Текст книги ""Фантастика 2025-118". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Андрианова

Соавторы: Евгения Чепенко,Олег Ковальчук,Руслан Агишев,Анастасия Андрианова,Иван Прохоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 144 (всего у книги 351 страниц)

Глава 9
Отсчет пошел

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин подошел к столу, на котором лежали высокая стопка пухлых брошюр. Несколько раз перевязанные бечевкой, они изумительно пахли свежей типографской краской.

– Это, Саня, по нынешним временам оружие посильнее атомной бомбы. Если грамотно применить, то можно тысячами в гроб класть… Кстати, проверим еще раз список, как говориться, рассылки. Не дай Бог, какую-нибудь гниду пропустил.

Открыл блокнот и начал вчитываться в свои записи. Список был составлен уже давно, и включал фамилии тех, в честности и в преданности трону которых он не сомневался.

– Так, Михаил Михайлович Сперанский у нас под номером один. Фигура для империи знаковая. Основоположник российской юридической науки и классического юридического образования. Участник работ по кодификации российских законов, – любитель русской истории, Александр мог многое еще вспомнить о Сперанском, человеке-феномене. Собственно, именно благодаря своей уникальности тот в его списке и стоял под первым номером. – Воспитатель цесаревича, а это ни хухры-мухры. Не каждому доверят воспитывать будущего императора. К тому же, если я не ошибаюсь, именно за него Наполеон предлагал Александру Первому любое королевство на выбор. Словом, Сперанский однозначно точно никакой масонской дичью баловаться не станет.

Ногтем подчеркнул вторую фамилию, и задумался.

– Следующий Александр Христофорович Бенкендорф… Грязи впоследствии на него, конечно, знатно вылили. Как только его имя не склоняли. Называли и держимордой, и душителем свободы, и гонителем истинных патриотов, и подлым псом самодержавия. Помнится, он и меня гонял, как сидорову козу, – снова и снова вглядывался в написанную фамилию, словно решал, вычеркнуть ее из списка или нет. – А с другой стороны, Христофорыч боевой офицер, отличившийся в войне 12-го года с французами. Верен императору, как пес, что для нас большой плюс. Такого человека точно из списка нельзя вычеркивать.

Александр опустил голову и пошел по списку дальше. На некоторых фамилиях он также, как и в предыдущих случаях, останавливался, некоторое время вглядывался, вслух давал несколько комментариев. Иногда ставил крестик, и качал головой, вот как сейчас.

– А вот с тобой, господин Канкрин, не все так хорошо, – только что нарисованный крестик Пушкин обвел дважды, отчего тот до боли стал напоминать классический балкенкройц – немецкий опознавательный знак, наносимый на военную технику. – Ты вроде бы и умница, откуда только не посмотри. Знатный экономист и финансист. Насколько помню, через пару лет даже проведешь денежную реформу, которую позже признаю спасительной для России. Однако, это и настораживает. Там, где деньги, всегда «кучкуются» масоны всех мастей. Им, словно медом намазано… С тобой лучше погодим пока.

Вычеркнул он и Петра Киселёва, тоже одного из влиятельных вельмож при дворе императора. Его супруга была ярой сторонницей отделения Польши и ее возрождения в качестве самостоятельного государства, отчего и эмигрировала в Париж.

– Кто знает, каким местом Киселёв думает? Уверенности в нем, вообще, нет, оттого лучше перебдеть, чем недобдеть. И кто у нас тогда остается? Хм, одни военные: Паскевич, Нахимов, Корнилов, Истомин, Тотлебен. Люди, конечно, заслуженные, но будет ли от них толк?

Ему нужны были действительно влиятельные авторитетные фигуры, к мнению которых прислушиваются, сами они не прячутся под столом от опасности или проблем.

– Черт, у меня такое чувство, что я чего-то упускаю…

Пушкин еще раз «прошелся» взглядом по списку – глаза пробежали сверху вниз, а затем снизу вверх. К сожалению, новые мысли в голове не появились.

