Текст книги ""Фантастика 2026-173". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Алексей Федотов

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Елена Крыжановская,Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 341 страниц)

Глава 4

В тот момент, когда призрак Громова начал свой рассказ, реальность вокруг изменилась. Стены каменного мешка расплылись и исчезли, уступив место залитому солнцем пространству. Меня перенесло в самое нутро чужого воспоминания.

Это напоминало ощущения, которые я испытывал при контакте с душами умерших, но теперь все было в тысячу раз интенсивнее. Я одновременно был и зрителем, и участником событий. Я стоял невидимым наблюдателем в огромном, гулком зале родового поместья Громовых, видел все его глазами, чувствовал кожей, но при этом сохранял собственное сознание. Ощущения и мысли накладывались одно на другое.

А голос настоящего Виктора Громова продолжал звучать в моем сознании, наполненный горечью и старой болью. Это была не речь, а скорее поток мыслей, вплетенный в ткань воспоминаний.

«Отец всегда смотрел на меня как на пустое место, – звучал его голос, пока я глазами молодого, еще не сломленного Виктора наблюдал, как глава рода Громовых, седовласый, статный мужчина с тяжелым взглядом похлопывает по плечу его старшего брата. – Весь его мир вращался вокруг Дмитрия. Наследник. Будущее рода».

Картинки сменяли друг друга как в лихорадочном сне. Вот Дмитрий, смеясь, рассказывает отцу о своей очередной проделке – ночной попойке, закончившейся дебошем и вызовом урядников. Отец хмурится, но в его глазах нет гнева, лишь снисходительная отеческая гордость.

«Ему прощалось все, – голос Виктора был полон яда. – Запои, девки, отвратительная учеба. Потому что в нем отец видел то, чего никогда не видел во мне. Характер».

И снова смена декораций. Библиотека, залитая светом. Я в теле юного Виктора стою перед отцом, протягивая ему грамоту за победу в лицейской олимпиаде по алгебре. Отец берет ее, бросает беглый взгляд и молча кладет на край стола, не отрываясь от газеты.

«А чего добился я? Отличные оценки? Поощрения от преподавателей? – голос звенел от обиды. – Это не имело значения. Все, что я делал, было недостаточным, чтобы хоть на мгновение переключить внимание отца на себя».

Виктор, запертый во мне, снова и снова переживал свое унижение. Я чувствовал его жгучий стыд, бессильную ярость, его отчаянное желание доказать, что он тоже существует, что он тоже достоин фамилии, которую носит.

«Младшая сестра… он и о ней почти не вспоминал, – промелькнуло воспоминание о маленькой девочке с огромными бантами, одиноко играющей в саду. – Она была лишь придатком к семье. Фигурой на шахматной доске, которую можно будет выгодно отдать замуж для укрепления связей. Что с ней случилось после моего изгнания я не знаю.».

Я видел, как Виктор, теперь уже повзрослевший, пытается копировать брата. Пропускает занятия, связывается с дурной компанией, впервые пробует дорогой коньяк, от которого его тошнит. Но это вызывает у отца приступ гнева. Виктора наказывают, а затем отправляют стоять, как крестьянского сына, на гречку в угол.

И вот, наконец, кульминация.

Я стоял в центре огромного бального зала, залитого светом тысяч свечей. Вокруг – весь цвет столичной аристократии. Мужчины в смокингах, дамы в шелках и бриллиантах. Музыка, смех, звон бокалов. И посреди всего этого великолепия, юный Виктор Громов, бледный, но с горящими глазами, делает шаг вперед.

«Я вызвал его, – в голосе призрака прозвучал отголосок того былого, отчаянного триумфа. – Я бросил вызов брату на глазах у всех. На дуэль. Я хотел доказать отцу. Не победить, нет. Просто показать, что я тоже могу быть мужчиной, достойным носить его фамилию. Что я не тень брата, а полноценный взрослый человек».

Но отец увидел в этом не смелость. Он увидел предательство. Оскорбление, нанесенное не только наследнику, но и всему роду Громовых. Позор, вынесенный на всеобщее обозрение.

Следующая сцена – кабинет отца. Тяжелые портьеры задернуты, в комнате полумрак. Я почувствовал жгучую боль от пощечины, которая едва не сбила молодого Виктора с ног. Затем еще одна. Отец бил молча, методично, с холодной яростью.

