Текст книги ""Фантастика 2026-173". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Алексей Федотов

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Елена Крыжановская,Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 96 (всего у книги 341 страниц)

Глава 3

Я кивнул Григорию Палычу, давая знак, что услышал. Выйдя в коридор, я плотно притворил за собой дверь малой гостевой и на всякий случай дважды повернув ключ в замке. Багрицкий никуда не денется, а вот мои новые гости ждать не будут.

Григорий Палыч шагал со мною рядом. Его растрепанные волосы и слегка озадаченное лицо выдавали накопившуюся за вечер усталость и нервозность. Но оно и не мудрено, когда жизнь перевалила за седьмой десяток, а на плечи сваливается столько задач и обязанностей. И будь он младше всего лишь лет на десять, то сто процентов не выказывал бы ни единой эмоции. Но время беспощадно, а годы берут свое.

– Спокойно, Григорий, – бросил я ему, на ходу поправляя манжеты. – Это должны быть свои.

Мы спустились вниз, минуя шумный бальный зал, и вышли через боковые двери, чтобы не привлекать внимания отца и гостей.

На крыльце, в тени колонн, меня уже ждали.

Нандор стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса. Рядом с ним, кутаясь в шаль, стояла Шая. Третьим был незнакомый мне мужчина: коренастый, в неприметном сером плаще и со специфическим выражением лица.

Я мысленно выдохнул, посылая благодарность всем известным мне богам и духам. Они сработали чисто. Никаких мигалок и сирен, никакого «мордой в пол» посреди вальса. Отец даже не узнает, что у него под носом произошло. А я лишних вопросов не хотел от слова совсем.

– Добрый вечер, – поздоровался я, подходя ближе и опираясь на трость.

– Добрый, господин, – отозвался незнакомец. Голос у него был глухой, словно простуженный.

Нандор первым сделал шаг навстречу и протянул руку. Я крепко сжал его ладонь, чувствуя жесткую, сухую кожу эльфа. Затем мы обменялись рукопожатиями с незнакомцем – его хватка была железной, короткой и деловой.

– Пройдемте, – коротко бросил эльф, кивнув головой в сторону парковой зоны, где заканчивалось освещение и начиналась темнота подъездной аллеи.

Мы двинулись прочь от дома. Гравий тихо шуршал под ногами. Палыч остался стоять на крыльце, провожая нас встревоженным взглядом, но идти следом не решился. Оно и к лучшему.

Пройдя метров пятьдесят, мы свернули за живую изгородь. Там, скрытый от глаз гостей и охраны поместья, стоял транспорт.

Это был черный матовый микроавтобус. Громоздкий, угловатый, похожий на бронированный сейф на колесах. Что сразу бросалось в глаза – у него напрочь отсутствовали боковые зеркала, а стекла были затонированы так, что сливались с корпусом в единый монолит. Машина-призрак для перевозки особо важных или особо опасных грузов.

Мы подошли вплотную. Двигатель автобуса работал, издавая едва слышное низкое урчание.

Незнакомый представитель спецслужб остановился у боковой сдвижной двери. Он не стал стучать или дергать ручку, а вместо этого поднес запястье к губам, оттянув рукав плаща, под которым блеснул металлический браслет коммуникатора.

– Открывайте, – произнес он в микрофон.

Щелкнул замок. Тяжелая дверь с шипением пневматики поползла в сторону, открывая нутро салона, освещенное тусклым красноватым светом.

Я шагнул вперед, вглядываясь в полумрак.

Внутри, на жестком сиденье, сгорбившись и уронив голову на грудь, сидел человек. Его дорогой костюм был помят и испачкан землей, очки висели на одном ухе, а руки были стянуты пластиковыми стяжками. Я не стал его рассматривать обычным взглядом и просто включил магическое зрение.

* * *

Время для барона Александра Петровича Суходольского перестало течь в привычном понимании, превратившись в вязкую холодную субстанцию, измеряемую не минутами, а приступами паники и озноба.

Он стоял, прижатый спиной к шершавому стволу старой березы, и проклинал все на свете: свою близорукость, потерянные очки, этот проклятый прием, и в особенности того вежливого маньяка, который так ловко упаковал его его же собственными вещами.