– Чиновники есть, военные есть, придворные вельможи тоже на месте, – в задумчивости от откинулся на спинку кресла и стал медленно раскачиваться. Его взгляд рассеяно скользил по стенам, пока, наконец, не остановился на большом деревянном распятии, висевшим над пианино. – Вот же! Про церковь забыл, дурья башка! Ключевой институт в это время, когда без молитвы даже в носу не ковыряются!

От души хлопнув себя по лбу, поэт быстро вписал имя уже знакомого ему митрополита Серафима, возглавлявшего Святейший Правительствующий синод. Священнослужитель после подарка иллюстрированных азбуки и детской библии уже выказывал ему свое особое расположение, наградив одним из высших церковных органов. При личной встрече даже предлагал сделать карьеру в Синоде и стать его правой рукой в деле распространения православия среди инородцев империи.

– Точно, митрополит Серафим! Этот, была бы его воля, точно бы пооткручивал головы всем масонам в России… Вот и предоставим ему повод для этого.

Вскочил с кресла и начал собираться. Теперь, когда перечень адресатов был готов, предстояло разнести все посылки.

– А вот к митрополиту придется своими ножками идти. Ведь, для него у меня есть еще один аргумент, к которому он точно прислушается.

Он решил признаться в том, что должен был очернять императорскую власть, полицию и всех чиновников. Повиниться в своей вине, и тем самым подкрепить свои же собственные слова о заговоре. Могла получиться очень устойчивая система из обвинений и доказательств, подкрепляющих друг друга и вытекающих одно из другого. Не подкопаешься, словом.

* * *

Санкт-Петербург, здание Святейшего правительствующего Синода

Митрополит зябко повел плечами, кутаясь в меховое покрывало и вытягивая в сторону печки ноги. На улице хорошо намерзся, и все никак не мог согреться.

– Ягорка! – развернувшись в сторону двери, он громко позвал служку. – Неси чарочку рябиновки, а то зуб на зуб не попадает. Не дай Бог, еще захвораю…

Сразу же бросил взгляд на иконы в «красном углу» и привычно перекрестился.

Служка, невзрачный мужичок в рясе и черном клобуке, появился почти сразу же. Держа в руке небольшой поднос с серебряной рюмкой, прошмыгнул по комнате и оказался у печки.

– Ух, огняная прямо, – опрокинув чарку, митрополит растер пятерней грудь. – Слышь, Ягорка, есть кто там? Чей-то голос вроде слышал. Нежто из Сената кого-то прислали? Ироды, цельными днями только носят, носят и носят свои бумажки. Ладно, зови.

Поклонившись, монах исчез, но только для того, чтобы вновь появиться в комнате. За ним стоял человек в темном плаще и надвинутой на глаза шляпе.

– Ваше святейшество, доброго здравия…

Митрополит прищурился. Голос гостя был знаком, а его самого никак разглядеть не мог. Света от свечей не хватало.

– Александр Сергеевич Пушкин, Ваше святейшество, – человек вышел на свет, и священник сразу же узнал поэта. – Дело жизни и смерти, Ваше святейшество.

Хмыкнув на такое начало разговора, митрополит махнул рукой. Мол, подходи ближе, садись рядом, поговорим. Гость, держа в руках какой-то сверток, подошел ближе и расположился в кресле рядом.

– Уж не надумал ли сюды на службы перейти? – священник хитро посмотрел на Пушкина. Признаться, он был бы совсем не прочь заиметь в штате Синода такого работника. Талантище. – Чего при Дворе груши околачивать? Здесь большому делу послужишь, Веру Православную крепить. Ведь, словом владеешь так, что дай Бог каждому. Настоящий кудесник!

– Нет, Ваше святейшество, я пришел по другому делу, – мотнул головой поэт. – Вот, здесь все подробно изложено.

На небольшой столик рядом с ними лег сверток, из которого гость тут же вытащил серую брошюрку.

– Здесь, Ваше святейшество, история о враге, который решил уничтожить все русское – императора, веру, русский дух. И это не сказка, и не бред больного человека…

От таких слов у митрополита дрогнула рука, когда он потянулся к брошюре. Ведь, не каждый день слышишь о том, кто намеревается поднять руку на самого императора Всероссийского.

