Текст книги ""Фантастика 2025-118". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Андрианова

Соавторы: Евгения Чепенко,Олег Ковальчук,Руслан Агишев,Анастасия Андрианова,Иван Прохоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 351 страниц)

– Ты думаешь, я себе оставлю, а тебе только покажу?

Щёки Смородника приятно порозовели – видно, нечасто он дарил девушкам подарки и не умел делать это красиво. Мавна сжалилась над ним, взяла бусы и тут же надела на шею. Они легли точно на два пальца выше выреза платья, и с ними она не чувствовала себя раздетой.

– Спасибо. – Она приподнялась на цыпочки и чмокнула Смородника в щёку. – Кстати, раз уж ты упомянул конюшню. Твоего коня, между прочим, никак не зовут – я считаю, что это ужасно несправедливо с твоей стороны. – Мавне очень захотелось его подразнить. Когда ещё выпадет возможность? – Давай придумаю ему имя. Скажем, Горелыш – как тебе?

Мавна шла впереди, то отходя подальше, то почти вприпрыжку возвращаясь, и наблюдала, как меняется лицо Смородника. Сначала он привычно нахмурился.

– Нет.

– Тогда… Ворона?

– Нет.

– Чернозубка?

Смородник растерянно моргнул.

– При чём тут зубы?..

Мавна ухмыльнулась.

Они шли всё дальше, и она придумывала всё более и более нелепые имена, а Смородник, поняв, что она шутит, расслабился и посмеивался. Мавне так нравилось смотреть, как он улыбается, как мягко щурит чёрные глаза, что она старалась изо всех сил – пусть смеётся во весь голос, пусть хотя бы сегодня побудет таким беспечным. Наверняка ещё будет и злиться, и хмуриться, и огрызаться, и уходить куда-то один, но, Покровители, дайте один вечер посмотреть на такого Смородника, какой он сейчас.

Они дошли до озера и, отсмеявшись, сели на траву недалеко от берега. Уютное молчание не было тягостным или неприятным, и иногда они поглядывали друг на друга, а когда встречались взглядами, то мельком улыбались. Мавна немного смущалась и думала, что Смородник тоже. Она всё время боялась, как бы не показаться слишком навязчивой, поэтому не стала больше брать его за руку или трогать как-то ещё – и так уже много раз прикасалась за сегодня.

– Знал бы ты, как я переживала и ждала тебя, – вздохнула она. – И каким бесконечным казался каждый день. Я слишком к тебе привыкла. Что ты всегда рядом и ворчишь. Но на самом деле следишь, чтобы все были под защитой и в порядке.

– Я понимаю, – глухо и серьёзно отозвался Смородник. – Илар… что-то говорил?

Он внимательно посмотрел на Мавну, будто старался понять по лицу, как много она знает. Мавна сорвала несколько длинных травинок и принялась заплетать из них венок.

– Говорил, что ты прыгнул в болота. А потом ускакал куда-то. И всё. Но, знаешь, – она подняла на Смородника взгляд, – я и так понимала, что ты туда полезешь. Ты же бешеный. И Царжа рассказала про укус. Вот я и сложила одно к одному.

Смородник сухо сглотнул.

– Про болота я потом расскажу. А долго меня не было, потому что до Кленового Вала – приличный путь. И обратно тоже. И, знаешь, стыдно, но где-то на полпути я без сил свалился в овраг и проспал там не меньше суток. – Смородник хмыкнул. – Удивительно, как ещё упыри не сожрали. Наверное, после болот от меня сильно несло нежицким духом, вот и приняли за своего. А в Кленовом Валу я нашёл Матушку. Прискакал весь в саже и засохшем иле, с чумными глазами. Так торопился, что даже не смог вымыться, так, побултыхался в ручье. Она подумала, призрак явился. Ей ведь Боярышник сказал, что я погиб. Но потом поняла, конечно, что тот ей соврал. Почти одновременно со мной туда прибыли другие чародеи и доложили, что кто-то проник в Туманный город и отпустил души. И что упырей стало гораздо меньше. Я сказал, кто это был.

– И она восхитилась тобой?

