Текст книги ""Фантастика 2025-170". Компиляция. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Анатолий Логинов

Константин сражается со всеми сразу и со Смогом. Внезапно появляются костомахи, влетающие в окна зала. Наблюдаю, как Ян вступает в схватку с отцом. Их энергии противостоят друг другу, бурлят и готовы разорвать замок в щепки.

Валентина, Алексей и Гай оказываются в меньшинстве против стражи Владыки пекла, и я поворачиваюсь к Александре лицом.

– Сражайся за братьев и сестру. Сейчас же! – резко приказываю ей. – Немедленно!

Она тотчас отталкивает меня и обращается в дракона, взмахивает крыльями и в зале рождается ветер, прародитель смертоносного урагана. Вихря, способного изменить перевес сил.

Слежу за Александрой и понимаю, что мы не застряли в волшебной сказке, где к герою пришло осознание грехов, и он сразу исправляет ошибки и становится иным.

Александра была обычным, живым, но тысячелетним существом, и если люди так долго и тяжело менялись за свою короткую жизнь, то как сложно будет измениться ей, когда за прошедшие годы так много опрометчивого было совершено? Не очень приятно контролировать ее с помощью заклятия. Повелевать ей. Но лучше это будем делать мы, точнее, я сама. Лучше я, чем ее беспощадный отец.

Раскаленный воздух пропитывается электричеством от рассекающих его молний. Я беспомощно взирала за развернувшейся в зале битвой, в страхе жалась к стене и размышляла о том, почему Костя все же сделал то, что сделал? Наверное, не мог позволить отцу опять повторить содеянное, произошедшее много лет назад.

Константин любил Алену, а отец навсегда ее забрал.

Константин не мог допустить подобное здесь и сейчас – той трагической истории – с его братом или с кем бы то ни было еще.

И вот что-то сместилось в многовековом противостоянии внутри их семьи. В первый раз.

Я видела, как Ян пытается снять шлем со Смога. Властитель ада стоял на коленях. Константин копил силу тысячу лет, ее хватало, чтобы одолеть Чернобога.

Сквозь гул ветра братья зовут Валентину, и она оборачивается, прерывая бой. Прежняя нерешительность вспыхивает во взгляде, когда она смотрит на отца.

Ян приказывает ей, громко и повелительно, чтобы она с ним разобралась, как уже кричал прежде, когда она не рискнула, боясь последствий. Испугавшись, что у нее не получится, а отец все равно победит, отомстит ей, накажет.

Ян продолжает неистово орать, и Валентина медленно опускает необычайно длинные ресницы, выжидает несколько секунд в неуверенности, затем делает глубокий вдох и вмиг поднимает глаза.

Смог разрывается на куски, разлетается в разные стороны.

Она сделала то, на что не решалась много лет. Положила конец этой схватке.

Теперь я по-настоящему осознала, что Смог ненавидел людей. Искренне и самозабвенно. Он так преисполнился жгучей ненависти, что ему стало наплевать на мировой баланс, который он когда-то поклялся поддерживать, присягнув Тьме.

Он ненавидел их, потому что его дети беззаветно любили простых смертных.

Да, они должны были любить, но, по его мнению, не слишком сильно, а свысока, как своих подданных, тех, кто поклоняется цмокам, как рабов, как безвольных низших существ.

Драконы же лучше всех, выше остальных созданий. И ценнее.

Ценнее волков, других ирийских богов. Драконы в его понимании – совершенны. Их врожденное самолюбие и высокомерие являлись для Смога идеальными качествами.

Смог был средоточием всего. Фундаментом. Основой. Предводителем. Но однажды Константин полюбил смертную девушку – как равную себе. Высокородный дракон из королевской семьи воспылал страстью… к человеку. К оболочке – так Чернобог называл каждого из смертных. К душе, которая была никем и ничем.

А такого Чернобог не мог простить ни людям, ни своим детям.

Мне неведомо, что теперь с ним было, но сомневаюсь, что физическое уничтожение, разрушение плотного тела, могло убить существо нави, не говоря уже о древнем боге.

