Текст книги ""Фантастика 2025-118". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Андрианова

Соавторы: Евгения Чепенко,Олег Ковальчук,Руслан Агишев,Анастасия Андрианова,Иван Прохоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 155 (всего у книги 351 страниц)

Глава 25
Поворот, куда?

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Врач отошел от кровати с неподвижным телом поэта и остановился рядом с его родственниками. Наталья Пушкина со слезами на глазах шептала молитву, позади нее всхлипывали сестры, то и дело прикладывая к глазам платки. У самой стены стол бледный как смерть брат Лев, с тяжелым вздохом хватавшийся за сердце. Угрюмо молчал слуга Никита Козлов, кусая до крови губы. Хорошо детей не было, кухарка с самого начала увела их подальше, на кухню, где их отвлекала сказками.

– Наталья Николаевна, милочка, ваш муж прямо в рубашке родился. На моей памяти Александр Сергеевич первый, кто дважды за столь короткий срок счастливо избежал неминуемой смерти, – врач, благообразный дедушка с аккуратной седой бородкой, недовольно качал головой. – Вот, глядите на спасителя господина Пушкина.

Родные поэта зашевелились, подходя ближе. Всем хотелось посмотреть, что спасло великого поэта.

– Вот, дамы и господа, смотрите.

Врач протянул руку, на ладони лежал массивный серебряный образок с ликом Богородицы, в самом центре которого красовалась внушительная вмятина.

– Ой, это же образок, который я Саше образок на именины подарила, – ахнула Наталья, сразу же узнав иконку, которая в их семье передавалась по мужской линии и считалась чудодейственной. Именно поэтому она и подарила ее мужу, решив, что она его когда-то защитит. Выходит, не прогадала. – Божечки…

Иконка пошла по рукам. Ее касались осторожно, одними пальчиками, словно боялись что-то испортить или, не дай Бог, сломать.

– Сейчас, мои хорошие, Александру Сергеевичу нужен покой, покой и еще раз покой, – старичок кивнул в сторону кровати с телом.– На груди большой синяк, через неделю пройдет. Я мазью помазал, вы там рядом теплой водой помойте.

Едва услышав это, слуга Никита Козлов побежал за водой, а через несколько минут уже склонился над телом хозяина с тряпкой.

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Миг выстрела – искаженное от ненависти лицо Мицкевича и полуметровый сноп пламени от выстрела – буквально впечатался в его память, и, похоже, теперь будет преследовать его до конца жизни. Вот и сейчас, Александр еще не успел толком проснуться, а перед его глазами уже стояла эта картинка.

– Стой, дурак, не стреляй!

Бормотал Пушкин, пытаясь отмахнуться от ужасного воспоминания. Но без толку! Обезумевший от животной ненависти поляк, тыкавший в него пистолетом, становился все ближе и ближе. К груди поэта тянулся сноп огня, в нос ударил горький запах пороха. Вот-вот пуля, как и в прошлый раз, ударит в его грудь.

– Пшек поганый.

Но удара не было, зато почувствовал, как по груди начало растекаться что-то теплое. Кровь! Теплая кровь! Значит, в брюхо ранили! Снова, опять! Не уйдешь, выходит, от судьбы.

– Сука, чертово племя.

… И тут его вдруг тормошить начали, и совсем рядом стал раздаваться чей-то до боли знакомый голос:

– Саше, Сашенька, я здесь! Я с тобой! Тебе больно? Ему же больно! Что же вы стоите, сделайте что-нибудь! Саша⁈

Александр с трудом разлепил века и после этого некоторое время приходил в себя, пытаясь сообразить, что с ним и где он находится. Только что увиденный кошмар – выстрел, сильный удар, боль и льющаяся по груди боль – казался настолько реальным, что Пушкин никак не мог поверить, что это был всего лишь сон.