– Что? – растерянно спросил священник, с опаской глядя на гостя.

– Вы ведь слышали о масонах? Конечно, слышали. Наверняка, считали глупой католической или лютеранской сектой, члены которой верят в магию и всякую другую дребедень. Так ведь?

Митрополит медленно кивнул. Естественно, он слышал о масонах, в свое время даже кое в чем пытался разобраться, читал о всяких посвящениях, уровнях откровений, рыцарях и магистрах. Помнится, при императоре Александре I Павловиче, брате нынешнего государя-императора, в столице этих самых масонов было столько, что они даже бравировали этим. На баллах только и разговоров было о кругах таинства, степени просвещения и всякой другой дребедени. Поговаривали, что и тогда сам император состоял в одной из масонских лож.

– Слышал, – митрополит снова кивнул. – Пустое это сектантство, глупости, которыми дурят головы непутевых и молодых дворян. Не зря наш государь еще в 1822 г. своим указом запретил в России все масонские ложи.

– Думаете обычной бумажкой можно справиться с теми, чьи предки веками владели всей Европой. Они ей просто подтерлись и продолжили вести здесь свои дела. Сейчас членами только одного лишь масонского ордена Розы и Креста в империи являются тысячи человек в весьма солидных чинах и при больших должностях. Например, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга генерал-майор Кокошкин, посол Франции в России барон де Барант и многие другие при Дворе, армии, среди купечества.

Митрополит недоверчиво качнул головой, что, конечно же, не укрылось от внимательного взгляда гостя.

– Не верите, Ваше святейшество? Вижу же, что не верите. А вот так? – на его раскрытой ладони, словно по мановению волшебной палочки, появилась какая-то черно-белая железка. Напоминало печатку или перстень с символами. – Я Александр Сергеевич Пушкин, камер-юнкер.императорской свиты, состоял в масонском ордене Розы и Креста.

Перекатывавшийся на ладони перстень, наконец, остановился, и показал свой бок с гравировкой в виде стилизованных изображений розы и креста.

– А знаете, Ваше святейшество, что мне было поручено сделать? Лично великий магистр, глава ордена, приказал.

Митрополит, не сводя взгляда с поэта, покачал головой. Откуда ему было знать?

– Я должен был, используя свой писательский талант, расшатывать императорскую власть. Наподобие змеиного яда, мои стихи, рассказы о нерадивых чиновниках, о жестоких обычаях в дворянских поместьях, должны были медленно «отравлять» общество, вдалбливать в головы молодых людей то, что здесь самое плохое, жестокое место и им нужно уезжать отсюда. Помните, как я «припечатал» графа Аракчеева? Написанное мною днем обличительное стихотворение уже к вечеру стало известно едва ли не всем жителям города. После этого к Аракчееву плотно прицепились такие прозвища, как «России притеснитель», «Грошовый солдат». А вспомните стихотворение о генерал-губернаторе Воронцове?

Пушкин вскинул голову, тряхнув кудрявой шевелюрой, и внезапно начал декламировать одно из своих стихотворений:

– Полу-милорд, полу-купец,

полу-мудрец, полу-невежда…

Полу-подлец, но есть надежда,

что будет полным наконец…

Молчавший все это время священник был сам не свой от только что прозвучавших откровений. Его бросало то в жар, то в холод. Он не знал, что сказать, а главное, не понимал, что делать. Ведь, рассказанное, если это правда, было просто чудовищным.

– Целуй крест, что в твоих словах нет лжи и никого не хочешь опорочить, – митрополит Серафим протянул своему гостю нашейный крест. – Целуй.

– Клянусь, что говорю правду, – Пушкин медленно приложился к кресту. – Масоны проникли во власть, их сотни в армии, министерствах, судах, при дворе, они занимают самые высокие посты, прикрывая и защищая друг друга. И одному только Богу известно, как высокого они забрались… Вот, у меня сохранилось письмо с указаниями от магистра.