Смородник фыркнул.

– Знаешь, что сказала? Что я должен был просто отвести тебя к болотному царю. Чтобы ты вернула брата. А сжигать болота она не просила. Но, мне кажется, она сказала это без зла. Просто с той мыслью, что я… слишком много на себя беру и стараюсь там, где это не нужно.

– Но это ведь было нужно.

Мавна плела венок и то и дело поглядывала на Смородника, на то, как меняется его лицо – не грустит ли он? Не злится?

– Было нужно, – согласился он. – Иначе прибывшие из столицы чародеи могли бы сжечь Озёрье. Я не мог стоять в стороне, зная, что в силах всё исправить. Но Матушка Сенница простила меня. Сказала, что я бедовый сын, но она мной гордится. И стёрла метку. Теперь я могу сам выбрать себе отряд, если захочу. Оставшейся искры должно хватить.

Мавна настороженно замерла. Она-то уже было подумала, что Смородник вернулся насовсем и будет рядом, но, с другой стороны, он и правда не обязан…

– И ты хочешь?

Он задумчиво смотрел, как ветер гонит рябь по поверхности озера.

– Нет. Уже не хочу.

Мавна выдохнула.

– Оставайся с нами. В Сонных Топях тебе найдётся место.

– В лавке пекарей?

Мавна смешливо ударила его травинкой по плечу.

– Да где угодно. Парни помогут тебе дом построить, если захочешь. А там со временем поймёшь, к чему у тебя душа лежит.

Смородник повернулся к ней и посмотрел долгим взглядом, от которого у Мавны снова побежали мурашки.

– У меня лежит душа к тебе.

Мурашки превратились в приятную дрожь.

– И у меня к тебе, – призналась она. Чуть задумавшись и присмотревшись к Смороднику, уточнила: – Скажи честно, ты пил? Поэтому такое говоришь.

Он расслабленно повёл плечом.

– Только успокаивающий чай.

Они расхохотались и смеялись долго, а потом одновременно потянулись друг к другу. На этот раз поцелуй вышел нежным и вдумчивым, медленным, и Мавна всё отчётливее понимала, что не хочет останавливаться. Никогда.

Небо из сливового становилось брусничным, а потом сменилось на цвет лепестков шиповника. Гуляющие понемногу разбредались по домам и успокаивались, просыпались первые утренние птицы, а Мавна и Смородник так и сидели у берега озера, то разговаривая, то замолкая, то прикасаясь друг к другу, и Мавне хотелось, чтобы эта ночь, переходящая в утро, никогда не заканчивалась.

Эпилог

Царжа выделила ещё комнату – для Илара и Смородника, и им не пришлось ночевать в амбаре на сене. С каждым днём становилось теплее, будто лето наконец-то очнулось и вступило в полную силу, и с каждым днём приходили вести, что нежаков отгоняли дальше и дальше от дорог – и Илар стал говорить, что неплохо бы попробовать вернуться домой.

Одним утром Мавна, выйдя в слободу за пастилой для Раско, так и замерла, обомлев.

– Варде! – окликнула она.

Парень, идущий по улице, повернулся к ней – без сомнений, это был Варде. Такой же, как всегда: взлохмаченный и тонкий, щуплый, в серо-зеленоватой крапивной рубахе. Мавна кинулась к нему и обняла крепко-крепко.

– Мавна… – нежно выдохнул он, прижавшись щекой к её щеке.

Удивительно, но от него больше не пахло землёй и болотом – просто чем-то травяным.

– Ты как? Зачем пришёл? Не побоялся?

Мавна отошла на шаг, чтобы разглядеть его во весь рост, и только сейчас заметила, что позади него стояла девушка, которая показалась Мавне смутно знакомой. Варде смущённо указал на неё.

– Это Агне. – Он понизил голос. – Она упырица. Но хочет избавиться от нежицкой сущности. Стать как я. Вот и веду её к Царже.

Мавна приветливо улыбнулась Агне, и та протянула руку для пожатия.

– Я тебя помню, – сказала Агне. – Ты была в корчме с чародеем.