– Черт… Вот же…Прямо передо мной стоял… Мицкевич, су… – бормотал поэт, сквозь зубы. До него уже дошло, что он живой и лежит в своей кровати, но кошмар еще не отпускал его. От пережитых эмоций его до сих пор потряхивало. – А кровь? Как же кровь-то? Я же чувствовал, как она по груди течет…

Он дернул головой и увидел своего слугу с тряпкой, с которой текла вода. Вот и ответ: Никитка его обтирал, смывая грязь и пот. Выходит, что не было никакой крови, ему спросонья почудилось.

– Ой, Сашенька! – вскрикнув, тут же бросилась ему на грудь Наталья.

– Ну ты и дал, Саш[А]! – громыхал голос брата Льва, грузная фигура которого мелькала где-то позади всех. – Вечно ты во всякие истории попадаешь!

– Александр Сергеевич, как же мы рады! – в два голоса кричали сестры Натальи – Александра и Екатерина, высовываясь из-за спины сестры и радостно размахивая руками.

– Батюшка, родненький! – хриплым голосом подвывал Никита Козлов, утирая на лице слезы. Трясется, того и гляди в ноги бросится. Бедолага, распереживался за барина, которого еще в пеленках нянчил. – Совсем спужал нас, милостивец.

И сразу же вокруг Пушкина началась та суета, которая всегда царила вокруг выздоравливающего больного в большой и дружной семье: его целовали, обнимали, похлопывали по плечу, заботливо поправляли подушку и подбивали одело, несли ароматный чай с малиной и всякую другую снедь, которой в другое время с лихвой бы хватило и на целое солдатское капральство.

– … Все! Все! Полноте! Как бы мне от вашей заботы только хуже не стало! – рассмеялся Александр, шутливо отстраняясь от всех. – Вы слышали, что сказал врач? Мне нужен покой и еще раз покой. Ранения нет, на груди пара синяков и на голове ссадина. Полежу немного, и все будет в полном порядке. Лев, разговор есть.

Когда в комнате остались лишь он и его брат, начался разговор.

– Что по поводу всего этого известно? – Пушкин показал на свою перевязанную голову.

– А ты не помнишь ничего? – присвистнул от удивления Лев. – Злодеем оказался тот самый Мицеквич, что пару недель назад к тебе в гости приходил. Представляешь, какой иуда оказался…

Как оказалось, в поднявшейся после выстрела суматохе поляку удалось скрыться. Кто-то из сердобольных горожан попытался было его задержать, да не смог – несостоявшийся террорист, пока бежал, ножом отмахивался. К счастью, его узнали и все рассказали охране дворца, что прибежали первыми на место.

– … Ищут сейчас этого лиходея и полиция, и жандармы. А как поймают, будь спокоен, этот Мицкевич свое сполна получит, – кровожадно бурчал Лев. – Никуда не денется.

– Пригрел на свою голову, – вздохнул поэт. – А, вообще, что обо всем этом говорят?– Пушкин неопределенно взмахнул рукой, имея ввиду то ли высший свет, то ли друзей и знакомых, то ли и вовсе простой люд.

– Да тут целое столпотворение! – Лев аж зажмурился. – Прямо со вчерашнего дня, как тебя привезли, идут и идут, идут и идут. Из многих домов слуг посылают, чтобы о твоем здоровье справится. Из дворца уже два раза вестовой прибегал, да так и убегал ни с чем.

Улыбнувшись, Пушкин кивнул. Чего тут говорить, приятно, когда переживают за твоей здоровье.

– С этим понятно, Лев. Я ведь, с тобой о другом хотел поговорить– помощь мне твоя нужна.

Брат удивленно вскинул голову, и тут же с готовностью наклонил голову. Мол, говорит, что делать, все исполню. Этой исполнительностью Лев и привлекал Пушкина.

– На окраине столицы мне срочно нужен хороший большой просторный дом – каменный, с пристройками, с землей. Плачу любые деньги, Лев. Школу для особых детей буду открывать, Его Величества дал свое согласие.

– Особливых? Это каких-таких особливых? Хромых что ли или беспризорных? – не понял Лев.– Так для этого отребья же дома призрения есть. Зачем им целый дом?

– В этой школе будут учиться самые талантливые дети со всей страны. У них будут лучшие учебники, лучшие условия и, главное, самые лучшие учителя.