Однако синих искр, навсегда испаряющих ошметки Смога, не наблюдалось.

Последнее, что я вижу, как незнакомые цмоки, служившие правителю ада, и туросики начинают менять звериное обличье на человеческое, а потом по очереди склоняются ниц перед теми, кто только что поверг их повелителя.

Перед наследниками Смога – и преемниками ада. И прежде чем ветер Александры успевает стихнуть, я, перепачканная кровью, окончательно лишившись сил, проваливаюсь в обморок.

* * *

Когда я распахиваю глаза, обнаруживаю себя посреди жаркой багровой пустоши. Рубиново-сапфировая галька впивается в спину и бедра, шею и лицо щекочут волосы – мягкие пряди рыжих локонов рассыпаются на меня, будто падающий с небес дождь. Низкий голос Валентины буквально выводит меня из морока, в воздухе звучат слова на уже привычном, но по-прежнему непонятном праславянском языке.

Слова складываются в заклинание.

Дракониха застыла надо мной, изящные аккуратные руки мягко прикладываются к моим ключицам, попеременно перекочевывая на раненое бедро. Не сразу осознаю, что ворот платья широко распахнут, а подол задран почти до пояса, полностью обнажая мои ноги.

Между бархатистой кожей ее рук и кожей моего человеческого хрупкого тела, висящего на волоске от смерти, – вода. С трудом поворачиваю голову набок и цепляюсь взглядом за пустые стеклянные колбы, похожие на те, что Ян припрятал в кармане камзола, когда мы находились в кабинете князя в замке.

Кажется, это емкости с мертвой и живой водой, которые прямо сейчас исцеляют меня.

Пока губы Валентины шепчут, а рыжие волосы уже не щекочут мое лицо, делаю рефлекторный глубокий вдох душного воздуха, кишащего запахом бурлящей смолы. Ощущаю, как легкие тяжело наполняются им, обжигающим, подобно лаве, а затем пытаюсь сфокусировать взгляд на высоком мрачном замке, вершиной уходящем в огненные тучи, у подножия которого я лежу, и на силуэтах: кто-то покидает твердыню в эту самую минуту.

Сперва они напоминают едва различимые тени, но они приближаются, и вот я уже узнаю среди них Яна, Константина, Гая и Алексея. И еще мужчину, которого видела ранее, когда Ян позволил заглянуть в свои мысли.

Это Троян. Значит, его освободили.

Помимо шепота Валентины, невольно вслушиваюсь в разговор братьев с богом конца света. Они обсуждают условия сделки, заключенные с его возлюбленной Живой. Мужчина, услышав ее имя, вскидывает руки, покрытые черными лентами татуировок, к длинным растрепанным и запутанным волосам и приглаживает их, незаметно и в то же время стремительно преображаясь: прямо на моих глазах, подчиняясь магии, пряди укорачиваются, седая борода исчезает, а сутулые плечи распрямляются.

Он меняет свою сущность, принимает очередную из трех форм, которые имеет, на сей раз превращаясь из старца в мужчину средних лет. Он чувствует, что я на него смотрю, и переводит на меня взгляд.

Нас разделяет некоторое расстояние, но могу поклясться, что четко вижу, как в глубине радужек его глаз кишит черная мгла оттенка исчерчивающих его тело татуировок.

Спустя минуту я слышу его голос, доносящийся до меня приглушенным эхом, теряющийся на полпути, находящий преграду в плотной стене густого воздуха.

Он говорит что-то о Тьме, в которую я окунулась в озере.

– …она прошла сквозь нее. Искупалась в ней. Ей следует быть осторожнее…

Он о чем-то предупреждает их и меня, но мне невдомек, о чем именно.

Ян что-то бормочет и задает некий вопрос, которого мне не уловить.

А Троян, первое создание Тьмы, хранящий узорчатые следы ее прикосновения к своей плоти, отвечает:

– Я не способен ею управлять…

Конечно, он имеет в виду Тьму – первозданную, ту самую, частицы которой наполняли озеро.