Дорогой итальянский галстук, который он с такой тщательностью выбирал сегодня утром, теперь врезался в запястья, перекрывая кровоток. Ремень стягивал лодыжки. Но хуже всего был кляп. Собственный рукав пиджака, грубо запихнутый в рот и завязанный узлом на затылке, отдавал привкусом шерсти, химчистки и унижения.

Сначала Александр Петрович пытался действовать рационально. Он ерзал, стараясь ослабить путы, терся запястьями о грубую кору, надеясь перетереть шелк, но ткань оказалась предательски прочной, а кора лишь сдирала кожу до крови.

Потом он попытался кричать.

– Ммм! М-м-мф! – вырывалось из его горла, но звук тонул в плотной ткани и шуме ветра в кронах.

Он дергался, извивался как червяк на крючке, пока силы не оставили его окончательно. Ноги затекли, спину ломило, а холод ночного леса пробирался под тонкую рубашку, заставляя зубы выбивать дробь прямо по шерстяному кляпу.

«Я здесь умру, – с тоскливой обреченностью думал барон, глядя на темные силуэты кустов. – Замерзну насмерть, или меня съедят волки. В Подмосковье ведь есть волки? Или бродячие собаки…»

Внезапно в монотонный шум леса вплелся посторонний звук.

Хруст.

Сухой, отчетливый треск сломанной ветки под тяжелым ботинком, затем шелест раздвигаемых кустов.

Сердце Александра Петровича подпрыгнуло к самому горлу. Маньяк вернулся? Решил, что просто оставить его связанным недостаточно? Или это спасение?

Он набрал в легкие побольше воздуха и заорал. Он вложил в этот вопль всю свою надежду, весь страх и все отчаяние.

– ММММ!!! ММММ-МММ!!!

Яркий луч фонаря ударил ему в лицо, ослепляя. Барон зажмурился, продолжая мычать и дергаться.

– Здесь, – раздался тихий, спокойный голос.

Кто-то подошел вплотную. Александр Петрович почувствовал запах табака и оружейного масла. Щелкнуло лезвие ножа.

«Сейчас перережут горло», – пронеслась паническая мысль.

Но сталь коснулась не шеи, а рук. Вжих. Давление на запястья исчезло. Руки безвольно упали вниз, покалывая тысячами иголок возвращающегося кровотока. Следом разрезали путы на ногах.

Чьи-то руки, грубые, но эффективные, развязали узел на затылке и выдернули изо рта мокрый рукав.

Барон согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух и отплевываясь от ворсинок.

– О господи… – прохрипел он, едва ворочая онемевшим языком. – Спасибо… Спасибо вам! Вы не представляете… Этот безумец… Он забрал мои очки… Я думал, это конец! Вы мои спасители! Я отблагодарю… Я…

Договорить он не успел.

– Руки за спину, – скомандовал тот же спокойный голос.

– Что?.. – Александр Петрович поднял подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть своих спасителей. – Но я же потерп…

Его бесцеремонно развернули лицом к дереву. Рывок – и руки снова оказались сзади. Только на этот раз вместо мягкого шелка в кожу впился жесткий, холодный пластик.

Дззззт.

Характерный звук затягивающейся стяжки прозвучал как приговор.

– Эй! – возмутился было барон, но его тут же подхватили под локти с двух сторон и потащили через кусты. – Вы что делаете⁈ Я барон Суходольский! Я жертва!

– Пойдем, жертва, – буркнул один из конвоиров, не сбавляя шага. – Там разберемся, кто барон, а кто фантом.

Его протащили через пролесок, не давая времени на передышку. Ноги заплетались, ветки хлестали по лицу, но Александр Петрович больше не сопротивлялся. Долгожданное спасение, сменившееся шоком от повторного пленения, окончательно сломил его волю.

Когда его подвели к черному микроавтобусу без окон и зеркал, и тяжелая дверь с шипением отъехала в сторону, он даже не попытался возразить. Его просто втолкнули внутрь, на жесткое сиденье.

Дверь захлопнулась, отрезая его от внешнего мира и погружая в тусклый красный полумрак салона.

Александр Петрович ссутулился, уронив голову на грудь. Он устал и замерз. Он был голоден, напуган и унижен.