«Ты опозорил нас», – произнес он наконец, когда Виктор стоял, пошатываясь, с разбитой губой, а в глазах стояли слезы унижения.

Через два дня его мир рухнул. Слова отца, сказанные на прощание в холле, до сих пор звучали в памяти этого тела, как приговор.

«Ты позор рода Громовых».

Изгнание. Феодосия.

Чужие воспоминания отступили, оставив после себя тяжелую ментальную усталость и шум в голове. Меня тошнило. Не физически, а на глубинном уровне, от переизбытка воспринятой чужой боли. Голова была тяжелой, сознание затуманенным, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы заново осознать, где я нахожусь и что происходит вокруг.

Голос призрака Громова, рассказывавшего свою историю, медленно угас. Я стоял посреди камеры, тяжело дыша, пытаясь избавиться от чужой боли. Призрак Виктора стоял напротив, и на его изможденном лице застыла вымученная улыбка.

– Интересное приключение, не находишь? – спросил он.

На одно короткое, но яркое мгновение мне показалось, что я полностью осознал, почему Виктор Громов стал тем, кем стал. Постоянное унижение, борьба за крупицу отцовского внимания, отчаянное желание доказать свою значимость. Все его падение, алкоголизм, жажда запретных знаний… все это было последствиями далеких детских проблем и обид. Эффект бабочки. Или рассказ Рэя Брэдбери «и грянул гром».

В моей памяти все еще оставались определенные пробелы, но что-то мне подсказывало, что если начать копать, то я смогу добиться их заполнения.

– Ну, ты, наверное, уже в курсе, что твой отец написал, – сказал я призраку предшественника.

– Да, – ответил он глухо. – Ты не поверишь, но… – на его призрачном лице появилась кривая усмешка. – Я вижу почти все, что происходит в твоей жизни. В моей жизни, – н сделал шаг ближе. – В нашей жизни.

Меня передернуло. Он постоянно наблюдает. Каждый мой шаг, каждое слово, каждая мысль – все это он видит. Словно я актер в бесконечном спектакле, а он – единственный зритель, запертый в темном зале без возможности уйти.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спросил я. – Чтобы ты перестал мучаться. Ушел. Растворился в мировой энергии, как это говорится.

Он посмотрел на меня со сложно передаваемой эмоцией на лице.

– Я уже не мучаюсь. Я смирился, – сказал он просто. – Ничего уже не исправить.

– Могу передать ему твои слова, – предложил я. – Сказать ему все, что ты хотел.

Призрак Громова отрицательно покачал головой. На его лице промелькнула тень старой боли.

– Нет. Спасибо. Мне этого не нужно. Мне уже ничего не нужно.

Он снова криво усмехнулся, глядя на светящийся шар в своей руке, на то, как медленно, но неумолимо моя серебристо-голубая аура растворяет его багровую.

– А вот тебе, кажется, уже пора.

Он повернул голову. Я проследил за его взглядом и замер.

Там, где только что была глухая каменная стена, теперь виднелась другая дверь. Новая. Она возникла из ниоткуда, словно всегда была здесь. Деревянная, грубая, покрытая инеем. Прежняя дубовая дверь, через которую я вошел, исчезла. Вместо нее глухая стена.

– В смысле? – вырвалось у меня. – Что это? Как?

– А вот так, – пожал плечами старый Громов. – Я не знаю. Эти двери появляются и исчезают сами по себе. Но что-то мне подсказывает, что эта дверь очень ждет, пока ты ее откроешь.

Я посмотрел на новую дверь. На ней, как и на первой, не было ручки.

– Но как мне ее открыть?

Старый Громов рассмеялся во весь голос. Его хохот заполнил пространство, отражаясь и резонируя от стен.

– Ну, ту же ты как-то открыл, – подметил он.

И с этими словами он отступил на шаг, в самую густую тень в углу камеры. Его фигура начала таять, пока от нее не осталось лишь два тусклых, угасающих огонька глаз. А потом исчезли и они. Я остался один.

Я двинулся в сторону двери.

Бам!