Эта Тьма, по словам Яна, не должна знать, что я здесь. Но я все еще была далека от понимания, далека от истины о том, чем подобное может для меня обернуться. Я жива. И более-менее цела.

Она не расщепила меня, не уничтожила. Я в порядке.

Но, оборачиваясь, все четыре брата сверлят меня глазами, и Константин роняет странную реплику:

– Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Замечаю, что в ту же секунду ладонь черного духа опускается на плечо Яна. Мой дракон спешно отворачивается от меня.

Что означает эта фраза? Что означает мое соприкосновение с Тьмой? Не представляю.

Мысли путаются, голова гудит, в ней не находится места тревоге и волнениям по этому поводу. Она переполнена произошедшими событиями и предстоящими, и я выталкиваю помыслы из своего сознания, развеиваю в раскаленном дуновении ветра, хороню в земле пекла, усеянной галькой из драгоценных камней.

Валентина умолкает, но тягостные вздохи рядом со мной заставляют меня чуть приподняться. Кто-то плачет, но не она. В нескольких шагах от нас обеих застыла Александра. Ее руки сложены на груди, периодически она подносит ладонь к лицу, утирает слезы и начинает в нервном порыве всхлипывать, в то же время гневно поглядывая на старшую сестру.

Не знаю точно, по ком или о чем она горевала, но, вероятно, одной из причин был отец – вдобавок Саша злилась на сестру за то, что та не просто позволила братьям одолеть Владыку пекла, а самолично обезоружила Смога, моргнув, раскрошив его тело в пыль одним взмахом длинных ресниц.

Кем бы он ни был, Александра любила его. Как бы ужасно он со всеми ними не поступал, она не могла избавиться от врожденной, навязанной природой и вселенной, безусловной любви.

Но, кроме того, Александра смотрела и на меня, и ее губы прошептали почти беззвучное «прости». Что удивило меня.

Затем она перевела взгляд на Яна, который уже давно разговаривал о чем-то с Константином, впилась глазами в спину старшего брата, вновь прошептала «прости» и продолжала плакать.

Это наталкивало меня на догадки о том, что Александра все же не питала ненависти к брату. Возможно, сердилась, но не пылала лютой злобой. Она винила себя за то, что дала мне упасть в озеро, хотя это и было сущей случайностью, неосторожностью. Она сделала так совершенно не специально и корила себя за то, что произошло в зале зловещего замка.

Александра как бы застряла между двух огней, разрывалась между чувствами к отцу и братьям с сестрой, между двумя сторонами, которые противостояли друг другу, но которые до сих пор оставались ее семьей.

Я могла ее понять, после нашей беседы у озера. И ответа на то, правильно ли она поступала, не отказываясь от отца, несмотря ни на что, – у меня не имелось. Возможно, у нее не было иного выбора.

Александра находилась еще в начале пути, ей еще предстоит многое осознать. Как и Смогу, если его не расщепили, ведь до последнего момента перед потерей сознания я так и не увидела синих искр. И времени для переосмысления своих поступков у Владыки пекла теперь предостаточно – целая вечность.

Ткань покрывает мои ключицы – руки Валентины застегивают пуговицы черного платья на моей шее. А после она протягивает ладонь, чтобы помочь встать.

Когда оказываюсь на ногах, слегка покачиваюсь, и Валентина подхватывает меня под локоть и дает мне опереться на свою руку. Другой, свободной, она проводит по моим волосам, поправляя пряди, и – как мне на мгновение мерещится – гладит меня, бережно и мягко, как ласкала бы ребенка.

Смотрю на нее недоверчиво, оторопело, но она не обращает на мою реакцию никакого внимания, ее взгляд направлен на братьев. От озарившихся сиреневым светом радужек исходит влажный блеск, словно от собравшихся в них слез, не выпускаемых усилием воли наружу. Или же от страха, который захватил ее от осознания того, что именно она совершила, и пока не отпустившего, хотя все уже кончено.

Но теперь она сделала то, что должна была. Она не оставила Яна в одиночестве противостоять отцу. Никто из них не бросил его, как в былые времена, когда следовало принять решение сражаться.