Лев в ответ ухмыльнулся. Скептицизмом от него так и несло. Еще немного, и подумает, что после покушения брат головой тронулся.

– Так чего их искать? Все они наперечет, по гимназиям учатся. А с остальными только время да деньги терять, об заклад готов побиться в этом.

– Вот и побьемся. Когда проиграешь, прицепишь на голову гребешок и будешь кукарекать прямо на площади…

– Что? А ладно, по рукам! А ты, в случае проигрыша, тоже…

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

В ту ночь Наталья, сославшись на указания врача об полном покое для поэта, ушла к сестрам, предоставив его самому себе. Пушкин же долго не мог заснуть, ворочался в постели, то и дело вставал и садился за письменный стол, копался в своих записях. Вчерашнее происшествие сильно выбило его из привычной колеи, заставив посмотреть совсем иначе на многие из своих планов.

– … А может я не прав? Может зря отгородился, и стою в стороне?

В подсвечнике горели две толстые свечки, отбрасывающие на потолок и стены неровные, пугающие тени. Сам поэт, одетый в белую ночную рубаху и длинный колпак на голове, словно приведение бродил от стены к стене с тоскующим, задумчивым взглядом.

– Черт, ощущаю себя самым настоящим предателем. Бабки, бабки, одни бабки на уме. За что ни возьмусь, все равно к этим чертовым бабкам прихожу…

Все его спокойствие последних месяцев разнесла в пух и прах одна простая мысль, пришедшая в голову сразу же после пробуждения – оказавшись здесь, он так и не сделал ничего по-настоящему «большого», правильного. Он, великий русский поэт, символ эпохи и авторитет для всех мыслящих людей страны, разменял выпавший ему шанс на свое личное, маленькое эгоистическое счастье.

– И правда, ведь, а чего я сделал? Бабки наколотил – раз! Дантесу в морду дал – два! Пару сказок написал – три! Сжег бывший дворец князя Волконского с масонами– четыре! Организовал первую развлекательную лотерею – пять! Все⁈ А, еще придумал КРУЖЕВНЫЕ ТРУСЫ! Кружевные, мать их, ТРУСЕЛЯ подарил миру! Вот я какой БЛАГОДЕТЕЛЬ!

И такой пошлостью от всего этого несло, что Александр сел на в кресло, обхватил голову руками и тихо застонал. Горько и погано стало на душе.

– Похоже, Пушкина тогда все-таки убили, – Александр выдавил из себя это жуткое признание и застыл в кресле.– Я ведь ни на грамм не Пушкин…

Он снова и снова вспоминал события последних месяцев, как оказался в этом времени. Перед глазами проносились громкие фразы, образы людей, предметы. Он все больше и больше убеждался в том, что большая часть его прошлых поступков – это поступки мелкого человечка, мещанского карлика, а не как не великого поэта.

– Почему так получилось? Где я ошибся, где я свернул не туда? – Александр вскочил с кресла и вновь стал мерить комнату шагами. – Почему я решил, что не должен никуда вмешиваться? Чего испугался?

И правда, почему он поставил во главу всего свое личное благополучие? Почему решил строить свой маленький мирок с красивой женой, розовощекими детишками, домиком с резными ставнями и небольшим садиком, забыв обо всем на свете? Почему? Ведь, он совсем другой закваски, еще советской, добротной, еще не мерящий все на свете на деньги, шмотки и удовольствия.

Да, его совсем чуть-чуть извиняют, но никак не оправдывают полностью, его планы по реформированию образования. Но это ведь капля в море!

– Как же я до всего этого докатился? Я же отвернулся от всего, где мог что-то исправить– от крепостного права, от повального воровства и мздоимства по власти, от разрухи в сельском хозяйстве и армии. Я ведь столько знаю, что никаким пророкам и не снилось.

Устав метаться по комнате, Пушкин буквально свалился в кресло.

– … Скоро Крымская война, потом полыхнет Польша, начнутся крестьянские бунты, за ними поднимут головы доморощенные террористы из Земли и воли. Я же про все это знаю.