Вопросы кончились. Возмущение иссякло. Ему было все равно, кто эти люди – полиция, бандиты или инопланетяне.

«Пусть делают что хотят, – вяло подумал он, глядя на свои грязные туфли. – Только бы потом домой отпустили, в теплую ванну. И чтобы очки вернули…»

* * *

Передо мной пульсировала чужая жизнь. Психея этого человека напоминала перепуганную птицу, бьющуюся в тесной клетке: хаотичное неровное свечение и полное отсутствие той зловещей, раздутой плотности, которую я видел у Доппельгангера. Это была душа обычного смертного, измученного страхом и холодом.

Я моргнул, возвращая зрение в нормальный спектр. Передо мной сидел помятый, грязный, трясущийся мужчина в дорогом, но испорченном костюме.

– Это не он, – сказал я спокойно, но твердо. – Это оригинал. Настоящий барон Суходольский.

Я шагнул ближе, бегло осматривая пострадавшего уже как врач, а не как маг.

– Его нужно в больницу, и срочно. Налицо признаки общего переохлаждения второй степени: видите, как его трясет? Это уже не просто дрожь, это судорожные сокращения мышц. Плюс, судя по цвету кожных покровов и заторможенной реакции зрачков, у него сильнейший гиповолемический шок на фоне обезвоживания и стресса. Дайте ему седативное, согрейте, но аккуратно, без резких перепадов температур, иначе сосуды не выдержат. Иначе удар хватит, и мы потеряем ценного свидетеля, а заодно и невиновного человека.

Нандор тяжело вздохнул, выпуская облачко пара в ночной воздух.

– Ясно. Ну, мы, в целом, и не рассчитывали, что это он. Слишком просто было бы. Патрули работают по периметру, ищут нарушителя. А этого просто нашли в лесу, пристегнутым к дереву собственным ремнем.

– Логично же, – я хмыкнул, глядя на несчастного барона, который, кажется, даже не понимал, где находится. – Если человек привязан к березе, то вряд ли он тот самый неуловимый преступник, способный менять обличья, не? Или у вас в МВД считается нормой, когда злодеи сами себя вяжут?

Неизвестный мне сотрудник в штатском никак не отреагировал на мою иронию. Он молча протянул руку Нандору, затем мне. Кивнув на прощание, он подошел к машине, легко запрыгнул внутрь и захлопнул тяжелую сдвижную дверь изнутри.

Через секунду черный микроавтобус без опознавательных знаков бесшумно тронулся с места, шурша шинами по гравию, и растворился в темноте аллеи, словно призрак.

– Логично, коронер, – отозвался эльф, глядя вслед машине. – Но на нашей практике некоторые особо ухищренные преступники и не такие вещи проворачивают, чтобы запутать следствие. Инсценировка собственного похищения – классика жанра. Мы обязаны были проверить.

– Нет. Это точно не он, – повторил я, массируя виски. Головная боль после лечения Багрицкого все еще давала о себе знать тупой пульсацией. – У Доппельгангера психея увеличена, и серьезно. Если бы вы их поставили рядом, я бы стопроцентно ткнул в лжеца, но здесь, увы.

Я поморщился и с силой потер веки, пытаясь прогнать усталость.

– Ну, будем искать. По крайней мере теперь у нас есть ориентировка. Мы знаем, как он выглядит сейчас… или выглядел час назад. Если он и улизнет, то в ближайшее время точно не сможет разгуливать как ни в чем не бывало. Ему придется менять шкуру, а это требует ресурсов.

– Я бы так уверенно этого не утверждал, – ответил я эльфу.

Нандор озадаченно посмотрел на меня.

– О чем ты?

– Он каким-то неведомым чудом умудрился доехать до Москвы и спокойно тут обитать, – сказал я, глядя на освещенные окна особняка. – И до сих пор не попался на глаза ни СБРИ, ни нашему ведомству.

Нандор пожал плечами, признавая свое бессилие в этом вопросе.

– Увы, но у меня нет никакой информации на этот счет. Мы работаем вслепую.

– Да я тебе претензий и не предъявляю, – вздохнул я. – Просто мысли вслух. Ладно, Нандор. Спасибо, что приехали так быстро и тихо. Мой отец не пережил бы, если бы его прием превратился в маски-шоу.