Поэт протянул небольшой листок, внизу которого красовался сургучный оттиск с узнаваемым силуэтом розы и креста.

– Здесь он просит писать больше обличительных стихов, обещая деньги и помощь в продвижении по службе… Я виноват, Ваше святейшество, что связался с орденом. Виноват, не сразу разглядел, что скрывается за его нутром…

– Главное, ты одумался и покаялся, сын мой, – митрополит взял письмо одними кончиками пальцев, словно это была какая-то зараза. – Я все внимательно просмотрю. И если эти сектанты так опасны, как ты говоришь, то Синод скажет свое слово. А теперь, иди.

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Александр возвращался домой в самом что ни на есть боевом настроении. Кажется даже, сидя в экипаже, что-то напевать начал.

– … Артиллеристы! Сталин дал приказ! Артиллеристы! Зовет Отчизна нас! – бормотал он, с чувством выстукивая грозный ритм песни, которую когда-то любил напевать его дед. – Из тысяч грозных батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину: огонь, огонь, огонь!

Сам не заметил, как у него в руке оказался большой револьвер, монстрообразный кольт из далекой Америки. Дирижируя невидимым оркестром, он направил пистолет в сторону небольшого оконца. Палец в нетерпении поглаживал спусковой крючок. Казалось, чихни, и он тут же выстрелит.

– Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой. Идем мы в смертный бой за честь родной страны, – продолжал напевать, чувствуя, как из души окончательно уходил страх, а на его место приходит решимость. – Пылают города, охваченные дымом. Гремит в лесах суровый бог войны…

Он уже предвкушал, как вскоре «рванет» его «информационная» бомба, и враг начнет метаться и суетиться, словно у него под ногами земля горит. Ощущение, прямо сказать, воодушевляющее, заставляющее полностью забыть о всех недавних страхах.

– Сколько бы вас не было, и где бы вы, масонские черти, не сидели, волна все равно поднимется, все равно начнут задаваться вопросы. А вам этого не нужно, вы привыкли свои дела в тайне обстряпывать.

Огласка должна была помочь уравнять их шансы. Ведь, одно дело, когда против тебя таинственная могущественная организация, членом которой может оказаться любой. И совсем другое дело, когда налет таинственности и секретности испаряется, и все «грязное белье» оказывается наружи.

– Да, да, главное поднять волну… А еще вот-вот выйдет моя книга про героя нашего времени, который сражается с членами таинственного и кровожадного Ордена. Посмотрим, как вы тогда запоете…

Это тот самый художественный приключенческий роман, прототипом героя которого был его товарищ – Михаил Дорохов. Пушкин немного доработал «середку» и «концовку» в уже почти готовой истории, добавив линию про нового страшного врага – секретное общество масонов-сатанистов, искавших философский камень и секрет бессмертия.

– На этой неделе начну продавать роман, – рассуждал Александр. – И только дурак не станет проводить параллели между таинственным Орденом Розы и Креста и масонским обществом сатанистов. Глядишь, вас, как бешеных собак начнут отстреливать…

В мыслях поэт так «развоевался», что едва, и правда, не выстрелил. Лишь в самый последний момент убрал палец со спускового крючка.

В этот момент экипаж внезапно начал тормозить. Послышались возмущенный мат кучера, несколько щелкающих ударов кнута и жалобное ржание лошадей. Через мгновение к ним присоединился еще чей-то возбужденный громкий голос.

– Куды прёшь, твою мать⁈

– Стой, стой!

– Куды под копыта лезешь? Задавлю ведь…

– Ты Пушкина Александр Сергеевича везешь? Чего глаза пучишь? Ты? Саш[А]⁈

Пушкин сразу же метнулся к двери. Так его звал лишь брат и никто другой.

– Саш[А], ты здесь?

Александр резко распахнул дверцу и тут же оказался в объятиях Льва.

– Здесь, здесь⁈ Ты чего, Лев?

Лев вскинул голову, поднимая на него мокрое от слез лицо.

– Саш[А], дети пропали! Слышишь⁈

– Что? – переспросил Александр, еще надеясь, что ослышался. – Что ты сказал?