Сердце в груди колотило так, что готово было выпрыгнуть наружу. Обида на себя медленно, но неуклонно, перерастала в презрение к себе.

– … А хорошо ты устроился, братишка, очень хорошо, – презрительно ухмыльнулся Александра, до хруста сжимая кулаки. – Деньги текут рекой, дом полная чаша, министерские погоны на плечах, жена в кружевном белье… Черт, опять эти кружевные трусы вылезли! А все вокруг, значит, пусть в задницу идет, так? Пушкин, конечно, не герой с обложки, но точно бы не стал стоять в стороне.

Был ли это момент психологического надлома, эдакий ценностный кризис, не понятно. Может был, а может и нет. Главное, парень понял, что так больше продолжаться не может. Он больше не может оставаться в стороне и спокойно строить свое собственное уютное сытенькое и закрытое от всех гнездышко. Не может, не должен и не будет.

– Получится – не получится, правильно – неправильно, но я, по крайней мере, попытаюсь что-то изменить в этом мире, попытаюсь сделать что-то, действительно, важное.

Он поднял голову, наткнулся на зеркало, и едва узнал себя в отражении. Лицо изнеможенное с впавшими глазницами и заострившимся носом, как у покойника.

– А потянешь, старина? Сейчас хорошо, сытно, всем нравишься, а потом? В кусты не спрячешься?

Шептал и внимательно вглядывался в свое отражение, словно ждал из зазеркалья ответа.

– Потяни, все потяну… А начну с крестьян.

Отодвинувшись от зеркала, Пушкин решительно схватился за перо.

* * *

Санкт-Петербург.

Уже на следующее утро разразился грандиозный переполох, как ни странно, связанный с газетой «Копейка». Уже ставшая обыденной, знакомой для людей, она вдруг вновь прогремела на весь Петербург. За какой-то час был до самой последней газеты раскуплен десятитысячный тираж, потом следующий, и следующий, и следующий. У мальчишек-разносчиков происходили целые сражения, когда за пару последних экземпляров люди в кровь били друг друга, матерились так, что уши у прохожих уши от стыда в трубочку сворачивались. У типографии, где печаталась «Копейка», и вовсе, целая демонстрация случилась, на разгон которой со страху целый эскадрон казаков прискакал. Думали, что беспорядки начались.

Возмутителем спокойствия оказалась не сама газета, а лишь заметка в ней с невероятным названием «Не могу молчать». А вот, собственно, и сама статья.

«Пишу не по чей-то прихоти или развлечения ради, а по зову души, ибо не могу больше молчать. Нас, дворян, называют благородным сословием, солью земли Русской, ее честью и совестью, приносящим обществу наибольшую пользу и обладающим выдающимися талантами! Но дает ли это нам право владеть людьми, как бессловесной скотиной? Кто нам дал это право? Лично Господь Бог? Богородица? Пришло время твердо сказать, не может и не должен один человек владеть другим человеком! Я, Александр Сергеевич Пушкин, готов это сказать. В течение этого месяца все крепостные крестьяне, принадлежащие Пушкиным, получать вольные, и дальше смогут сами определять свою судьбу, как и определено самим Господом. А вы готовы последовать моему примеру?».

* * *

с. Михайловское, Псковская губерния

Над сельской дорогой клубилась пыль, кавалькада всадников – четверо драгун во главе с капралом и мужчина в чиновничьем вицмундире – скакала в сторону Михайловского.

– … Господин становой пристав, разрешите вопрос? – скакавший первым капрал потянул на себя вожжи, заставляя своего жеребца поравняться с лошадью чиновника.

– Ну? – недовольно буркнул пристав, даже не поворачивая головы. Видно было, что, покрытый с ног и до головы пылью, он по горло сыт всей этой поездкой. – Чего надо?

Капрал сочувственно покачал головой. Он-то привычный скакать верхом, по службе целыми сутками приходилось скакать то с важным пакетом, то в сопровождении особой персоны. Становой пристав же, как пить дать, больше в присутственном месте сидит да бумажки перебирает.