Ее вышибло внутрь. Не открыло, а именно выбило. Поток ледяного воздуха ударил мне в лицо, едва не сбив с ног.

Мне оставалось всего несколько шагов и, подойди я еще буквально на двадцать сантиметров – меня бы размазало по стенке. Или, как минимум, сломало бы руки, нос и челюсть.

Комнату наполнил рев ветра и зимней стужи. Меня чуть ли не отбросило на несколько шагов. Я вскинул руку, прикрывая глаза от летящего в лицо снега и с трудом удержал равновесие.

Когда я снова смог смотреть, то увидел ее. В центре бушующей метели, в вихре снега и льда стояла Лидия. Ее волосы разметались, глаза были закрыты, а лицо было безмятежно, словно она спала.

Я сделал шаг вперед, но порыв ветра был так силен, что едва не повалил меня. Ветер ревел, он сбивал с ног, хлестал по лицу ледяной крошкой.

– Лидия! – крикнул я, но мой голос утонул в реве стихии.

Она не реагировала. Я снова шагнул вперед, наклонившись против ветра, который, казалось, пытался содрать с меня кожу. Шаг за шагом, цепляясь за невидимые выступы в пустоте, я прорывался к ней. Снег слепил глаза, холод пробирал до костей.

– Лидия!

Я звал ее снова и снова, вкладывая в крик всю свою волю. Она должна услышать. Она должна очнуться.

Я не задавал себе вопросов в духе «что происходит» или «какого дьявола здесь творится», потому что думать об этом было некогда.

Наконец, когда силы были почти на исходе, я дотянулся до нее. Мои пальцы коснулись ее плеча, затем я сххватил ее, прижимая к себе, пытаясь согреть своим телом.

И в тот же миг ураган стих.

Вой ветра прекратился так же внезапно, как и начался. Снег перестал падать. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Я стоял, обнимая Лидию, и чувствовал, как ее тело, до этого напряженное, начинает расслабляться в моих руках.

– Виктор? – спросила она, не открывая глаз.

Вокруг нас была бесконечное белое пространство с горными хребтами снежными шапками.

– Виктор, это ты? – снова повторила она.

Я увидел на ее глазах небольшие корочки льда, к которым тут же приложил большой палец, предварительно подышав на него. Она открыла глаза и проморгалась.

– Это я, Лидия, – сказал я и изо рта вырвались клубы пара. – Где мы, черт побери?

– Я… я не знаю, – ответила Лидия. – Мы были в кругу в твоем доме, а затем оказались здесь. Я… я кое-что открыла в себе, – сказала она, словно смутившись. – Я должна тебе рассказать, но сначала…

– Стой, – перебил я ее, нахмурившись. Мне показалось, что я слышал странный звук. На самом деле посреди снежного поля, где гуляет и свистит ветер, услышать что-то «странное» было бы не удивительно, но среди этого фонового шума был еще один. Причем весьма странный.

– Ты слышишь это? – спросил я у Лидии.

– Что? – изумилась она.

– Словно… словно что-то падает с высоты.

– Я не…

– Вииииктооооооооооор!!! – донеслось откуда-то сверху.

Подняв голову, я увидел, как что-то, отдаленно напоминающее рыжее пятно, стремительно неслось вниз, размахивая руками.

– Это птица? Это самолет? – спросила Лидия ошарашенно, и мне было бы смешно, если бы не тот факт, что через каких-то пятнадцать секунд, если мы ничего не придумаем, от Алисы останется буквально мокрое место.

– Твою мать… Она разобьется! – крикнул я, сдвинувшись с места, выставив руки, чтобы ее ловить, и тут же осекся. Под ногами звук был другой. Это не ощущение твердой почвы. Что-то вибрировало, словно подо мной была пустота.

Я упал на колени и стал разгребать снег руками.

– Что ты делаешь? Виктор, нам надо придумать, как ее поймать!

Но я не слушал. Сделав несколько больших гребков, я увидел снова гладкую поверхность двери.

– Лидия, срочно копай!

– Что?..

– КОПАЙ!

Мы рухнули на колени рядом с дверью и начали рыть, разбрасывая снег во все стороны. Наши пальцы быстро коченели, теряя чувствительность, но мы не могли остановиться. Крик Алисы становился все ближе и отчетливее, теперь в нем можно было разобрать отчаянный, захлебывающийся вопль:

– Ви-и-икто-о-ор!!!

