остаться у него на несколько дней погостить. Он решил, что безопаснее всего будет разделать тело на маленькие кусочки и смыть в туалет. Он отнес тело в ванную, где и произвел расчленение. Сперва он вскрыл ему живот и сконцентрировался на внутренних органах, порубив их на мелкие кусочки по пять сантиметров в длину, и смыл их в унитаз порциями примерно по двести грамм каждая. В тот момент он понял, что такой способ будет слишком долгим и утомительным, так что начал рубить тело на более крупные куски и варил их на кухонной плите, чтобы они расщепились. Варить он мог параллельно с дальнейшим разделыванием. Голова варилась в большой кастрюле, за ней последовали кисти рук и ступни, затем ребра – все отрезалось от тела по очереди. Когда плоть слезла с костей после варки, кости он разломил на мелкие обломки и просто выбросил их в мусорную корзину, чтобы их забрали оттуда обычным путем – сборщики отходов, назначенные городским советом, в то время как плоть, волосы и органы он смыл в канализацию. Оставались только большие кости с небольшим количеством мышц. Лопатки он выбросил через забор в саду на пустырь, а череп, плечи, бедра и таз разложил в несколько пакетов, посыпал их большим количеством соли и поставил в ящик в углу комнаты. Обернул ящик материей и накрыл красной занавеской, которую забрал с Мелроуз-авеню. Там кости и оставались во время визита Алана Нокса, и там же они продолжали пребывать вплоть до того момента, когда полиция нашла ящик с его содержимым одиннадцать месяцев спустя (летом 1982-го он пригласил в гости молодого ирландца на выходные, думать забыв об этом ящике).

Похожей процедуре подверглась следующая жертва, за исключением того, что на следующий день после убийства Нильсен сразу положил тело в ванну. Там оно лежало три дня – Нильсен периодически менял холодную воду в ванне и, разумеется, каждый день продолжал ходить на работу (к тому времени его назначили в филиал в районе Кентиш-таун). На четвертый день он расчленил тело в ванне, отварил голову, кисти рук и ступни, остальное положил в полиэтиленовые пакеты. Один пакет он спрятал в ящик под ванной (в день своего ареста Нильсен вынул его оттуда и поместил в шкаф), остальные присоединились к другим пакетам в ящике. Части мяса и органов он смыл в унитаз[262]262
  Именно они в конечном итоге засорили канализацию и привели к его аресту.


[Закрыть], но, похоже, некоторые большие куски Нильсен вынес из квартиры в сумке и выбросил. В декабре 1982-го Фред Беармен увидел черный пакет для мусора возле своего участка в парке Раундвуд в Виллесдене. Пакет был открыт и, по всей видимости, содержимое его вываливалось наружу – его уже растащили собаки. Он увидел, как ему показалось, ребра с позвоночником, но понятия не имел, от какого животного их взяли. Выглядело все довольно пугающе и тошнотворно. Позже днем он привел своего соседа по квартире, Дэвида Энфема, взглянуть на это. Энфем подумал, что это могут быть остатки чьего-то рождественского ужина, хотя ничего подобного он прежде не видел. Никто из них не стал дотрагиваться до пакета и не сообщил о нем в полицию. Через четыре дня пакет пропал, предположительно собранный сборщиками мусора. Однако находка Беармена случилась слишком далеко от квартиры Нильсена, чтобы можно было с уверенностью связать ее с этим делом, даже в ретроспективе. Гораздо большее значение имеет пакет с внутренностями, найденный Робертом Уилсоном и заявленный им в полицию летом 1981-го[263]263
  См. Приложение.


[Закрыть]. Этот пакет обнаружили на Доллис-Хилл-Лейн, возле парка Глэдстоун, где Нильсен часто гулял с собакой. Когда его впервые спросили об этом, Нильсен утверждал о «невозможности» такого варианта событий, но позже он неохотно снизошел до признания, что, будучи довольно пьяным, действительно мог выбросить части жертвы в этом направлении. Все, что осталось от этого мужчины – это «связка ключей, цифровые часы, ноги и кости таза, руки и голова».