– А ты потом ходила к нему в конюшню! – вспомнила Мавна. – Точно. А я-то думаю…

Агне постоянно озиралась, было видно, что ей тут неуютно. Мавна ещё раз обняла Варде, порадовалась, что с ним всё хорошо, и отпустила – провожать знакомую к Царже.

А возвращаясь с торга с кульком пастилы под мышкой, заглянула в конюшню.

Смородник чистил коня. Мавна подкралась незаметно и наблюдала за уверенными движениями рук, обратив внимание, что лицо у Смородника сосредоточенное и даже могло бы показаться суровым, но конечно, он уже просто по привычке хмурился тогда, когда этого не требовалось. Косицы он в этот раз не стал заплетать – может, просто не успел – и собрал волосы в хвост.

– Вороний Глаз, – буркнул он, не оборачиваясь. Мавна поняла, что он давно заметил, как она стоит и молча пялится. Стало стыдно.

– Что? – переспросила она рассеянно.

Смородник положил щётку и развернулся.

– Имя для коня. Чёрное и ягодное. Как и моё.

Он посмотрел на Мавну с напускной суровостью. Она хмыкнула: ей до жути нравилось, когда он пытался шутить с серьёзным лицом.

– Хорошее имя.

– Лучше, чем Чернозубка, или как там.

Они одновременно рассмеялись, а потом Мавна, вспомнив, что Раско ждёт пастилу, быстро чмокнула Смородника в щёку, извинилась и убежала.

Ещё несколько раз они видели Варде. Он тоже поселился в доме Царжи и ждал, когда Агне поправится, – обещал сопроводить её до села, где теперь жил её отец, чтобы потом всем вместе вернуться в корчму. Мавна звала его в Сонные Топи, но Варде качал головой и отвечал, что это слишком близко к родным Ежовникам – боялся, что его узнают. Но пообещал заглядывать почаще. Мавна взяла с него пламенную клятву, что он приедет на чай сразу же, как появится возможность.

Когда настал день отъезда, Мавну накрыла тревога. Она боялась, что после долгого пути выяснится, что нет больше Сонных Топей, – как тогда быть? Куда возвращаться и где теперь её дом? Но Илар и Смородник, заметив, как она переживает, изо всех сил подбадривали её – как умели, неловкими глупыми шутками и серьёзными размышлениями. С ними, как она давно поняла, любой путь будет нестрашен.

Мавна взяла Раско к себе на Ласточку, Илар запряг коня в телегу, чтоб уместились вещи – их было немного, но всё же. Мавна слегка грустила, что будет неудобно болтать с Купавой, сидящей в телеге, но куда деваться? Смородник то и дело уносился на своём Вороньем Глазу вперёд, огибал круги по полям и возвращался, размеренная езда была ему не по нраву. Несколько раз подстреливал нежаков из самострела – от его искры после болот мало что осталось, и Мавна старалась не говорить с ним об этом, боясь разозлить.

На половине пути они свернули к чародейскому поселению Сенницы. Смородник сначала не хотел забирать свои положенные монеты, но, подумав пару дней, с неохотой согласился.

За забором чародейской деревни всё было как в прошлый раз: суетились и играли дети, подростки обучались биться деревянным оружием, девушки шли к ручью с корзинами белья. На крыльце ратницы стоял Боярышник, и Мавна сперва распереживалась, но Смородник прошёл мимо него, даже не взглянув, высоко подняв подбородок, и Мавну взяла гордость.

– Ну здравствуй. – Боярышник пожал руку Илару и чуть сощурился, увидев Мавну, но кажется, так и не вспомнил, где её видел.

– Я рад, что ты цел, – произнёс Илар вместо приветствия.

Мавна помотала головой. Уж кого-кого, а этих двоих она не ожидала увидеть мирно общающимися.

– Что теперь с этим всем? – спросил Илар, обводя рукой ратницу и двор.

Погладив бороду, Боярышник неохотно пожал плечами.