Время потеряло всякий смысл. Осталась только эта безумная гонка – успеть, пока ее тело не превратилось в бесформенную массу на этом проклятом снегу. Мы откопали дверь полностью – грубую, без ручки, без замка. Просто гладкий, монолитный прямоугольник. Я вцепился пальцами в узкую щель между створкой и невидимой рамой, изо всех сил потянул на себя.

Дверь не поддалась.

Я рванул снова, приложив такую силу, что мышцы спины затрещали от напряжения. Без толку. Лидия, увидев тщетность моих попыток, тоже вцепилась в край двери, и мы потянули вместе. Дерево не шелохнулось.

– Да етить твою мать, открывайся ты уже! – взвыл я, вскакивая на ноги и начиная прыгать на неподатливой поверхности. Я бил по ней пятками, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и отчаяние. Но дверь, казалось, лишь насмехалась над нашими усилиями, оставаясь абсолютно неподвижной.

Я замер, тяжело дыша, и поднял голову. Она была метрах в тридцати, не больше. Я видел ее лицо – бледную маску ужаса, широко раскрытые, полные слез глаза.

Мозг, как всегда в критической ситуации, перешел в режим холодного, врачебного анализа. Поймать ее, приняв на себя вес падающего тела. Сломанные руки будут – в лучшем случае. Развороченное плечо, ключица вдребезги. Вероятный разрыв внутренних органов, поломанный позвоночник. Я могу остаться калекой или умереть. Но другого выхода не было.

Я медленно, словно во сне, выпрямился. Сделал шаг в центр двери и раскинул руки в стороны.

Лидия смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

– Нет… Виктор, не смей!

Но я уже не слушал. Я смотрел вверх, на приближающуюся точку, на искаженное страхом лицо Алисы. Ветер трепал ее рыжие волосы, превращая их в огненный ореол. Она летела прямо на меня.

Двадцать метров.

Десять.

Пять

Я напряг все мышцы, готовясь к чудовищному удару, который должен был нас обоих перемолоть.

И в этот самый последний миг, за долю секунды до столкновения, опора под ногами исчезла. Дверь, на которой мы стояли, не открылась. Она просто провалилась вниз, распахиваясь в бездонную темноту.

Последнее, что я успел – это инстинктивно рвануться вперед и схватить Алису за куртку, утягивая ее за собой, в этот внезапно разверзшийся провал. Наши крики слились в один и оборвались, когда мы втроем, сплетаясь в один неуклюжий клубок, рухнули во тьму.

Мы летели сквозь хаотичное пространство, сплетаясь в единый клубок из тел и страха, а реальность вокруг нас разрывалась на фрагменты и собиралась вновь.

Вот мелькнула знакомая холодная поверхность каменного пола тюремной камеры, где я вел разговор с призраком Громова. Ее мгновенно сменило бескрайнее снежное поле с режущим лицо ледяным ветром. Затем пространство заполнилось жаром и треском горящего леса, едким запахом гари и пепла. Образы сменяли друг друга с головокружительной скоростью, не позволяя сознанию зацепиться за картинку, отличить реальность от наваждения.

Промелькнули знакомые очертания моей гостиной с телевизором, еще не занявшим свое место на стене. Затем дом Алисы, мастерская, заставленная отцовскими инструментами и пропахшая деревом и машинным маслом. Сразу за ней стерильное, безличное пространство жилища Лидии, напоминающее гостиничный номер.

– Поймал! – крикнул я, прижимая рыжую к себе изо всех сил. – Держу… поймал!

Сердце бешено колотилось, его удары отдавались в висках. Я чувствовал, как ее тело дрожит в моих руках, как ее сердце бьется в унисон с моим в таком же прерывистом, паническом ритме.

– Поймал… – почти беззвучно, сквозь всхлипывания, повторила она, вцепившись в ворот моей рубашки с отчаянной силой. Лидия, обхватившая Алису сзади, прижималась к нам, и ее лицо, мерцавшее в мелькающих вспышках света, было искажено гримасой ужаса.

– Виктор, внизу! – ее голос прозвучал резко и напряженно.