– Они во дворе играли, а Прасковья за ними присматривала. Я сам только на минутку в дом зашел за книгой, – Лев рассказывал, а сам с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться. Всхлипы нет-нет да и проскальзывали в его голосе. – А вышел… Прасковья уже сидит на крыльце, словно отдыхает. На перила облокотилась… Я подошел ближе, а у нее голова висит, мотается…

– Дети? Что с детьми? – схватив его за шкирку, Пушкин несколько раз встряхнул брата, приводя в чувство. – Ты кого-нибудь видел? Куда они делись? Что ты, вообще, видел?

– Ничего, – дрожащим голосом ответил Лев, и заплакал. – Ничего, понимаешь? Они пропали, совсем пропали… Саш[А], я не знал… Я не думал, что так будет… Ты ведь говорил, чтобы я присматривал за ними, а я…

Пушкин несколько мгновений смотрел на плачущего брата, то вытиравшего слезы платком, то громко сморкавшего. И вдруг со всей силы залепил ему пощечину, бросая на брусчатку.

– Подбери сопли! – рявкнул так, что у Льва аж лицо вытянулось. – Бери мой экипаж и молнией скачи на Алешкинскую, где купеческие склады. Там сейчас должен быть Мишка Дорохов. Слышишь? – брат кивнул. – Скажешь ему, чтобы тот к сегодняшней ночи готовил все, что у него есть. Все, до самой последней песчинки…

Глава 10
Ба-ах!

* * *

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Митрополит Серафим шел по коридору дворцам скорым, размашистым и широким шагом, ничуть не похожим на его обычную степенную, полную достоинства походку. При каждом движении подол его рясы взлетал вверх, звенела цепь с крестом на шее. Метающий молнии взгляд буквально кричал – не подходи, стократно пожалеешь.

Какой-то придворный, лощенный хлыщ в бежевом сюртуке и белоснежных обтягивающих лосинах, попытался было подойти к митрополиту, чтобы засвидетельствовать свое почтение, «приложиться к ручке», но не тут-то было. Владыка на него зыркнул с таким гневом, что того, как волной смыло. Только что стоял здесь, а через мгновение его уже нет.

– Ваше святейшество, вы к государю? – в приемной к митрополиту тут же подошел статс-секретарь Танеев со своей неизменной бумажной папкой в руках. – Прошу вас немного подождать. У него сейчас важная встреча.

– К государю…

Голос у священнослужителя прозвучал глухо, отстраненно, а сам он даже не посмотрел на статс-секретаря. Митрополит Серафим был глубоко погружен в мысли об угрозе со стороны ордена Розы и Креста. Его недавние изыскания показали, что это дело было не так просто и понятно, как ему казалось на первый взгляд. Масонский орден был совсем не похож на игру для господ офицеров или восторженных юнцов, грезивших мифическим всеобщим благом и игравших в рыцарские посвящения. Как доносили верные люди, в ордене состояли весьма и весьма «серьезные» персоны – сенаторы, генералы от инфантерии, командиры гвардейских полков, действительные тайные советники, крупные промышленники и многие, многие другие люди, которые обладали в империи просто гигантской властью. Оказалось, что орден, словно паутина, опутал почти всё и вся в стране, что не могло не пугать.

– К государю, сын мо…

И тут взгляд митрополита скользнул вниз и остановился на бумажной папке, а точнее на руке статс-секретаря.

– Что? – голос у митрополита Серафима дрогнул. Глаза округлились, и начали медленно наливаться кровью. Он узнал этот знак – роза и крест, древнейший символ бесконечной власти через поклонение и силу. – Это же… Это…

Статс-секретарь, заметив, куда смотрел митрополит, тут же отдернул руку, спрятал ее за папкой.

– О чем это вы, владыка? – чуть заикаясь, спросил Танеев.

– Ты из этих? Не лги мне, а не то прокляну! – загремел голос священнослужителя, а его палец обвиняющее уткнулся в грудь мужчины. Посеревший лицом Танеев даже как-то ростом ниже стал. – Масон⁈ Из ордена?