– Вот, хлебните, – служивый протянул небольшую фляжку, которую только что вытащил из под плаща. – Отвар, бодрительный, сам на травах настаиваю по еще батюшкиному рецепту. Один глоток, и сразу отпустит.

Взяв фляжку, чиновник сделал глоток, чуть помедлив сделал еще один. Зажмурился и медленно выдохнул. Похоже, и впрямь, полегчало.

– Хорош отвар, – благодарно кивнул пристав, возвращая фляжку. – Ты, чего спросить хотел?

– Так в полку болтали, что господин Пушкин решил всех своих крестьян на волю отпустить. Врут, поди, – скептически скривился капрал. – Кто в здравом уме решится от своего отказаться? Это же какие деньжищи…

– Не врут. По этому делу мы и едем в Михайловское, – чиновник похлопал по большой кожаной сумке, что висела на его плече. – Здесь сто восемьдесят шесть вольных грамот для всех крестьян Михайловского. Это еще ничего страшного, капрал. Вот мой товарищ поехал в Болдино, а там, прошу заметить, почти две тысячи крестьян, которым господин Пушкин также выписал вольные грамоты. Вот так-то…

От удивления капрал едва не свалился с жеребца. Но справился с минутной слабостью, выпрямился и с выпученными глазами уставился на ту самую кожаную сумку с вольными.

– Это же целое состояние…

К полудню они прибыли на место, и не откладывая дело в долгий ящик собрали крестьянский сход. Возле господского дома столпились все сто восемьдесят пять крестьян [только Витька Ахромеев сын пару дней назад скончался, оттого общее число и не сходилось], которым становой пристав и зачитал извещение об освобождении.

– … Сим следует считать вас свободными сельскими обывателями. Вот ваши вольные грамоты, – чиновник вытащил пачку бумаг и с силой тряхнул ими перед собой.

Толпа некоторое время стояла молча, едва дыша. А в какой-то момент, словно прорвало. Первым рухнул на колени какой-то древний дедушка и начал истово креститься. Следом за ним свалился длинный как жердь мужик в прокопченном кузнечном фартуке, и стал с воем кататься по земле.

– Шподобилась, гошподи, шподобилась… – плакала беззубая старуха, смотря на золотой купол церквушки выцветшими глазами. – Дошдалась…

ОБЫЧНАЯ РЕКЛАМА

Книга "Всемогучий!

Наивный парень получил от инопланетян Силу и решил осчастливить простых людей. Одним бесплатно давал продукты, другим закрывал кредиты, третьим просто отдавал деньги, четвертых лечил, пятых защищал от бандитов. А дальше…

/reader/404122/3740575

Глава 26
Почти святой

* * *

Санкт-Петербург

Думал ли Пушкин, что своим поступком «свернет горы»? Надеялся ли, что освобождение крестьян станет знаковым для думающей части высшего света и многие последуют его примеру. Честно говоря, ходили в его голове такие мысли.

Александр рассуждал просто: общество давным давно готово к этому, мысль о ненавистности крепостного права и противоестественности этого состояния десятилетия витает среди образованнейшей части дворянства. В стихотворных кружках и салонах столицы было очень модно рассуждать о гуманизме, о естественном праве человека на свободу, остро переживать за судьбу рабов в Североамериканских штатах, горячо приветствовать любые призывы к свободе к отмене крепостного права в России. Даже сам цесаревич и будущий император Александр не раз заявлял об этом, негодуя из-за бесправного положения крестьян в стране. Поэтому Пушкин и думал, что его поступок – освобождение всех своих крестьян – станет своеобразной первой ласточкой, за которой появятся другие. Верил, что с одного маленького камешка, брошенного с горы, начнется настоящая лавина.

Он, как и прежний Пушкин, верил в людей, верил в настоящего Человека внутри каждого из нас. Думал, что человек изначально хороший, добрый, плохое и страшное в нем – наносное, чуждое, пришлое. Нужно лишь немного подтолкнуть человека к хорошему, и пойдет по правильному пути. Это поэт и попытался сделать своим поступком.