– Служба, – коротко бросил эльф. – Я на связи. Если что-то заметишь – звони.

Он развернулся и быстрым, скользящим шагом направился к своей машине, оставленной за воротами.

Я остался стоять в темноте, слушая музыку, доносящуюся из дома. Рядом шелестело платье Шаи. Она все это время молчала, не вмешиваясь в разговор мужчин, но я чувствовал ее поддержку.

– Вернешься на прием? – спросил я, поворачиваясь к ней. – Или с тебя хватит потрясений на сегодня?

Она улыбнулась, и в свете далеких фонарей ее глаза сверкнули лукавым блеском.

– Бросить тебя одного на растерзание светским львицам? Ну уж нет.

Мы вернулись в дом, стараясь выглядеть так, словно просто выходили подышать свежим воздухом. Праздник был в самом разгаре, и наше отсутствие, к счастью, осталось незамеченным для большинства гостей.

Оставив Шаю в компании Алексея Добронравова, который тут же принялся травить какую-то байку, я направился на второй этаж. У меня оставалось еще одно незаконченное дело.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я вошел в малую гостевую.

Владимир Арсеньевич Багрицкий сидел на краю кровати уже в пиджаке, и завязывал шнурки. Увидев меня, он выпрямился, хотя движение далось ему с трудом – лицо скривилось от явной боли в груди.

– Как самочувствие? – спросил я, прислонившись плечом к косяку.

– Бывало и лучше, – хрипло отозвался следователь. – Но, полагаю, грех жаловаться, учитывая альтернативу. Сердце ноет, но не более. Спасибо.

– Не за что. Это мой профессиональный долг, – я сделал паузу. – Вы готовы идти? Или вам нужно еще время?

– Готов, – он встал, слегка пошатнувшись, но удержал равновесие. – Чем быстрее я покину вашу обитель, тем спокойнее будет нам обоим.

– Согласен. Идемте. Я выведу вас через черный ход, чтобы не смущать публику вашим уставшим видом.

Мы прошли по служебным коридорам, где пахло едой и спешкой. Персонал, занятый обслуживанием банкета, не обращал на нас внимания – мало ли кого хозяин водит по дому.

Мы вышли в прохладу ночи через дверь кухни. Я провел Багрицкого к задней калитке, которая вела прямо к лесополосе, где, как я подозревал, он и оставил свою машину.

У кованой решетки мы остановились.

Багрицкий посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах больше не было той наглости, с которой он вломился на балкон. Там было что-то другое. Стыд, как мне показалось. Угрызение совести и, надеюсь, доля уважения.

– Я все равно узнаю правду, Виктор Андреевич, – сказал он тихо. – Рано или поздно.

– Не сомневаюсь, – ответил я. – Но советую вам сначала заняться здоровьем. Мертвым следователям правда ни к чему.

Я протянул ему руку.

– Я ценю ваше упорство, Владимир Арсеньевич. Честно. Это то качество в людях, которое делает их профессионалами в своем деле. Редко встретишь человека, готового пойти на должностное преступление ради истины. Доброй вам ночи.

Он помедлил секунду, глядя на мою ладонь, а затем крепко пожал ее.

– И вам не хворать, – буркнул он. – Доброй ночи.

Калитка скрипнула, выпуская его в темноту. Я подождал, пока его силуэт растворится среди деревьев, и только тогда вернул засов на место.

Один вопрос закрыт. По крайней мере, на сегодня.

Возвращение в бальный зал было подобно прыжку в теплый, шумный океан. Остаток приема проходил на удивление спокойно. Я общался с партнерами отца, обсуждая какие-то незначительные детали бизнеса, кивал, улыбался, принимал комплименты.

Конечно, без внимания женского пола не обошлось. Слухи о моем «героическом возвращении» и «загадочном прошлом» сделали свое дело. Ко мне то и дело подплывали барышни разной степени знатности и настойчивости.

– Ах, граф, говорят, в Крыму такие романтичные закаты…

– Виктор Андреевич, вы обещали рассказать про генуэзскую крепость!

Я вежливо, но твердо держал оборону, используя весь арсенал светских отговорок. Но когда кольцо осады сжималось слишком плотно, рядом, словно из воздуха, появлялась Шая.