Они не покинули ни Яна, ни Константина, боровшегося в память о своей личной трагедии, когда из боли родилась невиданная сила, позволившая наконец одолеть отца, не допустившая вновь случиться несчастью.

– Что с Чернобогом? – спрашиваю я, пока мы стоим поодаль от мужчин, укрытых тенями, отбрасываемыми замком.

Над огромным зданием бурлит алое светило, извергающее в небо всполохи лавы и огня.

– Он пробудет некоторое время в пекле, – ровно отвечает она, застыв и не моргая. – В своем доме. В одной из клеток в собственной тюрьме.

Значит, они не расщепили его. Не смогли или не захотели… Верное ли это решение – судить не мне. Пытаюсь смутно представить, но не могу вообразить, сколько времени, веков, тысяч или сотен тысяч лет понадобится Чернобогу провести в заточении, чтобы осознать, сколько же зла он натворил, а потом – раскаяться и измениться.

Троян провел в клетке тысячелетие, что даже на малую долю не успело повлиять на него.

– Он ни для кого бы этого не сделал, – говорит глухим голосом дракониха. Слишком серьезным, нехарактерным для нее.

– Что? – переспрашиваю я, недоумевая.

Ее лицо сродни непроницаемой маске.

– Ян никогда и ни за что не сдался бы ему в плен, понимаешь? Ни ради кого-то из нас. Он не поступил бы так ради братьев или ради меня. Это худшее, что с ним могло бы произойти. Но тем не менее он на это пошел ради тебя.

Вспоминаю момент в зале с бассейном, когда Ян начал опускаться перед отцом на колени.

– Я не думала, что он так поступит, – призналась я.

– Ты была удивлена? – переспросила она и, не дожидаясь моего ответа, добавила: – Я определенно да.

До этого на кону стоял весь мир. И Ян не пожертвовал мной, чтобы его спасти.

А потом на кону оказалась его свобода, и он собирался расплатиться ею в обмен на меня.

Радужки Валентины зарделись пурпурным, в них зажегся былой огонь – и она ожила. Тронула мою щеку, принявшись вытирать лицо от пыли и сажи. Ее прикосновения были осторожными и заботливыми. Я узнавала и не узнавала ее одновременно.

Она вдруг начала вести себя со мной несколько по-иному, но в чем же именно было дело? А может, я по какой-то причине перестала чувствовать страх и напряжение, находясь рядом с ней? Или она стала ко мне на йоту терпимее и добрее?

– Он привязан к тебе, какого бы рода ни была эта привязанность, – понизив голос, промолвила Валентина вдумчивым тоном.

Я пристально посмотрела на нее.

– Иногда мы просто делаем это. Мы готовы пожертвовать своими интересами, благами, богатством, свободой, готовы даже отдать жизнь за другого. Мы готовы предпринять все, что потребуется, ни на секунду не размышляя о последствиях для себя, несмотря на то, что цена порой высока. Иногда некоторые значат для нас столь много. Не знаю – почему. И почему именно они… Но если не так выглядит истинная, неподдельная любовь, то как еще? – Она сделала небольшую паузу. – Интересно было понаблюдать за этим хотя бы со стороны.

Валентина вздохнула – печально, но все же легко. И встрепенулась, будто сожалея, что за нее никто не отдавал жизнь, а может, горюя, что не за кого ее отдать.

Или же имела в виду свое далекое прошлое, в котором таилось нечто, подходящее под описание произнесенных ею слов. Дракониха улыбнулась, едко, криво, хитро, как она умела.

Однако подобных речей я от нее не ожидала.

Я думаю о том, что сама готова была пожертвовать собой ради Яна. И в зале замка властителя ада у меня не возникло сомнений, что это – единственно верный путь.

– Знаешь, Ян такой, какой есть… из-за отца. Не в том суть, что он не позволяет себе любить. Он практически уверен, что не способен на глубокую привязанность. И поразительно видеть, что он относится к кому-то серьезно. – Договорив, Валентина порывисто меня обняла, приложив чуть больше усилий, чем необходимо.