Последний убитый, Стивен Синклер, как раз находился в процессе разделывания Нильсеном по схеме предыдущих жертв, когда Нильсена арестовали 9 февраля 1983 года. Креповые повязки на руках Синклера он использовал, чтобы завязать пакеты, в которые его положил. Расчленение на момент ареста еще только началось, так что полиции удалось собрать части воедино.

Реакцией Нильсена на возмущенное негодование, которое чувствовали люди, узнавшие о его способе избавления от трупов, было искреннее непонимание. «Мне никогда не понять традиционный и по большей части суеверный страх перед мертвецами и трупами», – пишет он. Даже когда в последовавшие за арестом месяцы его переполняло раскаяние, он не видел необходимости извиняться за «осквернение» тел, за исключением того раза, когда признал, что лишил семьи убитых права на могилу, которую они могли бы посещать. Другие заключенные в тюрьме Брикстон, ожидавшие суда, говорили ему, что хотя они как потенциальные преступники могли совершить убийство без особого трепета, они не могли понять, а тем более простить жестокость по отношению к трупам. Именно этот аспект его преступлений вызвал наибольшее отторжение у публики, но для Нильсена, похоже, он кажется наименее важным. Он утверждает, что столкнулся с проблемой, которую следовало каким-то образом решить, вот и все. Сами убийства он считает непростительными и отвратительными, но избавление от тел – всего лишь неизбежные последствия этих преступлений. Довольно часто цитируемое его изречение, написанное в полицейском участке сразу после ареста, гласит: «Жертва – это грязная тарелка, оставшаяся от пиршества, а мытье посуды – самое обычнейшее дело». Такое отношение знакомо психиатрам, работающим с убийствами, и некоторые из них убеждены, что это демонстрирует присущую человеку логическую хватку. В их глазах неправомерным поступком является само убийство, однако, как только жертва уже мертва, никакое гротескное поведение по отношению к ней не должно перетягивать на себя внимание. В конце концов, нельзя навредить трупу, и если кто-то больше возмущен расчленением тела посмертно, чем самим фактом отнятия жизни, значит, его моральные приоритеты несколько смещены. Убийцы обычно не страдают от такой подмены понятий. Отношение Нильсена к жертвам было катастрофически искажено во многих других аспектах.

Со всевозрастающей пылкостью Нильсен находил утешение в работе. Мисс Лиман благодарила его за то, что он с радостью брал работу на дом, даже рисунки с графиками и таблицами, которых большинство работников избегали, и очень усердно над ними работал.

Перед Рождеством 1982 года Нильсену из Шотландии позвонила мать – тогда они поговорили впервые за много лет. Миссис Скотт регулярно присылала ему письмо на день рождения и открытку на Рождество, но он никогда не отвечал. Последнее письмо было написано в ее обычном стиле: «Дорогой Деннис, – пишет она. – Что ж, двадцать третьего числа ты станешь еще на год старше, а я до сих пор не знаю, как у тебя дела. На Рождество будет уже семь лет с тех пор, как ты приезжал домой». Она говорила о том, что наконец наслаждается жизнью после воспитания семерых детей, и спрашивала, не думал ли Деннис о браке. Эту мольбу поделиться новостями он, как и всегда, проигнорировал. А теперь она внезапно решила ему позвонить. Дженет Лиман вспоминает, что в тот день Нильсен ворвался в ее офис и говорил об этом звонке минут двадцать. Хотя он утверждал, что равнодушен к своей матери, его собственная словоохотливость по этому поводу выдала его с потрохами. Ему был приятен этот звонок – хоть какой-то признак нормального человеческого контакта.