Она не грубила, не скандалила. Она просто подходила, клала руку мне на плечо или брала под локоть, и одаривала конкурентку одним единственным взглядом. Взглядом, в котором читалось вежливое, но непреклонное: «Это моя добыча. Брысь».

И это работало безотказно. Девицы тушевались, вспоминали о срочных делах и испарялись.

– Не ревнуешь? – спросил я между прочим, когда мы в очередной раз остались вдвоем после бегства очередной графини.

Шая лишь лукаво улыбнулась, отпивая шампанское, но ничего не ответила.

Прием затянулся далеко за полночь. Гости начали расходиться неохотно, унося с собой шлейф сплетен, впечатлений и дорогого алкоголя. Отец, уставший, но абсолютно счастливый, отправился спать, предварительно еще раз поблагодарив меня за организацию, хотя спасибо стоило сказать Палычу.

Дом затих. Слуги убирали посуду, гасли люстры.

Мы с Шаей стояли в холле. Она накинула на плечи пальто, собираясь уходить.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее, но все равно прекрасное лицо, на темные глаза, в которых отражались последние огни праздника.

Мне не хотелось, чтобы она уходила. Не сегодня. После всего этого безумия, после нервотрепки и притворства, мне нужно было что-то настоящее. Кто-то настоящий.

– Шая.

Она обернулась, уже взявшись за ручку двери.

– М?

– Останешься со мной?

Она одарила меня такой улыбкой, словно сама ждала, когда же я это скажу.

– Хорошо, – она отпустила ручку двери и шагнула ко мне.

Глава 4

Блаженная тишина встретила меня ранним утром и, честно признаться, это лучшее, чего я желал после пережитой суматохи. Хотя что-то мне подсказывало, что через пару часов снова заявится клининговая компания, которая возьмется за уборку после сабантуя праздника, и дом снова будет напоминать пчелиный улей.

Я открыл глаза и первым делом протянул руку вправо. Пусто. Простыня была прохладной, подушка сохранила лишь едва уловимую вмятину, намекающую на то, что еще недавно здесь кто-то лежал.

В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат горького миндаля и меда.

Я сел на кровати, потирая лицо. Воспоминания о ночи накатили теплой волной, но тут же отступили перед реальностью. Шая ушла. Тихо, по-английски, или, вернее будет сказать, по-эльфийски, не став меня будить. С одной стороны, это было в ее стиле, где не было места драме или лишней сентиментальности по утрам. С другой – мне хотелось увидеть ее сонной и растрепанной. Есть в этом что-то такое интимное.

Впрочем, грех жаловаться.

Я встал, потянулся до хруста в позвоночнике и направился в ванную. Холодная вода окончательно смыла остатки сна. Из зеркала на меня смотрел вполне свежий, хоть и немного задумчивый Виктор Громов. Щетина за ночь успела пробиться, но бриться я не стал – сегодня официальных приемов не намечалось, а домашние потерпят.

Одевшись в простые брюки и свободную рубашку, я спустился вниз.

В дверях столовой меня встретил Григорий Палыч. Дворецкий выглядел так, словно и не перенапрягался вчера. Идеально выглаженный костюм, прямая спина, ясный взор. Только легкие тени под глазами выдавали усталость старого служаки.

– Доброе утро, Виктор Андреевич, – поклонился он.

– Доброе, Палыч. Как обстановка на фронтах?

– Все спокойно, сударь. Последствия приема будут ликвидированы в ближайшее время, основной персонал распущен, потери минимальны – разбили всего два бокала, и то на кухне.

– И на том спасибо, – сказал я.

Дворецкий сделал шаг ближе и понизил голос, хотя в столовой мы были одни.

– Госпожа Альк’Шатир просила передать вам свои извинения. Ей нужно было срочно отбыть на службу по какому-то внеплановому вызову в управление. Она не хотела беспокоить ваш сон, молодой господин.

Я лишь пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимый вид.

– Работа есть работа. Спасибо, Григорий.

Я прошел к столу и сел на свое место. Палыч тут же материализовался с кофейником, наполняя чашку ароматной черной жидкостью.