Мне даже показалось, что есть слишком тонкая грань между каким-то своеобразным, новым принятием меня и желанием задушить. Неужели сегодня Валентина не просто увидела, а по-настоящему осознала, насколько я дорога ее брату?

Неужто именно любовь и сочувствие к Яну побудили ее наконец противостоять Смогу?

Мы обе обращаем внимание, что и Ян с Костей приобнимают друг друга.

Ян хлопает младшего брата по плечу, негромко благодарит за неоценимую поддержку и помощь, а затем говорит:

– Готов здесь остаться?

Фраза впервые прозвучала не как приказ, а как обычный вопрос.

– Ты сможешь сдержать отца. Именно тебе это сейчас по силам.

Да, Константину и впрямь подходило пекло.

За его спиной высились костомахи, застыв в ожидании повелений хозяина. Сам он как-то незаметно принял вид черного духа – длинные белые волосы исчезли, оголив лысый череп с острыми надломанными рогами. Обгоревшая кожа и пылающие рубиновым светом глаза гармонично сочетались с окружающей обстановкой пекла.

Мы все видели мощь Константина, энергию, вспыхнувшую в зале, утопившую обитателей замка в кромешной ночи.

Силу, разметавшую врагов в стороны и поставившую на колени Чернобога. И если кто-то и мог его усмирить, то, бесспорно, Константин. Он дольше всех находился в заключении в злополучной тюрьме. И он знал, в чем нуждались загубленные души. Наверняка.

В том числе, в чем нуждалась черная душа Чернобога. Вероятно, Константин думал об этом столетиями.

Черный дух кивнул, своим спокойным видом показывая, что не против. И Ян несколько покровительственно снова похлопал его по плечу. Константин согласился занять его место, в котором Ян никогда не нуждался. Взял на себя роль, которая сызмальства предназначалась первенцу, но коей тот не желал. От которой искренне хотел избавиться еще много веков назад.

Роль преемника Смога встала Яну поперек горла, мешая дышать. Жить. Быть свободным. И от этой миссии он безо всяких сожалений отказывался в пользу младшего брата. А Константин, выглядевший как демон преисподней, брал правление в свои руки.

Да, та роль действительно подходила ему.

От Гая я услышала призыв о том, что нам пора уходить. Ведь впереди столько дел!

Мой дракон одобрил его предложение. Поводов оставаться и дальше в пекле не было.

Оторвавшись от Валентины, выскользнув из-под ее непривычной опеки, покачиваясь на ходу, я двинулась к Яну. И он тотчас направился ко мне, стремительно покидая компанию братьев и Трояна. Но мы так и не успели столкнуться, даже взглядами: раздался громкий хлопок, заискрилась ультрамариновая вспышка и туман покрыл непроницаемым облаком землю – предо мной предстал величественный кобальтовый цмок, а я ощутила себя совсем крошечной.

Я резко сбавила шаг и замерла в ожидании. Взмах широких крыльев породил порыв ветра, обдавший меня пекельным зноем, дракон, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух, пролетая мимо, проносясь над моей головой. Он уносился ввысь. Неожиданно покидая меня, не поворачивая в мою сторону головы.

Дракон мчался все дальше и дальше, не оглядываясь.

А я безмолвно смотрю ему вслед, провожая, стараясь игнорировать холод и тоску, которые мгновенно рождаются в моей душе из-за того, что он улетает от меня. Пытаюсь концентрироваться на облегчении, которое Ян должен испытывать сейчас, осознавая, что наконец по-настоящему свободен. Даже если это означало оставить меня, потому что подобное давало ему возможность оставить позади то, что произошло в замке между мной, им и его отцом. Оставить пытки, мои крики, смерть и будущее расщепление, грубый предательский шантаж – все, что бередило и ранило его душу. Сегодня он обретал долгожданную свободу, пусть и через боль. Мой дракон был выпущен на волю. Однажды ад приковал его, но Яну требовался свет, какой-то иной, кроме алого.

И вот у него появилась надежда начать дышать полной грудью.

Я стою недвижно, вглядываясь в багровые тучи, пока сзади не подступает Валентина.