– Посмотрим. Упыри ещё бегают. Есть и те, кто в людских телах прячутся по деревням. Таких тоже предстоит выследить. Если они не собираются жить в согласии с людьми – то убить. Слышал, князь хочет оставить чародейские рати по Уделам и взять на своё содержание, но теперь мы будем следить за порядком и вершить суд. А дальше – как жизнь повернёт. Никто наперёд не знает. Но ратницы убирать никто не спешит, мы продолжаем обучать молодняк и помогать тем, кто не знает, как быть с проснувшейся искрой. Она ведь у любого может разгореться, и если не направить в нужное русло, то жди беды.

Раско визжал от восторга, разглядывая цыплят, Мавна и Купава прогуливались под руку во дворе, обходя пасущихся кур, а сами вполуха слушали разговор Илара и Боярышника. Звучало правдиво: неизвестно, как будет дальше, и на месте удельного князя действительно лучше бы сохранить чародейскую силу. Пусть они натворили много бед и не всегда были правы, но могли сослужить службу для всех уделов.

Смородник не стал задерживаться у Сенницы. Широким шагом спустился со ступеней и мотнул головой.

– Ласточку свою можешь не возвращать. Я договорился.

Он протянул Мавне мешочек – а когда она хотела взять, цокнул языком и убрал себе за пазуху.

– Нет уж. Тяжёлый, уронишь ещё.

Он усмехнулся, подмигнул ей наполовину белым глазом и вскочил в седло. Мавна, подняв сосновую шишку, запустила ему в спину.

Ещё через пару дней они въехали в Сонные Топи.

С колотящимся сердцем Мавна подъезжала к деревне, но с каждым шагом волнение понемногу отпускало.

Ограда вокруг деревни ещё стояла. Местами обожжённая, местами истерзанная когтями, но всё та же, какой была в день её ухода. И козлиные черепа висели на привычных местах.

Улицы пострадали больше. Некоторые дома полностью выгорели, у иных обгорели только отдельные части, и теперь то и дело слышался стук молотков и долот. Завидев чужаков, люди останавливались, но, узнав Илара, Купаву, Мавну и Раско, приветственно махали руками. У одного из домов к ним выбежал Алтей, и они с Иларом долго обнимались.

– Я ж обещал лошадь вернуть! Вот, забирай. С телегой! – смеялся Илар.

Алтей тоже смеялся.

– А я уж простился с вами со всеми. – Его глаза округлились, когда он увидел Раско. – Быть не может! Это же твой братец!

– С такой сестрой всё может быть, – гордо ответил Илар.

Чем дальше они шли по улице, тем больше народу выходило поздороваться, и Мавна едва не прослезилась, глядя, как все рады возвращению Илара – пусть по его вине чародеи сожгли несколько домов, но он, видимо, всё равно был для них героем. Мавне и Купаве тоже радовались, на Раско смотрели, как на чудо, и несли ему пряники, а вот на Смородника косились с опаской. Мавна видела, как он неуютно ёжится и кривит губы, будто хочет показаться ещё грознее, и незаметно дотрагивалась пальцами до его руки, когда он был готов стиснуть кулаки.

Их дом стоял нетронутый и целый, и пекарская с торговым окошком тоже оставалась как была. Увидев родное крыльцо с кустами шиповника и пекарскую, в которой Айна выставила нехитрые караваи, Мавна не выдержала и расплакалась. Смородник тут же молча сгрёб её рукой, прижав к себе, и некоторое время она простояла, рыдая у него на груди.

Отец сначала долго не хотел верить своим глазам. Он очень постарел за эти недели, похудел и осунулся, и долго стоял на крыльце, глядя на троих своих детей, которых потерял по очереди. И только когда все сели за одним столом, уронил голову на руки, и затрясся, и долго просил у всех прощения – особенно у Илара. Мавна не знала, что за разговор состоялся у них перед отъездом Илара, да и не хотела знать, просто гладила отца по спине, а потом, спохватившись, побежала к печке греть чай.

А вечером попросила показать могилу матери и долго просидела там одна, договорившись, чтобы никто её не тревожил.