Я опустил голову.

То, что открывалось под нами, не было ни землей, ни полом. Это была абсолютная чернота. Бездонная пустота, которая с каждой секундой расширялась, затягивая нас в себя.

– А-а-а-а-а-а-ААА!!! – наши крики слились воедино, и в следующий миг…

* * *

…все трое одновременно открыли глаза, их рты распахнулись в беззвучном крике. Люди жадно хватали воздух, словно только что всплыли без аквалангов со дна океана.

Шая наблюдала за ними, сохраняя полную неподвижность. Эхо ее голоса, произносившего древние слова, еще витало в спертом воздухе кладовой, но она уже понимала – ритуал завершен.

Это читалось в их дико блуждающих взглядах, в судорожных движениях грудных клеток, в том, как Алиса все еще вцеплялась в рукав Громова, а Лидия инстинктивно придвинулась ближе, ища опоры.

Уголки губ Шаи чуть тронула легкая, почти незаметная улыбка. Улыбка мастера, видящего успешное завершение сложной работы. Она не знала, какие именно кошмары и откровения пришлось пережить каждому из них во внутренних мирах, но по этой реакции было очевидно – путешествие оказалось трудным и болезненным.

Медленным, плавным движением Шая поднялась с пола. Она отряхнула с колен крошки мела, затем наклонилась и подняла свою книгу. Тяжелый фолиант привычно лег ей в руку. Она обвела всех троих спокойным, слегка насмешливым взглядом, которым часто одаряла людей.

Но сейчас он был беззлобным. Шае просто было весело.

– Что ж, поздравляю, – сказала она менторским тоном, словно лектор, что провел своих студентов через крайне сложный обряд. Она наблюдала, как они продолжают тяжело дышать, как мелко дрожат их руки. – Судя по вашей реакции, все получилось.

Глава 5

Я стоял на коленях, упираясь ладонями в холодные деревянные половицы, и жадно хватал ртом воздух. Запах остывшего воска и пыли ударил в ноздри, возвращая в реальность.

Сердце колотилось в груди с частотой отбойного молотка, отдаваясь глухими ударами в ушах. Тахикардия. Дыхание было частым, поверхностным. Гипервентиляция. Холодный пот стекал по спине и вискам, пропитывая футболку. Классические признаки шокового состояния.

Как медик я понимал, что происходит с моим телом. Но как человек, только что провалившийся сквозь три круга персонального ада, я едва мог удержаться, чтобы не рухнуть лицом на пол.

Я медленно поднял голову. Комната была той же. Наша кладовая. Линии мела на грязном полу, оплывшие, почти догоревшие свечи, чьи фитили еще дымились, наполняя воздух терпким запахом.

Девушки были здесь же, рядом. Алиса все еще цеплялась за мой рукав, ее тело сотрясала мелкая дрожь, а глаза, огромные и полные слез, бессмысленно смотрели в одну точку. Лидия сидела, откинувшись на стену, бледная как полотно, но ее спина была идеально прямой, словно даже в этом состоянии она не позволяла себе показать слабость.

Над нами, словно лектор над группой нерадивых студентов, потерпевших неудачу на экзамене, стояла Шая. Она смотрела с явным удовлетворением на лице.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Вся сюрреалистичность пережитого навалилась разом. Призрак Виктора Громова, его исповедь. Снежная пустыня Лидии и три двери, через которые мне пришлось пройти. Это было не просто видение. Я чувствовал фантомный холод на коже и удушливость каменной коробки, среди которых витал непонятный для меня запах горелой листвы и обожженного дерева.

Собрав остатки воли, я с трудом поднялся, опираясь на руку. Ноги были ватными и плохо слушались. Я посмотрел на Шаю, на ее спокойное, почти насмешливое лицо.

– Мы не можем быть уверены до тех пор, пока не проверим, – сказал я хриплым голосом.

Она кивнула, и ее улыбка стала шире.

– Именно этого я и ждала, – сказала она. – Завяжите свои браслеты на руках.

Мои пальцы плохо слушались, но я справился, затянув узелок на запястье. Браслет лег на кожу, не доставляя неудобств. Я помог Алисе, чьи руки все еще мелко дрожали. Лидия справилась сама несмотря на бледность.