– Ну и куда он, туросики его побери? – недовольно тянет она. – Я, что ли, должна тебя нести?

– Нет, это сделаю я, – отвечает знакомый голос.

Рядом появляется Гай. Приблизившись, он сильными руками обхватывает меня, прижимает к себе и шепчет, что рад видеть меня целой и почти невредимой.

– Яну нужно немного времени, – произносит он. – И к тому же оставшаяся без попечения самая большая тюрьма во вселенной – лишь часть забот. Здесь полно цмоков, которые лишились предводителя. Ему важно с ними поговорить и отправить часть из них на войну.

Верно, ведь Смога уже не было. По крайней мере, на свободе. И пусть Константин взял на себя его функции главного тюремщика – на красном безразмерном участке тверди, заполненном поселениями и деревнями, кишащими душами, которых истязали, – но у павшего предводителя цмоков имелись и другие полномочия.

Да, Константин повелевал костомахами, а с этих пор и туросиками. Но в пекле обитали драконы, их кланы и семьи. Как и в нави.

Все-таки именно Ян был старшим сыном отца. Этого никогда не изменить. Он командовал драконами в прошлых битвах, командовал и теперь – теми, кто давно отдалился от Чернобога и проживал вечность в нави. И похоже, подобная ответственность не отягощала его душу, не сковывала ее. И сейчас остальные цмоки, пребывавшие в пекле, в каком-то смысле нуждались в нем.

Мне было необходимо его отпустить и двигаться дальше.

И прежде, чем Гай обернулся в медведя, усадив меня к себе на спину, я взглянула на Константина и попросила подождать.

Я должна попрощаться с ним. Я этого хотела. Пусть и невольно, но нечто теперь связало нас.

Напротив меня стоял черный дух, тот, кого нарекли Кощеем, кто едва не убил меня при знакомстве и в итоге – все-таки спас. Тот, кто спустился за мной в пекло, превозмогая душевную травму, в место, которое причинило ему наисильнейшую боль, разделило его жизнь на до и после, навсегда отрезав путь назад.

– Спасибо, что пошел за мной, – благодарю его, неожиданно осознавая, что не таю на него зла за обстоятельства нашей первой встречи.

И если ранее не имела однозначного ответа на то, как именно к нему отношусь: боюсь ли его или сочувствую, а потому – против воли, оправдываю, то теперь отчетливо понимаю, что вопреки всему, во мне зародились по-настоящему теплые чувства к нему.

– Не за что, – отвечает он привычным потусторонним голосом.

Я догадываюсь, что, скорее всего, это наша последняя встреча. Возможно, я больше никогда не увижусь с ним, только если в результате неправедных поступков не попаду в ад.

Не знаю, что властвует надо мной сейчас, но почему-то спрашиваю:

– Если после смерти Тьма направит меня сюда, займешься моей душой лично? Не отдавай меня на растерзание туросикам, пожалуйста.

Возникает пауза, и я начинаю жалеть о сказанном, но вскоре раздается низкий смех.

– Нет, – отвечает Константин. – Лучше сделаю тебя демоном. Научу пытать, будешь служить мне. Если Ян не вернется, можешь стать моей невестой. Будем вместе править пеклом.

Теперь уже смеюсь я, коротко, но по-настоящему. А может, просто нервно – не знаю.

А Константин продолжает хранить спокойное, нерушимое выражение лица, словно вовсе не шутит, и ни его белые волосы, ни ровные приятные черты не появляются в конце. Верный себе, он остается таким, какой есть, тем, кем он стал, пройдя собственный, очень извилистый путь. И как ни странно, в своем на первый взгляд ужасающем облике он больше не кажется мне отталкивающим или некрасивым. Каким-то образом теперь мне удается смотреть сквозь его внешнюю оболочку, будто она прозрачная или в ней нашлась какая-то трещина, обнажающая его бессмертную душу.