* * *

Ближе к осени, когда Сонные Топи вновь отстроились и засияли новенькими светлыми домами, сыграли настоящую свадьбу Купавы и Илара – не где-то под ёлкой, а со столами во всю площадь, с пирогами и расстегаями. Греней принёс столько мёда и медовухи, что каждому хватило бы залиться с головой. Несмотря на протесты Мавны, Греней влил в Смородника огромную кружку медовухи, и тот скоро сполз под стол, а потом проспал мертвецким сном до следующего полудня. Целый день после этого Мавна отпаивала его отварами от головной боли и ужасно ворчала.

Купава после свадьбы перебралась к ним домой. Отец оставил родительскую спальню для сына с женой, а сам занял комнату поменьше. Илар чесал в затылке и повторял, что обязательно нужно пристроить к дому ещё часть – благо земли вокруг было много, да и рук в деревне – тоже. А с монетами от князя и вовсе можно было строить хоть терем, но всё чаще они говорили о том, что было бы неплохо перебраться куда-нибудь в Озёрье.

Мавна постепенно обставляла свою спальню так, как и мечтала. Покупала, когда выбиралась на торг, вязаные скатёрки и новые занавески, расставляла на полках красивые берестяные туески и деревянные сундучки.

Они со Смородником виделись почти каждый день – его приютил Алтей, и Мавна водила его гулять по Сонным Топям, но понимала, что ему тут всё кажется тесным и душным. Она не говорила ни слова против, когда он вскакивал в седло и уезжал на день-два – добивать упырей, которые нет-нет да и поднимали вой. Только просила возвращаться – и он каждый раз держал обещание.

Она видела, что ему тоскливо без прежней силы – теперь его искра стала угасшей, едва теплящейся и годной, лишь чтобы разжигать печь и небольшие костры. Саму Мавну это устраивало: пусть лучше так, мирная искра, о которой говорила Царжа, чем неукротимая сила, готовая сжечь целый город. Но постепенно Смородник становился терпимее, реже огрызался даже на чужих людей, а Мавна понимала: ей до жути нравятся обе его сути – и вспыльчивая, и мягкая. Он будто бы наполнял её забытым теплом, разогревал ту, застывшую и замёрзшую, Мавну, снова приводя её к прежней себе. А Мавна, в свою очередь, немного гасила его горячий нрав, успокаивала и без слов говорила: «ты там, где должен быть, и ты тот, кто ты есть».

Варде тоже нередко заходил. Они с Агне пока остались в корчме её отца, и Мавне показалось, что Варде такое положение более чем устраивало – об Агне он говорил с трепетом и теплом. Они помогали детям, спасённым со дна болота, вернуться по домам и к осени пристроили почти всех.

Каждое утро Мавна заходила смотреть, как Илар месит тесто в больших кадках, погружая сильные руки по локти. Солнце, заглядывая в пекарскую, поливало золотом его волосы и лицо, и её сильный брат выглядел таким счастливым, умиротворённым и сосредоточенным, что хотелось смотреть на него и смотреть.

А когда однажды она выехала со Смородником на лошадях за околицу показать ему красивый пруд, то они оба с удивлением заметили, что болота отступили дальше от деревни и вокруг стало не так топко – обычные поля, поросшие травами и ягодными кустами.

И осеннее солнце в тот день светило им так ярко, как не светило в начале лета, на Русалий день.

Руслан Агишев
Ай да Пушкин, ай да, с… сын!

Глава 1
Встреча с давно минувшей историей, которая оказалась вполне даже себе настоящим

Пролог.

Невысокий пожилой мужчина брел по улице. Видно было, что немного пьяненький. Шаг неровный, на лице блуждающая улыбка, бормотал что-то себе под нос. В руке у него зажат пышный букет, под мышкой – большая красная обложка с красивой надписью «Почетная грамота», которые многое объясняли. Выходит, не выпивоха, а с официального мероприятия идет.

– Вот и все… Эх, пятьдесят лет, как один день пролетели, – вздыхал он, то и дело поправляя выскальзывающую грамоту. Поэтому время от времени и останавливался, чтобы перехватить обложку поудобнее. Жалко, ведь, если выскользнет и упадет. – А молодцы ведь… По-человечески проводили…

Иван Петрович вспомнил про бывших коллег, что после торжественной официальной части устроили учителю литературы и ее неофициальную часть. Он ведь даже не ожидал того, что все пройдет так душевно, по-семейному.