К сожалению, все оказалось не так. Высший свет, где Александр видел ростки человечности, гуманизма и приверженности настоящим свободам, оказался фальшивкой, сверкающей обманкой, где была лишь нажива, глупость, жестокость и развращенность. И все эти великосветские разговоры роскошных дам и их блестящих кавалеров о естественном праве человека, их крокодильи слезы о бедных крестьянах оказались не более чем сверкающей мишурой, за которой ничего не стояло.

Лишь единицы последовали его примеру и освободили своих крестьян от крепостной зависимости. Одна из Петербургских газет даже подсчитала точное число таких крепостных крестьян, которых оказалось ровно сто двадцать восемь человек (не считая уже освобожденных Пушкиным). Капля в море, по-хорошему, если учитывать, что в это время в крепостной зависимости, то есть фактически на положении африканских рабов, находилось около двадцати трех миллионом человек.

Вот такие-то пирожки с котятками получались…

А самое страшное было то, что почти никак на это не отреагировали те, кого называли совестью нации, ее солью – поэтов, прозаиков, чьими произведениями зачитывались, цитировали, обсуждали в салонах и кружках. Все они при встречах сетовали на великую российскую несправедливость – владение человека человеком, а на деле все оставалось без всякого изменения. Это известные поэты своего времени Евгений Баратынский, Петр Вяземский, Иван Крылов и многие другие.

Хорошо много и красиво говорить, а ты попробуй сделать. Не можешь, не хочешь? Тогда, зачем попусту воздух сотрясать?

* * *

Санкт-Петербург.

Церковь Рождества Иоанна Предтечи на Каменном острове

С самого утра все семейство Пушкиных пошло в церковь Рождества Иоанна Предтечи. Церковь необычная, построенная в неоготическом стиле, в свое время так понравилась супругам, что они крестили здесь всех своих четверых деток. С той поры они только туда, к отцу Гермогену, что почти двадцать лет бессменно там служил, и ходили.

– … Сашенька, ты чего такой хмурый? – Наталья мягко коснулась плеча поэта, и с тревогой заглянула в глаза. – Не на панихиду ведь идет, а на благодарственный молебен за твое чудесное спасение.

– Ничего, ничего, мой дружочек, не беспокойся, – улыбнулся в ответ Александр, подтягивая ее ладошку в белоснежной узорчатой перчатке и нежно ее целуя.– Это я все про Адама думаю… До сих пор поверить не могу, что он на такую подлость решился. Ведь, мы его принимали в доме, он с нами шутил, играл с нашими детьми…

Она понимающе кивнул. История с этим покушением и для нее оказалась самым настоящим шоком. Она и думать не могла, что этот симпатичный и располагающий к себе человек мог решиться на такое страшное действо.

– И если бы не твоя иконка, мне бы уже не было на этом свете, –он снова жарко поцеловал ее ладошку, вгоняя женщину в краску.

– Сашенька, полноте, – осипшим от возбуждения голосом прошептала она. – Нас же увидят.

Она дернула ладошку, но сделала это неуверенно. Чувствовалось, что ей очень приятно, и хотелось, чтобы он продолжал.

– Пусть все видят! – Пушкин широко улыбнулся.– Пусть все видят, какой я счастливый человек! – он развел руки в стороны, словно хотел обнять весь свет. – Ведь, рядом со мной самая чудесная женщина на этом белом свете.

Тут Наталья, и вовсе, зарделась, как маков цвет. Опустила кружевной зонтик ниже, чтобы не было видно ее пылающего лица.

– Церковь же рядом, Саша…

У церковной ограды, где за деревьями показался купол с крестом, они остановились и дружно перекрестились. После пошли дальше.

– Смотри-ка, сам батюшка нас встречает,– Наталья поправляя ворот сюртука у Пушкина, стрельнула глазами в сторону церковного входа. Там, и правда, стоял высокий священник в черном одеянии – отец Гермоген, и внимательно следил за ними. Взгляд при этом был строгий, грозный. – Неужто злиться?