Амулета-артефакты казались простыми безделушками, купленными в сувенирной лавке. Я не чувствовал ни тепла, ни покалывания, ни какого-либо другого магического эффекта.

– И что теперь? – спросила Алиса, и ее голос все еще был слабым.

– А теперь, господин коронер, ваш выход, – ответила Шая, делая шаг назад и освобождая мне проход к двери. – Проверьте.

Я посмотрел на девушек. На их лицах была смесь страха и надежды. Медленно, словно ступая по тонкому льду, я сделал шаг, потом еще один.

Коридор встретил меня привычными запахами. Я шел к выходу из дома.

Выйдя на крыльцо, я остановился, вдыхая прохладный, чистый воздух. Ничего. Я прислушался к своим ощущениям. Полное спокойствие. Но это ничего не значило. Спустившись по ступенькам, я медленно пошел по гравийной дорожке к воротам.

Один. Два. Десять. Я считал шаги с нарастающей тревогой, но она была направлена не внутрь, а назад к дому. Пятьдесят. Сто. Вот он, невидимый рубеж, к которому я планомерно подбирался.

Сто пятьдесят.

Я замер, напряженно вслушиваясь. Сейчас, вот сейчас дверь распахнется, и я услышу крик. Увижу, как они выбегают, сгибаясь от боли, проклиная меня за очередное неудачное испытание. Я ждал, готовый в любую секунду рвануться назад, но было тихо.

Я отходил все дальше и дальше, не оборачиваясь, но продолжая слушать, ожидая крика, который должен был разорвать полуденный покой. Сто шестьдесят. Сто семьдесят. Двести шагов… ничего.

Медленно, все еще не до конца веря, я развернулся.

Когда я снова вошел в дом, они уже вышли из кладовой. Три женские фигуры, застывшие в холле.

– Ничего! – воскликнула Алиса первой, ее голос сорвался от волнения. – Я ничего не почувствовала! Вообще ничего!

– Я тоже, – тихо, но твердо подтвердила Лидия. В ее глазах плескалось неверие и зарождающаяся радость.

И в этот момент плотина прорвалась. Алиса с коротким, счастливым вскриком бросилась ко мне. Она не просто обняла, а вцепилась, обхватив руками за шею, прижалась всем телом с такой силой, словно боялась, что я сейчас растаю в воздухе.

– Мы свободны, Виктор! Свободны! – пищала она у меня над ухом, подпрыгивая на носочках.

Я обнял ее в ответ, одной рукой поглаживая по спине, ощущая, как ее тело сотрясает мелкая дрожь облегчения. Сквозь рыжие вьющиеся волосы, лезущие в глаза, я видел лицо Лидии. Теплая, удовлетворенная улыбка. Редкая и оттого особенно ценная.

Я перевел взгляд на Шаю. Эльфийка стояла, скрестив руки на груди, и в ее спокойном, чуть насмешливом взгляде читалось удовлетворение. Она явно была довольна результатом.

– Спасибо, – сказал я ей, когда Алиса наконец немного ослабила хватку, но так и не отстранилась.

Эльфийка легко отмахнулась, словно я поблагодарил ее за поданную чашку чая.

– Носите на здоровье, но не забывайте перезаряжать.

– А как? – тут же осведомилась Лидия, опередив мой вопрос.

– Ах, да. Очень просто, – ответила эльфийка. – Есть два способа. Первый и самый простой: вам нужно класть амулеты рядом друг с другом раз в две недели минимум на сутки. Их энергетика будет резонировать и восстанавливать заряд. Второй вариант – находить место магической силы, где они смогут напитаться энергией самостоятельно. Вот только таких «мест силы» очень мало на всю империю. Есть одно в столице и, если меня не подводит мое внутреннее чувство, то даже здесь, в ваших краях. Но, естественно, чтобы зарядить артефакт в слабом месте силы, понадобится просидеть…

– Можешь не продолжать, – сказал я. – И так ясно, что не пять минут.

Шая кивнула.

– Все же уточню. От суток и больше.

Свобода оказалась условной. С «мелким шрифтом» внизу договора. Но даже так было лучше, чем ничего.

– Ясно, – отозвался я.

Шая кивнула, принимая мое понимание.