– Молодцы, – остановившись у скамьи, положил букет. Слезы на глазах выступили, а платок по-другому было не достать. Руки ведь заняты. – Девчонки все сами приготовили, мастерицы они у нас…Все на столе было – и закуски, и горячее. Все аппетитное… Настоящие мастерицы.

Вытер слезы, положил аккуратно сложенный платок на место, и пошел дальше.

– И РОНО не забыло, грамотой отметило… В прошлом году Заслуженного дали, теперь к пенсии прибавка пойдет. Спасибо, не забыли…

Вроде бы все хорошо, а слезы все равно снова и снова выступали в уголках глаз, инет-нет да и раздавался очередной вздох.

– Жаль… Эх… Я ведь еще поработал бы, – Иван Петрович качнул головой, словно соглашаясь со своими словами. – Силы еще есть, с головой тоже порядок, да и с ребятишками язык вроде нахожу.

Конечно же, про «голову и общий язык» он немного слукавил, не стал себя хвалить. Скромность, несомненно, украшает человека, но в некоторых случаях лучше от нее немного отступить. Ведь, таких, как он, давно уже называют учителями от Бога. И дело было не только в глубоком знании предмета, оригинальной увлекательной манере подачи материала, потрясающей коммуникабельности, но и в особой любви к литературе. Последние ощущали и малыши начальной школы, которых приводили на его необыкновенные вечера живой поэзии, но и ученики постарше, остро чувствовавшие неравнодушие педагога. Свое особое слово у него находилось и для самых старших ребят, зарождающийся цинизм и жестокость которых тоже удавалось поколебать.

«Старая школа» – не раз повторяли те, кто приходил на его открытые уроки. Всякий раз при этом вспоминая про свою юность, во время которой была и трава зеленее, и люди добрее, отзывчивее. «Настоящий педагог» – кивали проверяющие из РОНО или министерства, ставя в свои блокнотики очередные плюсики. «Клевый чувак» – шептались между собой десятиклассники, когда учитель зачитал им собственноручно сочиненный рэповский трек. «И кто теперь будет готовить и вести мероприятия?» – хваталась за голову завуч, вглядываясь вслед уходящему пенсионеру. И вот все кончилось.

– … Хоть на четверть ставки бы… Пару уроков бы оставили, мне и хватило бы, – Иван Петрович продолжал вести то ли с собой разговор, то ли с директором или может быть даже с сыном. Все пытался кого-то уговорить не увольнять его, а дать еще немного поработать. – А то как теперь? В четырех стенах сидеть?

Очень уж он страшилась возвращаться в пустую квартиру, и обязательно последующего после забвения. Ведь, так всегда и случалось. Ты живешь работой, делами, у тебя не остается ни единой свободной минутки, ты всем нужен, всех знаешь. Но в какой-то момент все заканчивается – болезнью, пенсией, переездом или еще чем-то. Постепенно о тебе забывают: все реже звонит телефон и приходят в гости товарищи и знакомые, тебя перестают узнавать на улице. А ты все равно ждешь, с надеждой прислушиваешься к шагам за дверью, смотришь на телефон, который уже давно не звонит. Тебя, словно не получившийся рисунок, взяли и стерли ластиком с листа бумаги. Ты остаешься совершенно один.

Вот этого он боялся больше всего…

– Может все-таки позвонят? Кирилловна [директриса] обещала что-то придумать. Она женщина пробивная, деловая, неужели ничего не получится? Должно, обязательно должно получиться, – он попытался улыбнуться, но вышло не очень хорошо. Лицо приобрело какое-то ждущее, виноватое выражение, словно вот-вот должно случится что-то страшное, нехорошее. – Кирилловна точно что-нибудь придумает…

Так шел он и разговаривал сам с собой по-стариковски. А что еще оставалось делать? Дома ждала пустая квартира, со стен которой смотрели давно умершие родственники. Единственный сын с семьей жил на дальнем востоке, почти за тысячу километров отсюда, оттого и навещал редко. Звонил в основном. Словом, нечего было делать в квартире. Лучше вот так побродить, погулять на свежем воздухе, подумать о своем, о стариковском.