Кроме пятнадцати убийств, в которых Нильсен признался, им также было совершено семь покушений на убийство (по его собственным подсчетам), которые провалились по той или иной причине. Из этих семи жертв полиция нашла четырех – остальные, вероятно, до сих пор ходят по улицам как ни в чем не бывало, не подозревая даже, что едва избежали смерти, или хранят молчание по своим причинам.

Пол Ноббс

23 ноября 1981 года Пол Ноббс, девятнадцатилетний студент факультета славянских и восточноевропейских языков в университете Лондона, решил прогулять лекцию и вместо этого пойти купить кое-какие книги в «Фойлс». Но сначала он решил пропустить стаканчик в «Голден Лайон» на Дин-стрит, куда он прибыл в 13:30. Он завел разговор с мужчиной, который представился как Дес Нильсен, и они прообщались около часа. «Он не был похож на типичных посетителей «Голден Лайон» и показался мне очень образованным», – рассказывал Ноббс позже. Они ушли из паба вместе и провели около пятнадцати минут в «Фойлс», затем Нильсен пригласил Ноббса в свою квартиру, чтобы что-нибудь там перекусить. Ноббс согласился. Это случилось семь недель спустя после переезда Нильсена в дом № 23 на Крэнли-Гарденс и за несколько недель до его счастливой встречи с Кевином Сильвестером. А также, по совпадению, это был тридцать шестой день рождения Нильсена.

Они остановились в «Сейнсбери» по пути домой, купили пару кусков мяса, пару бутылок рома и кока-колы и прибыли в квартиру к началу вечерних новостей по телевизору, в 17:45. После того как Нильсен приготовил ужин, они провели вечер за выпивкой и просмотром «Панорамы» по телевизору, после чего Ноббс позвонил матери и сказал, что скоро будет дома. Чуть позже он почувствовал себя плохо из-за выпитого рома и позвонил снова, чтобы сказать, что домой он все-таки не придет, а останется у друзей. Они с Нильсеном разделись и легли в постель: имела место кое-какая осторожная сексуальная активность, но оба слишком устали, чтобы завершить дело, и заснули.

В два часа ночи Пол Ноббс проснулся с пульсирующей головной болью и отправился на кухню, чтобы выпить стакан воды. Он посидел на диване около десяти минут, пытаясь избавиться от острой боли в голове и чувствуя головокружение. Он понятия не имел, почему так себя чувствовал. Нильсен стоял возле двери, наблюдая за ним. Наконец они оба вернулись в кровать, и Ноббс в течение пяти минут уснул.

В шесть утра он проснулся снова, включил свет и взглянул на себя в зеркало на кухне. На шее его краснел глубокий след, все его лицо покраснело и саднило, в глазах лопнули капилляры. Горло болело, и его всего трясло. Нильсен встал и, сказав ему: «Боже, ты ужасно выглядишь», – посоветовал обратиться к доктору.

Прежде чем он ушел, Нильсен дал ему свой адрес и телефонный номер, сказав, что до него можно доехать на метро до станции «Хайгейт» или на автобусе № 134. Он выразил надежду, что они увидятся снова.

Шатаясь, Ноббс пошел вниз по улице, едва не падая. Он дошел до Малет-стрит и встретился со своим репетитором по польскому, который немедленно договорился о том, чтобы его осмотрели в университетской больнице на Гоуэр-стрит, в пешей доступности от здания. Другой студент, Кристофер Джордж, проводил Ноббса до больницы – Ноббса трясло так сильно, что он опрокинул чашку с кофе в комнате ожидания и не мог зажечь себе сигарету. Врачи дали ему успокоительного и капли для глаз и подтвердили, что его симптомы действительно похожи на классическую попытку удушения. Около пяти дней он восстанавливался дома, а след на шее не сходил еще около трех месяцев. Он не сообщил о случившемся в полицию и сказал врачам, что его ограбил незнакомец.

