Текст книги ""Фантастика 2026-173". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Алексей Федотов

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Елена Крыжановская,Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 341 страниц)

Глава 8

– Не помешаю? – голос Корнея, лишенный обычной инквизиторской стали, прозвучал так, словно ему было неловко вклиниваться в нашу компанию.

Он стоял у нашего стола, чуть ссутулив плечи, в простом свитере грубой вязки, и в нем не было ничего от того грозного Мастера Инквизиции, который мог одним взглядом заставить человека исповедаться во всех грехах, начиная с кражи яблок в соседском саду в пятилетнем возрасте. Сейчас это был просто уставший мужчина с тяжестью всего мира в глазах, заглянувший на огонек к старому приятелю.

Алиса и Лидия посмотрели на него, и я увидел, как исчезает последняя тень настороженности. Они привыкли. Привыкли к этому абсурду, к гремучей смеси из коронеров, инквизиторов, проклятий и офисной рутины. Корней стал неотъемлемой частью пейзажа, странным, но уже знакомым элементом их новой реальности. В их взглядах читалось нечто вроде спокойного гостеприимства.

– Садись, – сказал я, протягивая руку и подтаскивая тяжелый дубовый стул от соседнего столика. Он со скрипом проехался по дощатому полу. – Это Мастер Корнелиус, Святая Инквизиция, – представил я его Игорю, Андрею и Лизе, которые замерли с кусками баранины на вилках.

Их реакция была бесценной. Глаза Игоря и Андрея распахнулись до размеров блюдец, а рты слегка приоткрылись в немом изумлении. Они смотрели на Корнея так, словно в таверну вошел сам Император, да еще и в компании ручного дракона. Лизавета хоть и сохраняла больше самообладания, тоже не смогла скрыть удивления – ее идеально очерченные брови взлетели вверх.

Корней, видя произведенный эффект, усмехнулся и, тяжело опустившись на стул, поднял руки в примирительном жесте, словно сдавался в плен.

– Прошу., просто Корней. Я не на работе.

Торбин, который как раз подошел с новой порцией пенного, тут же поставил перед Корнеем большую глиняную кружку.

– Мастеру за счет заведения, – прогудел он, подмигнув. – За то, что бережете наш покой.

– Ох, если бы мы его еще и сберечь могли… – вздохнул Корней, но кружку принял с благодарностью.

И лед тронулся. Напряжение, повисшее над столом, рассеялось как утренний туман над морем. Разговор полился сам собой – легкий, непринужденный, согретый теплом камина и запахом жареного мяса.

Игорь, осмелев после второй кружки, начал травить байки из своей недолгой, но, по его словам, бурной практики, рассказывая, как однажды на вызове перепутал покойника с его пьяным братом-близнецом, который просто уснул рядом. Андрей поддакивал и хохотал, Лизавета вставляла едкие, но остроумные комментарии, а Корней, отставив в сторону свою инквизиторскую серьезность, слушал, улыбался и рассказывал в ответ забавные случаи из своей аколитской юности.

В углу седой, изможденный жизнью лабух, казалось, играл только для нас. Его пальцы, привыкшие к тяжелому труду, легко порхали по пожелтевшим клавишам старого рояля, извлекая из него то задорную мелодию портовой польки, то грустный, тягучий мотив старой баллады о любви моряка и русалки. Его музыка смешивалась с гулом голосов, звоном кружек, треском поленьев в очаге.

За соседним столом компания бородатых матросов, уже изрядно набравшись, снова затянула свою любимую похабную песню. Они горланили ее без всякого стеснения, отбивая такт кружками по столу, и их грубые, но полные жизни голоса, казалось, сотрясали сами стены таверны. Но сегодня это не раздражало. Наоборот, это было частью общей атмосферы – живой, настоящей, пропитанной солью, потом и простой человеческой радостью.

Я сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за этой картиной. За тем, как Алиса, забыв о своей роли «инженера», со смехом спорит с Игорем о преимуществах эля перед пивом. За тем, как Лидия, отставив в сторону свою аристократическую сдержанность, с неподдельным интересом слушает рассказ Корнея о каком-то древнем артефакте, найденном в подвалах старого монастыря. За тем, как Лизавета, перестав язвить, просто улыбается, глядя на всю эту компанию.

В этот момент мы были просто людьми, собравшимися вместе после тяжелого дня.

Я поднял свою кружку, дождавшись, пока взгляды всех сойдутся на мне.