– Вот здесь перейду, а там и до парка рукой подать, – кивнул Иван Петрович сам себе, подходя к перекрестку. Светофор еще красным горел, осталось совсем немного подождать. – Поброжу, на лавке посижу…

Снова, уже в какой раз, тяжело вздохнул. По привычке огляделся по сторонам, чтобы, не дай Бог, кого-нибудь не задеть. Бывало уже, сослепу не заметишь, локтем заденешь, а тебя в ответ по матери обложат. Скандал.

– А чего ругаться-то? Задел и задел, ничего страшного ведь не произошло. Эх, люди…

Красный цвет на светофоре чуть мигнул. Значит, еще секунд пятнадцать – двадцать осталось. Здесь ведь чудный перекресток, не как в других районах города. Вторая неделя пошла, как режим работы светофора поменяли. Теперь он не поочередно по дорогам пропускал пешеходов, а сразу на весь перекресток открывал проход. Кто был не местный и этого еще не знает, всегда вперед норовит шагнуть. Вот и сейчас, какой-то мальчишка в капюшоне и наушниках вперед рванул. Видимо, решил, что сейчас желтый загорится, а его сразу же сменит зеленый цвет. Только невдомек ему, что зеленого еще долго не будет.

– Стой! – крикнул старик, вмиг трезвея. – Стой!

Тот, уткнувшись в телефон и пританцовывая в такт музыке в наушниках, уже шагал через дорогу. Не слышал, да и похоже толком не видел ничего. Громкая музыка в ушах оглушала, глубоко надвинутый на глаза капюшон мешал обзору, а возня в телефоне вдобавок скрадывали внимание и снижали реакцию.

– Назад! Мальчик, назад!

Холодея от ужаса, Иван Петрович услышал характерный свист автомобильных покрышек. В этот самый момент из-за поворота вылетела иссиня черная приора, салон которой едва не разрывали оглушающие ритмичные басы.

– Мальчик! Машина!

Не раздумывая ни секунды, мужчина рванул за пацаном. В разные стороны от него полетели цветы, грамота.

– Маль…

Он все же успел до него дотянуться и с силой толкнуть в спину, выбрасывая мальчишку к тротуару. А сам уже нет– не успел ни отбежать назад, ни проскочить вперед.

Вновь оглушающее засвистели тормоза. Воздух заполнил оглушительный звук мощных бумбоксов. Следом раздался резкий удар, и тело учителя отбросило на десятки метров вперед.

Все, свет в глаза померк. Занавес.

1. Встреча с давно минувшей историей, которая оказалась вполне даже себе настоящим

* * *

27 января 1837 года, № 5, газета «Литературное прибавление».

«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща! Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава! Неужели, в самом деле нет уже у нас Пушкина! к этой мысли нельзя привыкнуть!».

* * *

29 января 1837 года, дневник А. В. Никитенко [отрывок].

'… Мы понесли горестную, невознаградимую потерю. Последние произведения Пушкина признавались некоторыми слабее прежних, но это могло быть в нем эпохою переворота, следствием внутренней революции, после которой для него мог настать период нового величия.

Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в этих аристократических салонах, где расточал свое время и дарование! Тебе следовало идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог не повиноваться законам ее. А ты был призван к высшему служению'.

* * *

11 февраля 1837 года, письмо В. А. Жуковского С. Л. Пушкину [отец А. С. Пушкина].

«… Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он пропал для неё в ту минуту, когда его созревание совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предаётся более спокойной, более образовательной силе здравого мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертию не оторвалось что-то родное от сердца?».

* * *

26 января 1837 года.

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Едва кареты въехали во внутренний двор, как там начали собираться люди. Привлеченные страшными известиями о смертельном ранении поэта, которые в панике распространяли секунданты, петербуржцы стекались к дому на набережной Мойки. Переговаривались с тревогой в голосе, то и дело понижая голос до напряженного шепота. Причем речь у всех шла об одном и том же – о недавней дуэли Пушкина и Дантеса, и ее последствиях.