Пока он накладывал мне омлет, я достал телефон. Экран высветил одно непрочитанное сообщение в мессенджере. От Шаи.

Коротко и лаконично: «Спасибо за вечер».

Ни смайликов, ни сердечек. Сухо, по-деловому, но я почему-то улыбнулся, глядя на эти три слова. Я знал, что за ними стоит куда больше.

Пальцы быстро набрали ответ: «Взаимно».

Отправив сообщение, я отложил телефон и принялся за еду. Аппетит проснулся зверский. Видимо, организм требовал компенсации за вчерашний день, проведенный на нервах и бутербродах вкупе с магическим истощением.

Не успел я доесть омлет, как двери распахнулись, и в столовую, насвистывая какой-то бравурный марш, вошел отец.

Андрей Иванович выглядел… пугающе бодрым. Для человека, который еще недавно лежал в реанимации, а вчера до полуночи развлекал гостей, он излучал слишком много энергии. Глаза блестели, движения были резкими и порывистыми. Складывалось впечатление, что этот прием способствовал его восстановлению куда сильнее, чем терапия и лекарства.

– А, проснулся, полуночник! – громогласно поприветствовал он меня, плюхаясь во главе стола. – Гриша, кофе мне! И круассан с миндалем!

– Сию минуту, Андрей Иванович.

Отец развернул свежую газету, но читать не стал, поверх очков глядя на меня.

– Ну, как тебе вечер? По-моему, прошло просто замечательно! Блеск, шик, фурор! Шувалов до сих пор, наверное, отходит от твоего коньяка, а княгиня Белозерская звонила утром, благодарила за чудесную атмосферу. Говорит, давно так не отдыхала душой.

– Солидарен, – кивнул я, намазывая масло на тост. – Вечер удался. Немного шумновато было под конец, но куда от этого денешься. Светская жизнь требует жертв, и тишина – первая из них.

– Шумновато? – отец отмахнулся. – Это жизнь, Витя! Жизнь бьет ключом! Я вчера почувствовал себя моложе лет на двадцать. И, глядя на тебя, я еще раз убедился…

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец. Я внутренне напрягся, потому что подсознательно знал этот тон, ибо раскрывшаяся мне память теперь действовала практически мгновенно.

И знал я одно… Сейчас начнется.

– … убедился, что твое место здесь. В Москве. В этом доме. Негоже Громову прозябать в провинции, когда столица лежит у его ног. Ты вчера видел, как на тебя смотрели? Как тебя принимали? Ты свой здесь, Виктор. Это твоя среда.

– А вторник? – отпустил я каламбур.

Отец скривился и поджал губы.

Я медленно прожевал кусок тоста, сделал глоток кофе и мысленно досчитал до трех.

Опять он за свое, прости господи. Ну что ж так тяжело с человеком, а? Вроде бы только вчера нашли общий язык, закрыли тему… Нет, он как танк – видит цель, не видит препятствий.

– Отец, – сказал я спокойно, стараясь не выдать раздражения. – Я же сказал. Сначала закончу все свои дела в Феодосии, затем мы сможем это обсудить. Я не могу просто взять и бросить все. У меня обязательства.

Андрей Иванович фыркнул, откладывая газету.

– Ну какие у тебя там могут быть дела? – в его голосе сквозило искреннее непонимание, смешанное с пренебрежением столичного сноба. – Мертвецы в морге? Что в них может быть важного? Они никуда не убегут, лежат себе и лежат. Найми заместителя, переведись, в конце концов.

Ох-хо-хо, отец… Знал бы ты, какие иногда мертвецы могут рассказывать сказки, и какие проблемы они могут создавать живым, у тебя не возникло бы таких вопросов. Знал бы ты, что в моем «тихом» городке сейчас сидят две девушки, чьи жизни висят на волоске магического артефакта. Знал бы про «крышевал», про оккультистов…

Но сказать я этого не мог.

– Прекрати ставить свои приоритеты выше остальных, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Твоя оконная империя никуда не денется и не рухнет за пару недель, а моя работа требует моего личного присутствия. Там есть люди, которые на меня рассчитывают. Живые люди, отец.

Он насупился, но напор сбавил.