Опустив голову, статс-секретарь молча кивнул.

– Уйди с моих глаз, – митрополит отмахнулся от него, как от назойливого насекомого. – Пшел!

Сам же вскинул голову и решительно направился к двери в кабинет императора.

– Государь! – сказал громко, тоном, совершенно не терпящем отказа. – Государь, я по особому делу.

Беседовавшие в этот момент в кабинете – император и какой-то чиновник – с удивлением повернулись к дверям.

– Государь, дело не требует отлагательств, – еще раз повторил митрополит, проходя внутрь комнаты. – Прошу принять.

Отпущенный кивком головы, чиновник быстро бочком прошел к двери, стараясь не напоминать о своем существовании. Опытный, сразу почувствовал, что митрополит весьма не в духе и наметившийся разговор никак не требует свидетелей.

– Вы слышали о масонском ордене Розы и Креста? – спрашивая, митрополит Серафим «обшаривал глазами» пальцы императора в поисках того самого перстня. Но, к счастью, ничего не нашел.

– Орден Розы и Креста? – ничего не понимая, переспросил Николай Павлович. Судя по его задумчивому лицу, никакие особые подробности известны ему не были. – Слышал, конечно же. Если мне не извиняет память, это один из европейских орденов… Хм, довольно старый, ведет свою историю то ли от бенедиктинцев, то ли от самих тамплиеров. Вот, кажется, и все. Владыка, а к чему вы завели весь этот разговор? Как известно, в империи масонство под запретом. Конечно, есть юноши, что по молодости увлекаются этим учением. Но разве это все серьезно? Время выбьет всю эту дурь из их голов, а нет, этим займутся другие люди…

Митрополит вновь опустил взгляд на руки императора, заставив того непонимающе дернуть головой. Мол, что это такое? Почему такое внимание его рукам?

– А известно ли вам, государь, как велик сейчас орден Розы и Креста? Как много отпрысков из благородных семейств состоит в нем? Много ли начальствующих персон из присутственных мест является посвященными в рыцари ордена Розы и Креста? – Николай Павлович, все еще ничего не понимая, отрицательно качал головой. Ответы на все эти вопросы, ему, и правда, были не известны. – А как дела обстоят в армии, тоже не известно? В гвардии?

При упоминании гвардии, император нахмурился. Вопросы, а особенно тон, которым они задавались, ему все больше и больше не нравился. Это все уже никак не напоминало шутку или дружескую беседу, как ему показалось вначале.

– Мне, зато известно, государь, – митрополит Серафим откуда-то выудил сложенный в несколько раз лист бумаги. – Мне пришлось взять на себя грех нарушения тайны исповеди, чтобы узнать это. Вот!

Развернул лист и начал зачитывать записанное в нем.

– В ордене Розы и Креста состоят все полковники гвардии, что квартируются в Петербурге. Половина всех министров тайно посещает масонские собрания, а остальная знает об этом и молчит. Столичный градоначальник – масон, главный полицмейстер – масон, среди сенаторов – не меньше трети масонов. Среди вашей Свиты, государь, едва ли не каждый второй имеет рыцарское посвящение…

Император хмурился по мере того, как звучали все новые и новые известные фамилии. Похоже, о таком он даже близко не представлял.

– Как такое возможно? Есть же указ о запрете масонства, – Николай Павлович искренне недоумевал. Легист, истово верящий в силу закона и наказания за его неисполнение, он с трудов верил, что нарушение указа могли быть столь массовыми. – Я должен во всем разобраться, владыка.

Он повернулся в сторону двери и громко позвал своего секретарь:

– Александр Сергеевич!

Обычно статс-секретарь входил в кабинет почти сразу же после окрика императора, но сейчас почему-то запаздывал.

– Александр Сергеевич⁈ Граф Танеев⁈

Недовольный император резко распахнул дверь и выглянул наружу.

– Граф Танеев, где вас черти носят? – уже раздраженно воскликнул он, обводя глазами пустую приемную. – Странно, Александра Сергеевича нет на месте…

– Государь, он тоже из этих, – к нему тихо подошел священнослужитель. – Я же говорил, что орден пробрался очень высоко.