Эта прореха образовалась тогда, когда я узнала его поближе. И в глубине его личности, несмотря на то что все хорошее и светлое в нем методично и насильственно истребляли веками, осталось нечто прекрасное – крошечные тлеющие угольки прежнего Константина, способного на положительные поступки, и я надеялась, что эти угольки не угаснут окончательно. Пусть он уже никогда не станет, не обратится в того улыбчивого и доброго парня на берегу озера, искренне и сильно любящего свою Алену. Но и тот, кем он был сейчас, не виделся пугающим монстром.

До этого дня, точнее, бесконечной ночи, он был потерянным и раненым созданием с затуманенным разумом и спутанными мотивами, но сегодня Константин обрел силу. И он не одинок. Больше он не станет отрешенно блуждать по темному лесу, оттолкнув от себя даже костомах, в бреду, в безнадежных поисках утерянной, отобранной любви.

Хотя я знала, что он всегда, сколько будет существовать и вечность, он будет ее помнить – свою Алену.

Глядя на него, я на миг подумала о том, не слишком ли полномочия, которые возложил на него Ян, велики и тяжелы, но – нет. Душа Константина, такая, какой была сейчас, требовала подобной деятельности. Он будет справедлив. И будет здесь к месту.

Он – олицетворение смерти, с которой сроднился. Несомненно, он справится.

А насчет Смога… Что могло для всех измениться в контексте вечности касательно отца? Многое. Вплоть до того, что спустя тысячелетия Чернобог может перемениться, стать другим. Стать лучше.

Возможно, он еще способен стать для них настоящим отцом, каким всегда должен был быть. Или нет. Смотря, что из него выкует Константин. Сумеет ли тот, оставляя позади страдания, причиненные Чернобогом, помочь ему преобразиться? Возможно. Но следующие ближайшие тысячелетия и даже отдаленные будут выглядеть именно так, как сейчас – Чернобог будет томиться в клетке, в которой раньше запирал своих детей.

Гай протянул мне руку. Константин лаконично кивнул на прощание, я сделала то же самое в ответ. И послушно двинулась к его брату. Шла, оборачиваясь несколько раз, как будто страшась, что облик скелета, обтянутого сожженной кожей, лохмотьями и цепями, забудется, но разве такое возможно? Полагаю, я хотела его помнить, а не бесповоротно забыть.

До сих пор не представляя, где Ян, я следовала с его семьей прочь из ада. Оказавшись у озера, полного живой клубящейся Тьмы, понимая, что, желая вернуться в навь, я буду вынуждена болтаться в нем и набирать в легкие дым, а затем и воду, я сожалела, что очнулась, а Валентина решила так рано привести меня в чувство.

Но выбора нет – и вместе с Гаем я смело шагнула во Тьму.

Когда мы вынырнули на другой стороне озера, в нави, нашли Кинли, который укрылся на верхушке дерева и ждал нас, напуганный и безумно обрадовавшийся нашему возвращению, когда битва с волками кончилась и они были повержены, когда мы мчались все дальше и дальше от берега и достигли местности, усыпанной пожолклыми листьями, переносящей нас из зимы в бескрайнюю осень, где среди берез прятался деревянный просторный дом с террасой, огражденной тонкими резными колоннами, с уютной гостиной и низкими потолками, с коврами на полу и горящим очагом, и расставленными повсюду восковыми свечами, со срубленной рождественской елью, украшенной стеклянными игрушками, и повсюду разносился запах цитруса, сладковатой корицы и мяты – я сообразила, что мы заканчивали там, откуда начинали.

Мы вернулись в дом, куда меня принесли, когда я была без сознания после того, как меня в одиночестве в лесу, одурманенную действием заклинания Дивии, нашли три брата. Здесь я впервые увидела Роксолану, повсюду витал ее запах, но ее уже не существовало.

Тут еще оставалась какая-то еда, уже непригодная для употребления, за исключением хлеба, который почерствел, но не покрылся плесенью, и вина, окислившегося, потерявшего вкус и изменившего цвет, и не успевших испортиться фруктов.

Нас встретила Вольга с детьми. Костомахи, коих отправил за нами Константин, начали прибираться со стола, оставив булку, плоды и вино, и мы, в частности я и Кинли, а еще Юлия и Юрий, обедали или же ужинали под плавный танец пламени.