– Совет директоров уже одобрил твою позицию на пост соучредителя, – зашел он с козырей. – Бумаги готовы. Тебе нужно только подписать. Власть, деньги, возможности… Ты отказываешься от того, ради чего другие глотки грызут.

– А мне казалось, что это моя позиция по праву рода, – съязвил я. – Учитывая, что я наследник.

Отец лишь пожал плечами, не став отрицать очевидное.

– Сути дела не меняет, пап. Я польщен, правда, я подпишу бумаги, но не сейчас. Я скажу, когда мы сможем вернуться к этому разговору. Мне нужно время.

Старик Громов засопел, недовольно ковыряя вилкой круассан. Он не любил, когда ему перечили, но за последние дни, кажется, начал привыкать, что с этим «новым» Виктором старые методы давления не работают.

– Тогда… в четверг отбываешь? – буркнул он наконец.

– Все так. Я брал билет в две стороны.

– Хорошо, – он вздохнул, словно смиряясь с неизбежным. – Не хочешь прогуляться по Москве, пока осталось время? Свою компанию тебе предлагать не буду, у меня дел по горло, тем более что сегодня понедельник, и мне выезжать через час в офис. Но ты хоть вещей себе купи новых. Парфюм там, обувь… Ну, сам знаешь, что тебе надо. Вряд ли в Феодосии можно купить достойные вещи. Там же, небось, до сих пор мода пятилетней давности.

Я не сдержал улыбки.

– У тебя слишком заскорузлое мышление о периферии, отец, – хмыкнул я. – У нас есть почти все то же самое, что в Москве, пускай и не в таких объемах. Интернет и службы доставки стерли границы, если ты не заметил. Да и не тряпочник я, чтобы по бутикам целыми днями ходить. Того, что есть, мне вполне достаточно.

Отец что-то пробурчал невнятное в свою чашку, допивая кофе. Видно было, что в его голове крутятся какие-то мысли, шестеренки скрипят, вырабатывая новый план.

Он отставил чашку, вытер губы салфеткой и вдруг посмотрел на меня с каким-то шальным блеском в глазах.

– А знаешь что?

– Что же? – спросил я, отпивая кофе и поднимая брови в удивлении. Интуиция подсказывала: сейчас будет что-то экстраординарное.

– Вот возьму и поеду с тобой!

Кофе пошел не в то горло. Я закашлялся, едва удержавшись, чтобы не повторить всем известный жест, когда герой, пьющий что-то из чашки, мгновенно превращается в разбрызгиватель и окатывает стоящих вокруг людей содержимым. Григорий Палыч, стоявший у буфета, уронил серебряную ложечку, звон которой, казалось, долетел до дальних уголков поместья.

– Что, прости? – просипел я, вытирая рот. – Куда ты поедешь?

– С тобой! В Феодосию! – радостно объявил отец, словно придумал лекарство от всех болезней. – Раз ты так нахваливаешь город, то, стало быть, надо мне на него посмотреть! Проинспектировать, так сказать, где мой сын обитает, в каких условиях работает. Да и давно я в отпуске не был. Врачи говорят – морской воздух полезен. А сейчас сентябрь, как раз обещали бархатный сезон!

У меня похолодело внутри. Отец в Феодосии. Это была катастрофа.

Нет, это был Армагеддон локального масштаба.

Там Лидия и Алиса, связанные со мной магией, что ошиваются в моем доме как в собственном. Там у меня работа, которая крайне далека от представления столичного аристократа.

– Нет в этом году бархатного сезона, – быстро сказал я, стараясь звучать убедительно. – Сырость, промозглость и дожди. Сезон гроз. Шторма такие, что дома смывает. Тебе с твоим здоровьем только там и не хватало оказаться. Влажность, ветер…

– Ай! – он беспечно отмахнулся, пропуская мои аргументы мимо ушей. – Я же Громов! Мне ли гроз бояться? Гриша! Григорий Палыч, ты где?

– Тут, ваше сиятельство! – отозвался дворецкий. Вид у него был такой, словно он только что узнал, что Зимний дворец перекрасили в розовый цвет.

– Пометь себе, пожалуйста, и закажи мне билет на четверг в поезд… – по мере того, как отец рассказывал, лицо Григория Павловича вытягивалось все больше, становясь похожим на маску трагического актера.