– За нас, – сказал я просто. – И за то, чтобы таких вечеров было больше.

– За нас! – хором отозвались они, и звон кружек снова утонул в музыке и смехе.

* * *

Среди общего гула и веселья, царивших в таверне, был один человек, которому было не до смеха. Он сидел в самом дальнем, темном углу, за столиком, который едва освещался. Его звали Косой, и это прозвище он получил не из-за дефекта зрения, а за привычку смотреть на мир сбоку, исподлобья. И сейчас его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к столу, за которым веселилась компания Громова.

Он молча цедил из кружки дешевое пиво, и в его мутных глазах плескалась застарелая, вязкая злоба. Он видел все: как к их столу подошел этот важный хлыщ в свитере, которого все почему-то называли «Мастером». Как они смеялись, чокались, как Громов, этот аристократический выродок, сидел во главе стола словно король на пиру. И при каждом взрыве смеха за тем столом кулаки Косого сжимались сами собой.

В его памяти до сих пор, словно заноза, сидела та драка неделю назад. Они также сидели, пили, горланили песни. А потом Колян, душа компании, просто решил приударить за красивой бабой. Ну, бывает. Кому-то повезет, кому-то нет. Но чтобы вот так…

Косой помнил, как Громов подошел, высокий, спокойный, глядя на них сверху вниз, словно на тараканов. Помнил его тихий, ледяной голос, от которого по спине пробегал неприятный холодок. А потом крик Коляна. Не просто крик боли. Это был вопль человека, которому вывернули душу наизнанку. И этот звук до сих пор стоял у Косого в ушах.

Он видел, как его друг, здоровенный мужик, способный одним ударом уложить быка, корчился на полу, баюкая свою искалеченную руку. Он видел страх в глазах остальных парней, когда этот ублюдок Громов выхватил свой пистолет. А потом выстрел. Паника. И позорное бегство под дулом ружья этого бородатого карлика.

Коляну тогда повезло. Рука оказалась не сломана. Врач в портовом медпункте, пощупав распухшее запястье, только развел руками – мол, сильное растяжение, помажь мазью, само пройдет. Но Колян с тех пор ходил сам не свой. Молчал, хмурился и постоянно потирал руку, словно боль никуда не ушла. А главное – ушла его былая удаль. В его глазах словно поселился страх.

И теперь этот Громов сидел здесь, в нескольких метрах, и наслаждался жизнью. Пил, ел, смеялся в окружении своих дружков и баб. А Колян… Колян до сих пор вздрагивал по ночам.

Справедливость требовала отмщения. Эта простая, как удар кулаком, мысль зрела в голове Косого всю неделю. И вот сегодня, увидев Громова снова в этой же таверне, он понял – час настал.

Он залпом допил остатки пива, поставил пустую кружку на стол и, стараясь двигаться не привлекая внимания, поднялся. Проскользнув мимо шумных компаний к задней двери, он вышел на заплеванный двор. Прохладный вечерний воздух немного остудил горячую голову. Он достал из кармана старый, потертый телефон и набрал номер.

– Да, – раздался в трубке знакомый хриплый голос.

– Помнишь того козла, что Коляна избил?

– Ну.

– Он снова тут.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Косой слышал лишь помехи и далекий шум портовой жизни на том конце.

– И чо ты предлагаешь? – наконец спросил голос. В нем не было ни энтузиазма, ни злости. Только усталость.

– Наказать урода, – прошипел Косой, оглядываясь на тускло освещенную дверь таверны. – Подтяни парней. На обратном пути его и отмудохаем.

Снова тишина. Долгая, напряженная.

– Ты совсем с дуба рухнул? – в голосе собеседника послышалось раздражение. – Он коронер. Представитель власти, чтоб его. За такое можно и на каторгу загреметь.

– И чо? – не сдавался Косой. – А мы завтра вечером из Феодосии отбываем. Наше судно уходит в рейс на Дальний Восток на полгода минимум. Хер нас кто найдет. Мы его просто поучим немного, чтоб не зарывался. Руку-ногу сломаем, рожу начистим. Чтоб знал, как с простыми моряками связываться.

Он замолчал, давая своим словам впитаться в сознание собеседника. Месть – блюдо, которое подают холодным. Но иногда его нужно подавать горячим, пока обида еще свежа.