Вольга, Алексей, Гай и Валентина о чем-то разговаривали. За окном шелестела листва и слышались шаги – во дворе бродила Александра, не находя в себе желания либо смелости сидеть с братьями и сестрой за одним столом. Она оставалась снаружи вместе с другими цмоками, которые переправились сюда, потому что прежнее прибежище драконов было обнаружено и полуразрушено. Теперь они охраняли бывшее обиталище Роксоланы.

Воссоединившиеся Троян с Живой могли побыть вдвоем, в тишине, обмениваясь фразами любви, раскаяния и прощения.

Нам было необходимо залечить раны и хорошенько поразмыслить, понять, где находится лунный камень. И дождаться Яна, который собирал цмоков пекла, чтобы те ринулись в бой. Но у меня не было надежд, что я полностью приду в себя, пока не покину мир мертвых. Пусть тело и окропили мертвой и живой водой, уже не в первый раз, но это не могло до конца исцелить меня. Чрезмерно долго я пребывала в мире духов, вдыхая вязкий разряженный воздух. Я ослабла, держась из последних сил, плоть была изранена и вымучена неоднократно.

Когда я перекусила и выпила забродившего вина, и сидела, выдохшаяся и дрожащая в мокрой одежде, устроившись у горящего камина, поглаживая Кинли, свернувшегося клубком у меня на коленях, мое состояние заметила, как ни странно, Валентина и отвела наверх, в комнаты Роксоланы, чтобы помочь переодеться. И после, когда я облачилась в одно из множества похожих друг на друга черных платьев, которые так любила хозяйка дома, Валентина приказала мне поспать. Ян все еще не вернулся, и мы не знали, что делать дальше, а потому в запасе имелось немного времени, чтобы отдохнуть.

Я устроилась в комнате, в которой просыпалась однажды, где, как всегда, потрескивали поленья очага, имелось то же самое меховое пушистое одеяло, широкая кровать и окно, у которого я стояла нерушимо и смотрела на лес, пока Кинли мирно спал на постели.

Я ждала Яна, долго и самозабвенно, пребывая в беспричинной тревоге. Скрестив руки на груди, согреваясь и пытаясь успокоить себя, устремляла взгляд в лес, мельком пробегаясь по незнакомым драконам, но не находила среди них моего Яна. Шли минуты и, казалось, часы – а его все не было.

Сдавшись от холода и усталости, я легла в постель, укрывшись, однако, продолжая дрожать. И не сумела уснуть, не могла позволить себе сомкнуть глаз, ждала его, переживая. Когда услышала снаружи знакомый характерный хлопок, встала и посмотрела во двор.

Желтый цвет листьев, укрытых ночью, рассеивался голубыми молниями, мерцающими в плотном клубящемся паре.

Он вернулся.

Я смиренно следила, как он входил в дом, не замечая моего силуэта в окне, затем оторвалась от подоконника и ринулась подобрать меховую накидку, сохшую у камина. Она еще была влажной, и, оставив ее, я двинулась к выходу, чтобы спуститься, но дракон опередил меня, отворив дверь, у которой мы и столкнулись.

Ультрамариновые глаза Яна вглядываются в мое лицо, наконец-то не избегая меня за ушедший почти бесконечно продлившийся вечер.

И Ян смотрит открыто, безотрывно, в упор.

Он многое пережил сегодня из-за отца. Давний конфликт, который больно ранил вновь, прежде чем разрешиться. И я не знала, что он думал или чувствовал по этому поводу, но его взгляд был тяжелым и… уставшим.

И мне стало совсем не важно, какие вещи до этого ранили меня саму, и я кинулась к нему, чтобы утешить. Желая поддержать того, кто постоянно заботился обо мне.

Мы шагнули навстречу друг другу, и он обнял меня так крепко, как не обнимал никогда. Я уткнулась в ворот камзола и позволила Яну вцепиться в меня, сжать себя сильнее, чем требовалось, не протестуя от перебитого дыхания.