Он никак не мог понять, с какого лешего знатный дворянин, владелец одного из крупнейших заводов в империи, вдруг решил ехать на поезде, да еще и в такую даль.

– Поезд? – переспросил Григорий Палыч, и в его голосе звучала надежда, что он ослышался. – Может быть, частный борт? Или хотя бы регулярный рейс бизнес-классом?

– Верно. Поезд! – отрезал отец. – Тот же поезд, которым поедет мой сын обратно в Крым. Я хочу провести время с сыном в дороге, поговорить, посмотреть на страну. Из окна самолета ничего не видно, кроме облаков.

Григорий Палыч скосил на меня взгляд, полный панической мольбы: «Сделайте что-нибудь!».

Я пожал плечами, показывая, что я тут бессилен. Становилось понятно, что когда Громову-старшему попадала вожжа под хвост, остановить его мог разве что прямой удар молнии, да и то не факт.

– Господин, вы думаете это хорошая идея? – робко попытался возразить дворецкий. – Трое суток в пути… Тряска, стук колес, соседи… Может лучше на машине, как цивилизованные люди? Я распоряжусь. Подготовят кортеж, с охраной, с комфортом… Прошу прощения, молодой господин, – он тут же поклонился мне, извиняясь за намек на нецивилизованность моего выбора.

– Все в порядке, – успокоил я его. – Я обычный гражданин империи, который привык к общественному транспорту. С меня не убудет.

– Нет, Гриша, – упрямо мотнул головой отец. – Знаешь, как говорят? Надо быть ближе к народу. Вспомню молодость, как мы ездили в плацкартах. Романтика! Чай в подстаканниках, курица в фольге, разговоры за жизнь с попутчиками…

– Но вы никогда не ездили в плацкарте, господин… – осторожно напомнил Палыч. – Ваша молодость прошла в закрытых лицеях и… кхм… несколько иных условиях.

Отец на секунду завис, моргнул, но ничуть не смутился.

– Да? – искренне удивился он. – Значит, пора! Никогда не поздно начинать. Так вот, закажи мне билет и вели собрать чемоданы. Поеду к сыну домой, посмотрю на эту его Феодосию. И не спорь со мной, Григорий! Это мое окончательное решение.

Отдав поручение, отец поднялся из-за стола, поправил жилет и, что-то весело насвистывая, бодрым шагом направился к выходу из столовой, оставив нас переваривать эту новость.

В столовой повисла тишина. Слышно было только как тикают напольные часы, отсчитывая время до катастрофы.

Я тяжело вздохнул, закрыв лицо ладонью.

– Это будет ад, – пробормотал я. – Просто ад.

Григорий Палыч тяжело вздохнул в унисон со мной. Он подошел к столу и начал механически собирать посуду, но движения его были заторможенными.

– Вы же не на плацкарте ехали, верно, молодой господин? – спросил он с тихой надеждой.

– Верно. Выкупил купе, – ответил я. – Целиком, чтобы никто не мешал.

Дворецкий облегченно выдохнул и закивал.

– Ваш билет с собой? – спросил он деловито, доставая из кармана блокнот.

– В паспорте, в комнате в ящике стола.

– Могу взять?

– Пожалуйста.

– Благодарю, – кивнул дворецкий, делая пометку карандашом. – Если вы выкупили его целиком, просто переоформим одно место на Андрея Ивановича.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

– Держитесь, Виктор Андреевич. Трое суток в замкнутом пространстве с вашим батюшкой, когда он в таком энтузиазме… Это испытание для сильных духом.

– Это я уже осознал, – мрачно отозвался я, допивая остывший кофе.

В голове уже начал формироваться план действий. Нужно будет предупредить Лидию и Алису. Благо, у нас есть возможность оставаться теперь на удалении друг от друга на две недели. Но проблема в том, что я приеду фактически в упор по времени, и нам однозначно надо будет сутки находиться рядом.

Надеюсь, старику не взбредет задерживаться у меня подольше, ибо в таком случае возможны проблемы.

Я усмехнулся.

Скучно мне точно не будет.

В конце концов, если будет поджимать время, нужно будет попросить девушек нарядиться в горничных. Я представил их внешний вид и, скрывать не буду, мне понравилось.