Обычно Пушкины стояли где-то в середке, стараясь не лезть в первые ряды. Кто-то, напротив, гнался за почетным местом, куда по обычаю ставили самых уважаемых гостей. Некоторые даже поговаривали, что у алтаря благодати для прихожан больше.

– Туда проходите, – глухо проговорил отец Гермоген, за локоток подталкивая Наталью в самый первый ряд, почти к алтарю. Та беспомощно обернулась к супругу, но он уже шел следом. За ними шли и слуги с детьми. – Там вам самое место.

Так они, ничего не понимая, и простояли почти всю проповедь. Отец Гермоген долго рассказывал о человеколюбии, по памяти цитирую библию. Младшенькие – Наташенька с Гришенькой, пригревшись на руках слуг, аж задремали. Пушкин с Натальей тоже украдкой зевали от духоты и монотонности голоса священника. Свою лепту вносила и сладковатый аромат ладана, откровенно склонявший ко сну.

Но в какой-то момент все изменилось.

– … ВОТ, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ! ВОТ ОН! – вдруг громко зазвучал голос священника, многократно усиливаясь от особой акустикой церкви. Словно колокол ударил. – Он же среди нас!

Пушкин встрепенулся. Сон в один миг с него слетел, как его и не было. Расширившимися от удивления глазами он видел, что костлявый пале священника, словно наконечник копья, был направлен прямо на него.

– Он же среди нас!

Александр непроизвольно попытался сдвинуться в сторону, но палец дернулся вслед за ним. Отчего поэт тут же вспотел.

– Вот пример истинного смирения и настоящей добродетели!

И сейчас до Пушкина, наконец, дошло, что отец Гермоген говорил именно про него, а не про кого-то другого.

– Как некогда великие подвижник древности, он презрел соблазн богатства. Он безропотно отпустил всех своих крестьян на волю, все три тысячу христианских душ. Как велел Господь, он возлюбил своего ближнего, как самого себя. Потому что он…

Отец Гермоген вновь ткнул пальцем в его сторону. Причем это сделал так, словно хотел проткнуть его насквозь.

– ПОДВИЖНИК! За то Господь и даровал ему избавление от ран. Дважды раненный в самое сердце нечестивцами, он возрождался, как феникс. Не брал его метал, ибо Господь осенил его своей благодатью…

Поэт прямо кожей чувствовал, как на нем скрестились десятки и десятки взглядов прихожан. И в них читалось такое, что волосы дыбом вставали – массовое религиозное помешательство намечалось, не иначе.

– Он вернул православному миру великую святыню…

Пушкин увидел продолговатый ларец в руках у священника и еле слышно застонал. Понял уже, что там может быть лишь одно – тот самый наконечник копья, который по библейской легенде римский сотник Лонгин воткнул в живот распятого Христа.

– Православные, узрите! Это Копье Судьбы, одно из Орудий Страстей! – отец Гермоген поднял над собой обломок копья с длинным наконечником. – Оно еще хранит кровь Христову!

Чертыхнувшись, Александр резко развернулся и пошел к выходу. Не хватало еще святым при жизни стать.

* * *

Санкт-Петербург.

Раздосадованный утренним происшествием в церкви, Пушкин решил немного развеяться и съездить на место своей будущей школы для одаренных детей. Здание – бывший особняк купца первой гильдии Захарова – был выкуплен и там уже заканчивали ремонт. Это было добротное трехэтажное здание из красного кирпича с крышей из дорогой голландской черепицы.

Александр задержался у ворот, любуясь большой мраморной табличкой, на которой была выгравирована золотая надпись: «Особый Санкт-Петербургский интернат». Смотрелось внушительно, богато. Сразу понимаешь, что здесь очень серьезное место, и посторонних с улицы здесь никто не ждет.

– Хорошее место, – он прошел через кованые ворота и оказался во дворе, образованным с одной стороны господским домом, с другой стороны – домом для слуг и здоровенным каменным сараем. – На первом этаже будут учебные классы и администрация, на втором и третьем этажах – жилые комнаты. В доме для слуг можно устроить столовую и кухню, в сарае – учебные мастерские, лаборатории. Получится полноценный интернат, настоящий инкубатор для юных гениев.