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Три кареты стояли во дворе дома Пушкиных. Явно чем-то груженные, рессоры прогнулись чуть ли не до самой земли. Возницы нервно поглядывали по сторонам, словно опасались кого-то или чего-то. Их нетерпение передавалось и лошадям, недовольно храпящим, бившим копытами по брусчатке.

– Александр Сергеевич, пора, – донесся приглушенный голос с крайней кареты. – Сейчас самое время. если еще немного промедлим, то аккурат навстречу патрулю выйдем. А так разминемся…

Пушкин кивнул. Действительно, пора отправляться в путь. Как ему стало известно, в особняке французского посла проходило очередное собрание ордена, а, значит, другого такого шанса для удара по врагу могло просто не представиться.

– Пора…

Но он все равно медлил. Не спокойно было внутри, тяжело, в горле аж ком стоял, не давая спокойно вздохнуть. И это был отнюдь не страх перед предстоящим, а вина за все случившееся. Ведь, он и только он виноват, что все произошло именно так, и никак иначе. Если бы только все можно было отмотать назади вернуться на немного в прошлое…

– Все, пора отправляться, – наконец, приказал сам себе Пушкин, вставая на подножку кареты и собираясь залезть внутрь, как вдруг что-то его остановило. – Миша, подожди еще немного.

Поэт заметил темную фигурку на крыльце, закутанную в плащ.

– Таша, – прошептал он дрогнувшим голосом. – Я так виноват перед вами… Нет мне никакого проще…

Она быстро подбежала и закрыла его губы своим пальчиком, призывая молчать.

– Ты идешь за ними?

– Да, иду. Таша, я привезу их домой. Слышишь, они обязательно вернуться.

– Саша…

Наталья откинула глубокий капюшон, полностью скрывавший ее лицо, и пристально посмотрела в его глаза.

– Поклянись мне, что те люди за все заплатят. Поклянись именем своей матушки.

– Клянусь, – еле слышно проговорил Пушкин, чувствуя, как пересохло в горле и тяжело ему дается каждый звук, каждое слово. – Клянусь, Таша, эти твари все умрут. Я клянусь тебе.

Пушкин схватил ее холодные руки и начал осыпать их поцелуями, крепко прижимая к своей груди.

– Ташенька, они за все заплатят. Клянусь…

Он смотрел на нее и не узнавал. Взгляд женщины был жутким, пронизывающим. Посеревшее лицо осунулось, заострились скулы, посинели искусанные в кровь губы. Чистая не упокоенная нежить, поднявшаяся из могилы.

– Вот, возьми, – в руку Александра ткнулась рукоять небольшого дамского пистолета, инкрустированная серебром и слоновой костью. – Он тебе пригодится

– Я верну их домой, обязательно верну… – повторял Пушкин, поднимаясь в карету. – Вперед, Миша, вперед.

Карета дернулась и покатилась, медленно набирая скорость. Нагруженные бочками с порохом, она нещадно гремела, стучала колесами по брусчатке.

– Все готово?

– Готово. Я всю ночь следил за дворцом. Дети точно во там, скорее всего в северном флигеле, – Дорохов наклонился к Пушкину. – Если взорвать порох в каретах в южной части дворца, то они не пострадают.

В ответ тяжелый взгляд поэта, Михаил добавил:

– Уверен, Александр Сергеевич. На Кавказе я был первый по взрывному делу. Столько пороху извел, что счет уже не на килограммы идет, а на возы.

– Не подведи, Миша, не подведи…

К самому дворцу подъезжать не стали. Все три кареты остановились на ближней улице. Дорохов выскользнул из кареты и скрылся в темноте, но почти сразу же вернулся обратно. Выглядел при этом возбужденным и донельзя довольным, напоминая собой объевшегося кота у опустошенной миски.

– Александр Сергеевич, нам повезло… Там, видно, какое-то собрание. У крыльца с десяток карет, из которых выходят люди в масках и плащах с капюшонами. Мы же теперь, как свои, через ворота проедем. И нам слова никто не скажет.