– Ладно, – сказала она, подхватывая с пола свою сумку. – Раз тут мой должок закрыт, то я пошла. Выход помню где, провожать не нужно.

Она двинулась к выходу. У самой двери, уже взявшись за ручку, она остановилась и обернулась. Ее взгляд, темный и глубокий, нашел меня в полумраке холла.

– Увидимся, Виктор Громов.

Я не успел ничего ответить. Она вышла из дома, и дверь за ней закрылась. В скором времени тихий скрип калитки возвестил о том, что она покинула территорию имения.

– Не могу поверить, что мы можем разойтись куда хочется по своим делам хотя бы на неделю! – воскликнула Алиса. Ее голос все еще звенел от восторга, а глаза сияли. Она отстранилась от меня, но продолжала держаться за рукав. – Это просто… просто невероятно!

– И не говори, – согласилась Лидия. Напряжение окончательно покинуло ее, уступив место умиротворенной радости. На губах девушки играла легкая улыбка, которую она даже не пыталась скрыть.

– Рано радуетесь, – сказал я спокойно, возвращая их с небес на землю. Эйфория вещь приятная, но опасная, она притупляет бдительность. – Мы всего лишь ослабили нашу проблему, но не решили ее полностью. Чтобы разобраться со всем окончательно, нам понадобится магия куда более сильных эльфов. Я узнаю все возможное в столице.

Алиса на мгновение замерла, и ее улыбка чуть померкла. Она обменялась быстрым взглядом с Лидией, и в ее глазах я снова увидел вопрос.

– О! Так это нам, получается, не надо ехать с тобой в Москву?

– Ну если не хотите, то не едьте, в чем проблема? – спросил я, разводя руками.– Тем более у вас будет своя официальная работа, которую по-прежнему нужно выполнять, – я взглянул на них, ухмыльнувшись. – Или вы думали, что сейчас разойдетесь по домам, и все? Нет, мои дорогие, вы официально трудоустроены, и чтобы уйти, надо увольняться. Но есть ли в этом сейчас смысл? Я не уверен.

Они снова переглянулись. Идея продолжать работать в Коронерской службе, похоже, уже не вызывала прежнего отторжения. Особенно сейчас, когда эта работа перестала быть принудительной каторгой и, к тому же, была неплохо оплачиваема. Со своей спецификой, конечно, но люди ко всему привыкают. А эти красотки прошли уже такой курс молодого бойца, что, казалось, скоро вообще все будет нипочем.

Мы вышли на задний двор. Эксперимент нужно было повторить, чтобы убедиться, что это не случайность.

– Давайте еще раз, – предложил я. – Только теперь я останусь здесь, а вы идите.

Они кивнули. Сначала неуверенно, потом все смелее, они начали отдаляться от меня, двигаясь в сторону сада. Я стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и наблюдал. Пятьдесят шагов. Сто. Они остановились у старой яблони, обернулись, их лица были напряжены.

– Ну как? – крикнул я.

– Пока ничего! – отозвалась Алиса. Ее голос звучал звонко в полуденной тишине.

– Идите дальше, до забора.

Они двинулись снова, их фигуры становились все меньше. Я видел, как они дошли до самой дальней точки нашего участка, где кованая ограда отделяла его от соседнего, заброшенного сада. Сто семьдесят шагов, может, даже больше. Они стояли, повернувшись ко мне, и я видел, как Алиса вскинула руки вверх в победном жесте.

Алиса повернулась к Лидии, что-то сказала, и они обе рассмеялись. Затем Алиса, словно вспомнив обо мне, повернулась и крикнула так громко, что ее голос, казалось, мог долететь до самого порта:

– Меня не тянет! Виктор, ты слышишь⁈ Совсем не тянет!

Она подпрыгнула на месте, как ребенок, получивший долгожданный подарок. Лидия стояла рядом, ее улыбка была более сдержанной, но не менее счастливой. Я смотрел на них и чувствовал, как с моих плеч спадает огромный, невидимый груз.

– Это отличный результат, – сказал я, когда они вернулись, раскрасневшиеся и взволнованные. Я встретил их там же на крыльце, широко улыбаясь. – Теперь, выходит, у нас у всех есть немного личного пространства. И я могу, наконец, спокойно съездить с Лизаветой в ресторан.