Пол Ноббс не собирался размышлять о случившемся слишком долго, но понимал, что если кто-то пытался его задушить, то это мог быть только Дес Нильсен. И все же осознание это не испортило его впечатления о Нильсене: «Он казался очень разумным и ни капли не странным».

Нильсен говорит об этом так: «Самое четкое, что я могу вспомнить, – это как я затягиваю петлю из галстука на его шее, а он лежит на кровати. Я запаниковал. Помню, что пытался оживить его, потому что его сердце все еще билось. Кажется, я даже плеснул ему в лицо стакан холодной воды».

Они никогда больше не общались, хотя Ноббс видел Нильсена в «Голден Лайон» годом позже, но не стал говорить с ним. «Я счастлив, что он не умер», – говорит Нильсен теперь.

Тошимитсу Озава

В канун Нового года 1982 года Вивьен Макстей и Моника Ван-Рутт готовили на кухне ужин в своей квартире на Крэнли-Гарденс, когда в дверь постучали. Это был Дес Нильсен, сосед сверху. Он пригласил их зайти к нему и посмотреть вместе телевизор, но они отказались, отчасти потому, что были заняты, а отчасти потому, что Нильсен казался пьяным и шатался из стороны в сторону. У них создалось впечатление, что их отказ его очень рассердил, но он ушел и напоследок все-таки предложил вместе выпить в пабе позже. Затем он поднялся к себе.

Они слышали, как он вышел из дома примерно в одиннадцать вечера и вернулся в компании с кем-то еще в полпервого ночи, уже первого января. Часом позже они услышали сверху шумную ссору на повышенных тонах, грохотом и треском. Яростно лаяла собака. Они сильно перепугались. Затем кто-то сбежал вниз по лестнице, рыдая, и споткнулся, чуть не упав. Хлопнула входная дверь. Они хотели посмотреть, в порядке ли Нильсен, и встретили его на лестнице с фонариком. Он был очень пьян.

Человеком, выбежавшим из дома в ту ночь, был Тошимитсу Озава, который позже сообщил полиции, что Нильсен пытался его убить. По его словам, Нильсен спокойно подошел к нему с галстуком в руках. Сперва Озава решил, что он шутит. Когда жест повторился, он понял, что тот серьезен. Полиция спросила Нильсена об этом, но он ответил только: «Звучит жутковато».

Дуглас Стюарт

Двадцатишестилетний Дуглас Стюарт встретил Нильсена в пабе Вест-Энда вечером 10 ноября 1980 года и согласился пойти к нему домой, чтобы продолжить пить там. Они слушали музыку. Примерно в час ночи Стюарт сказал, что ему пора домой, и Нильсен предложил переночевать у него. Не будучи гомосексуалом, Стюарт отказался спать с ним в одной кровати (Нильсен принял это без вопросов) и уснул в кресле. Чуть позже он проснулся и обнаружил, что его ноги связаны, а Нильсен стоит за его спиной и затягивает галстук вокруг его шеи. Он стал сопротивляться и сумел поцарапать Нильсена до крови. Нильсен упал и не стал подниматься снова, просто сказал Стивену забрать его деньги и уходить, но Стюарта не интересовало ограбление. Затем он заметил, что Нильсен смотрит на большой хлебный нож в своей в руке. Стюарт решил, что должен любой ценой утихомирить его, так что они поговорили минут десять, и нож был отложен. Стюарт был убежден, что Нильсен собирался атаковать его ножом. Он покинул дом примерно в четыре часа утра и позвонил в полицию. Два офицера из полицейского отделения Килберн подобрали его и приехали с ним на Мелроуз-авеню, где Нильсен, казалось, удивился их визиту. У них сложилось впечатление, что это было гомосексуальное знакомство, которое пошло не по плану, и что ни одному из мужчин нельзя полностью верить. Об инциденте сообщили в отделение. На шее Стюарта остался красный след, но Нильсен не выглядел раненым.