– … Ранило в живот, – высокий дворянин с роскошными бакенбардами кутался в плащ. – Примерно сюда.

– Зачем вы показываете на себе, Серж? Это же плохая примета! – хмурился его товарищ, неосознанно касаясь своего живота. – Если в живот, то это очень плохо… Очень плохо, – повторил он несколько раз, горестно качая головой. Похоже, ранение Пушкина считал своим личным горем. – Известно, что сказал врач? Не слышали, уже объявляли?

Чуть дальше с жадностью в голосе сплетничали две неопрятные бабенки, кухарки с виду:

– … Страсть, как страшно, Матрена. Крови натекло, просто ужас. Весь пол в карете кровяной…

– Прямо так и кровяной? – охала ее товарка, застывая с широко раскрытым ртом. – Откуда же столько крови-то?

– Знамо дело, из брюха. Дохтур сказал, что «внутреннее кровотечение», – медленно произнесла явно незнакомое слово кухарка, морща при этом сильно лоб. – Поняла? Нутро все порвало.

– Ах! – вскрикнула первая, судорожно начиная креститься. Раз за разом клала крестное знамение, словно это сейчас могло как-то помочь. – Господи, господи…

Укрывшись от пронизывающего ветра за колонной, степенно беседовали двое мужиков – пожилой истопник с чумазым лицом и полный кучер стеганном потертом армяке. От одного разило отвратительной сивухой, что, наверное, и объясняло его синюшний цвет лица, а от второго – ядреным табаком.

– … Нежто, прямо в голос кричал от боли? – дивился истопник, страдальчески держась за голову. – Как так?

– А вот так! Просто дурниной орал! – сказал, как отрезал кучер. – Исчо матерился при том, как последний сапожник. Каков я матерщинник, а то половину словов не разобрал.

Первый заинтересованно дернул лицом, густо измазанным сажей. Видно, интересно стало, как господа при смерти ругаются.

– Значит-ца, поначалу какого-то японского городового поминал, – начал вспоминать кучер, донельзя довольный таким вниманием. – Потом про кузькину мать начал орать. Я мол, вам покажу кузькину мать, всю харю ботинком измочалю… Також обещался всех на британский флаг порвать, и глаз натянуть на ж… Ой, дохтур едет!

Во двор едва не влетела карета. Громко покрикивая на взмыленную лошадь, кучер правил прямо к крыльцу:

– Расступись, задавлю-ю!

Карета еще катилась, а на подножку уже выскочил полноватый мужчина в черном сюртуке нараспашку. Весь бледный с пылающими огнем щеками. Крепко прижав к себе внушительный саквояж, он спрыгнул на мостовую и легко вбежал по ступенькам.

– … Сам Арендт Николай Федорович! Да, да, он самый! – человека, только что прибывшего в карете, конечно же узнали. Это был Николай Федорович Аренд, самый знаменитый профессор медицины и хирургии Петербурга, к которому не раз обращались и сам император Николай I Павлович. – А кто же еще? Он самый.

Николай Федорович ничего этого не слышал. Дверь за них громко хлопнула, полностью отрезая звуки улицы.

– Николай Федорович, дорогой мой, что вы так долго? – к доктору бросился высокий офицер, Константин Данзас, секундант Пушкина на этой злосчастной дуэли. – Почти три часа прошло, а кровь все идет и идет. Пытались перевязать, а все бес толку. Думал, уже все…

Из его спины выглядывало страдальческое лицо «дядьки» поэта – крепостного Никиты Козлова, с трудом сдерживавшего слезы. За невысокой матерчатой перегородкой раздавались сдавленные женские рыдания, убивалась супруга поэта. Прямо под ногами на зеленой ковровой дорожке тянулась бурая дорожка из кровавых капель. Все говорило о горе, пришедшем в этот дом.

– Приготовьте горячей воды и корпии, – бросил Арендт, быстро проходя в гостиную, а оттуда и в кабинет. – Поспешите, пока я проведу осмотр.