– А мы? – удивилась Алиса. – Мы тоже хотим в ресторан!

– Так вас никто и не ограничивает, – ответил я, хмыкнув. – Хотите – пожалуйста, наряжайтесь и поезжайте. У вас теперь есть такая возможность.

Остаток воскресенье прошел в непривычной суете. В дом хлынула энергия освобождения, и девушки, опьяненные новообретенной свободой, принялись наводить порядок.

Алиса, вооружившись тряпками и ведрами, объявила войну пыли, скопившейся в дальних углах особняка. Лидия, сменив элегантное платье на практичные брюки, занялась кухней, методично оттирая шкафчики и плитку до зеркального блеска. Их голоса, смешанные со звуками работающего пылесоса и звоном посуды, наполняли дом жизнью.

Я тоже не остался в стороне. Засучив рукава, принялся убирать в своем кабинете. Затем привел в порядок камин в гостиной, вычистив золу и сложив новую поленницу. Мы работали молча, но слаженно, как команда, давно привыкшая действовать вместе.

Вечером, когда дом сиял чистотой, а в воздухе пахло лимонным моющим средством и воском для полировки, мы рухнули на диван в гостиной, вымотанные, но довольные.

– Никогда бы не подумала, – сказала Алиса, глядя на сверкающий паркет, – что генеральная уборка может приносить такое удовольствие. И откуда только берется столько грязи… недавно же убирали!

– Просто раньше у нас не было выбора, и мы это делали потому что «надо», – отозвалась Лидия, и в ее голоса не было ни капли прежней аристократической брезгливости к физическому труду. – А теперь есть свобода выбора.

Ближе к вечеру, когда последние следы домашнего хаоса были устранены, я поднялся к себе и набрал номер Лизаветы.

– Привет. Не отвлекаю? – спросил я, глядя на свое отражение в темном стекле окна.

– Привет. Нет. К тебе вот собираюсь потихоньку и вещи складываю с столицу. Что-то случилось?

– Ничего. Просто подумал… может, все-таки съездим в ресторан?

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Я почти физически ощутил ее растерянность.

– Хм… с чего бы вдруг? – наконец спросила она неуверенно.

– Думаю, что все же мы имеем право немного расслабиться, – ответил я с теплотой в голосе. – Заеду за тобой через час. Будь готова.

Я не стал дожидаться ее ответа, зная, что она согласится. Накинув свежую рубашку и пиджак, спустился вниз.

– Я уехал, – бросил девушкам, которые уже устраивались перед новым телевизором с огромной миской попкорна. – Вернусь поздно. Ведите себя прилично.

– И тебе того же по тому же месту, – буркнула Алиса, не отрываясь от экрана.

Лидия лишь кивнула, одарив меня понимающей улыбкой.

Ресторан, который я выбрал, располагался на верхнем этаже одной из гостиниц в центре города. Панорамные окна открывали вид на ночную Феодосию – россыпь огней, отражающихся в темной глади залива. В зале играла тихая, ненавязчивая музыка, пахло дорогим парфюмом и пряностями, доносившимися с кухни.

Лизавета была прекрасна. Простое черное платье идеально подчеркивало ее фигуру, а волосы были уложены в элегантную прическу, и сделан легкий макияж.

Мы говорили обо всем и ни о чем. О ее предстоящем переезде в Зеленоград, о моих рабочих буднях, о дуэли, которую она наблюдала со смешанным чувством ужаса и гордости. Я рассказывал ей забавные случаи из студенческой практики. Она смеялась, и ее смех был легким и искренним. В какой-то момент, когда наши руки случайно соприкоснулись на столе, я почувствовал знакомый разряд, пробежавший по коже.

После ужина, когда официант принес счет, она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

– Может… не поедем к тебе домой? Не хочу никого смущать, – сказала она тихо. – Здесь неплохие номера.

Я не стал спорить.

Номер был просторным и безликим, как все гостиничные номера. Но едва за нами закрылась дверь, эта безликость исчезла, уступив место чему-то иному. Она повернулась ко мне, ее глаза в полумраке казались темными и глубокими. Ее пальцы легко коснулись моей щеки, затем скользнули вниз, по шее, к пуговицам рубашки.