У Пушкина тоже сверкнули глаза.

– Если сегодня общий сбор, то туда обязательно придет и сам магистр. Хорошо бы и эту сволочь к праотцам отправить.

Выждав немного времени, они тронулись с места. Огромные кованные ворота, и правда, были распахнуты настежь, открывая вид на ухоженный сад и широкую мраморную лестницу с колоннадой.

– Александр Сергеевич, вы закройте лицо шейным платком на манер маски грабителя. На первое время сойдет, а потом уже будет не важно.

Оба слуги, вышедшие встречать гостей, даже сообразить ничего не успели. Дорохов выскочил из кареты, как пробка из бутылке, и обрушил на них град ударов. Те сразу и сомлели, свалившись, как подрубленные, на ступеньки лестницы.

– А теперь шевелиться нужно… Вон туда карету загнать нужно, к окнам поближе, – Дорохов, уже заранее изучивший расположение залов и комнат дворца французского посла, уверенно показывал в сторону ухоженной лужайки. Именно сюда и выходили окна из бального зала, самого подходящего места для большого собрания. – Бьюсь об заклад, они здесь соберутся. Видите, как тени на шторах играют? Александр Сергеевич?

Пушкин стоял на его пути с совершенно потерянным видом.

– Миша, а если там дети?

– Клянусь вам, нет там никаких детей. Я тут все на брюхе проползал, все проверил. Они совершенно точно в северном флигеле.

– Миша…

– Мы теряем время. Еще несколько минут и слуг хватятся, и пойдут искать. Нам тогда точно не поздоровится. Я сказал, что все будет хорошо, значит, все обязательно будет хорошо.

После недолгих препирательств поэт все же отступил. Кареты они осторожно закатили под самые окна, поставив в один ряд у каменной стены.

– А сейчас пошлите к флигелю. Когда рванет, то у нас будет не так много времени. Александр Сергеевич, слышите?

Пушкин в этот момент доставал из мешка оружие. Два североамериканских револьвера засунул в карманы плаща, в руки взял устрашающего вида старинный мушкетон, почти крупнокалиберное ружье, в котором вместо пули был мелко порубленный в сечку свинец. На расстоянии десяти – пятнадцати метров эта «коса дьявола» могла целую дюжину солдат снести со своего пути.

– Вы рот-то откройте, а уши закройте, – посоветовал Пушкину более опытный товарищ, когда они спрятались за стволом огромного дуба в саду. – Сейчас так бахнет, что живот можно с непривычки опорожнить.

Пушкин, следуя совету, открыл рот и заткнул пальцами уши. Приготовился.

– Сейчас…

Однако, ничего не случалось, и поэт в нетерпении выглянул из-за дерева. И именно в этот самый момент грохнуло так, что взрывной волной Пушкина повалило на землю и чуть присыпало поломанными ветками и кусочками черепицы.

– Матерь Божья… Бахнуло-то как… Не обманул стервец боцман. Выходит, порох и впрямь, самый свежайший… Эй, Александр Сергеевич, вы куда?

Но поэта уже и след простыл. У дверей флигеля мелькнула его фигура в плаще и исчезла. Потом сразу же грохнул мощный выстрел, и из окна с кучей осколков вылетел полный лысый мужик.

* * *

Петербург, бывший дворец князя Волконского, резиденция французского посла в Российской империи барона Проспера де Барант

Несколькими минутами ранее…

В небольшую комнатку вошел полный мужчина в черном плаще с глубоким капюшоном, который полностью скрывал его лицо.

– Брат-магистр, большой капитул собран, – с этими словами глубоко поклонился, а когда выпрямился, то скинул капюшон. Де Баранту, а этим человеком оказался именно он, французский посол и хозяин этого дома. – Нам пора.

Магистр кивнул.

Он был одет в бархатный плащ, красный цвет которого подчеркивал его особый статус в ордене. Лицо также было сокрыто капюшоном, отчего редкий член ордена мог поклясться, что видел лицо своего магистра.