Пересек двор, толкнул дверь, входя в господский дом. В холе встретил плотников, сколачивающих необычные для этого времени парты и странные скошенные стулья. Стучали молотками и топорами, сверлили, то и дело сверяясь с чертежами.

– Здравия желаем Ваше Высокопревосходительство! – хором поздоровались мужики, вытянувшись по стойке смирна при виде Пушкина, которого знали не просто как своего заказчика, а прежде всего как целого министра. – Больно чудные столы получаются. Нежто ребятишки на них учится разным наукам будут?

Столы, стулья, и правда, здесь и сейчас выглядели чудно. В этом времени школяры пользуются совсем другой мебелью – топорные массивные столы, простые лавки. Пушкин неопределенно кивнул. А что? Не будешь же простым плотникам рассказывать про эргономичность школьной мебели – про соответствие ростовым группам учащихся, про угол наклона рабочей поверхности, про регулируемость рабочей поверхности, про равномерное распределение нагрузки на все части тела. Не нужно им ничего этого знать, им нужно просто следовать всему, что написано в чертежах.

– Все сделаем, Ваше Высокопревосходительство, как надоть! – кланялись мужики, держа шапки в руках. – Не сумлевайте, Ваше Высокопревосходительство! С божьей помощью…

Поэт вновь кивнул, и вышел на улицу. Теперь решил посмотреть на будущие мастерские помещения, где ребятишки будут на практике подкреплять свои теоретические знания.

– Смотри-ка, и здесь уже почти все сделали! – приятно удивился Александр, заходя в сарай. Когда-то купец здесь держал лошадей, часть товара, а сейчас его встретили белоснежные светлые стены и потолок, четыре больших верстака, станки у стен – сверлильный, точильный, камнерезный и другие. – Вот что большие деньги делают. Достаточно только пальцами щелкнуть, чтобы на месте развалин вырос настоящий дворец.

Походил, потрогал руками верстаки, задержался у станков, попробовал, как все работает, крутиться, вертится. Душа радовалась, глядя на все это. Все это ему чем-то напомнило то ощущение, с которым он приходил в школу первого сентября – с новыми надеждами, с новыми планами, и новыми ребятишками.

– Хорошо, очень хорошо. С этого и начнем, поработаем, ребят подтянем, они себя покажут, а там, глядишь, все и завертится совсем по-другому.

Улыбаясь этим мыслям, планам, Пушкин вышел за ворота и едва не столкнулся с куда-то спешившей парой – высоким мужчиной в адмиральском мундире и дородной дамой с кружевным зонтиком в руке.

– Прошу простить за мою неловкость! – первым поспешил извиниться Пушкин, раскланиваясь сначала с дамой, а потом и с ее кавалером. – Я задумался, и не заметил вас.

– И вы нас простите! – тут же отозвался адмирал, возвращая поклон. Его дама чуть склонила голову с улыбкой. – Мы спешили…

– Александр Сергеевич Пушкин, – представился поэт. – Осматриваю будущую гимназию с полным пансионом для одаренных детей.

– Александр Сергеевич! – ахнула дама, закатывая глаза.

– Федор Петрович Можайский, моя супруга – Юлианна Ивановна Можайская. Между прочим, ваша большая поклонница, Александр Сергеевич, – посмеиваясь, моряк взял супругу за руку. – Представляете, вечерами читаем ваши сказки про Садко. Очень даже оригинально. Правда, вот про море вы несколько…

– Федя, как можно⁈ – с укоризной пробормотала женщина. – Оставь свой морской юмор.

Они так мило беседовали, пока Можайский не спохватился и не вспомнил о сыне, что все это время скромно держался позади них.

– Совсем забыл, – адмирал легонько шлепнул себя по лбу, сделав шаг в сторону и показывая на худенького подростка лет десяти. – Александр Сергеевич, позвольте представить вам нашего сына – Александра, вашего тезку. Александр, поздоровайся с Александром Сергеевичем.