– Давай, не ссы в компот раньше времени, там кок ноги моет, – добавил Косой, используя старую матросскую поговорку. – Это дело чести. За Коляна. И Коляна возьми. Пусть сам посмотрит. А лучше пусть сам первый ему и врежет. Жду вас в той же таверне через полчаса.

Он не стал дожидаться ответа. Нажал на отбой, сунул телефон обратно в карман. Решение было принято. Он почувствовал, как по телу разливается горячая, пьянящая волна предвкушения.

Развернувшись, он зашел обратно в помещение. Никто не заметил его недолгого отсутствия. Шум и гам стояли прежние. Он вернулся за свой столик, где его ждали еще двое – такие же угрюмые и молчаливые, как и он сам.

– Ну что? – спросил один из них.

– Скоро будут, – ответил Косой. На его губах впервые за вечер появилась кривая, хищная усмешка. – Все будут. И Колян тоже.

Он наклонился к ним и тихим, полным яда шепотом, начал излагать свой простой план. Подкараулить Громова на выходе. Дождаться, пока он отойдет от таверны на достаточное расстояние, в темный переулок. А потом… потом устроить ему настоящий суд Линча. Чтобы он запомнил этот вечер на всю свою оставшуюся аристократическую жизнь. Если, конечно, она у него после этого останется.

* * *

Вечер, согретый элем и теплом камина, плавно перетекал в ночь. Мы сидели, смеялись, травили байки. Даже Лидия оттаяла, ее аристократическая сдержанность дала трещину, пропустив наружу живую, остроумную женщину.

Я ни капли не сомневался, что она очень интересная и чудесная собеседница, но ее излишний аристократизм и снобизм иногда раздражал куда сильнее, чем ледяная ненависть, с которой я столкнулся изначально.

– Пойду покурю, – сказал Корней, поднимаясь из-за стола. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос.

Я кивнул. Мне и самому хотелось проветриться, сбросить остатки хмеля.

– Мы отойдем ненадолго. Скоро вернемся, – бросил я через плечо, ловя на себе встревоженные взгляды девушек. – Тут всего метров двадцать до заднего двора, – добавил я, чтобы их успокоить.

Мы вышли в ночь. Задний двор таверны был не лучше чем любой другой. Горы пустых ящиков, вонь от мусорных баков и липкая грязь под ногами. Мы прошли его насквозь и вышли к самому краю участка, который обрывался прямо к воде.

Внизу, в темноте, тяжело дышало море. Волны с тихим, вкрадчивым шелестом накатывали на камни, а потом с шипением отступали. В воздухе пахло солью, йодом и водорослями – терпкий запах, который прочищал легкие и мысли. Корней прикурил, и огонек сигареты на мгновение выхватил из мрака его усталое, сосредоточенное лицо.

– Ноль, – сказал он, выпустив в ночную тьму облако дыма. – Абсолютный ноль. Мы обыскали весь тот лес. Каждый куст, каждый овраг. Ничего. Ни одной зацепки кроме того, что мы уже нашли. Словно они просто испарились.

Он замолчал, глядя на темную, беспокойную воду.

– Но больше всего меня злит не это, – продолжил он, и в его голосе зазвенел металл. – Меня злит, что они сделали это у меня под носом. Под самым имением. Это не просто наглость, Виктор. Это вызов. Плевок в лицо всей Инквизиции.

– Они покажутся снова, – сказал я, глядя на далекие огни кораблей на рейде. – Они сами вышли на меня. Это была проверка, проба сил. Они хотели понять, с кем имеют дело. И теперь, когда они знают, что я не с ними, они сделают следующий ход. Главное – терпение.

– Вот это меня и напрягает… – начал было Корней, но тут же осекся. Он напрягся, его взгляд метнулся мне за спину, в сторону задней двери таверны. – Вы еще кто такие? Че уставились?

Я медленно обернулся.

Из проема двери один за другим вываливались матросы. Их было много. Десять, может, больше. Двое, самые крупные, встали, перекрывая путь к отступлению. Остальные, рассыпавшись полукольцом, медленно, с хищной грацией подвыпивших шакалов, начали нас окружать. Лунный свет, пробившийся сквозь тучи, блеснул на их небритых, озлобленных лицах.

– А ты че вякаешь, когда тебя не спрашивают? – прохрипел один из них.

Взгляд Корнея мгновенно стал ледяным. Вся его расслабленность испарилась, сменившись яростью человека, который не привык, что какая-то подзаборная шушара позволяет себе так с ним «базарить».

А вот я их узнал.

Память услужливо подкинула картинки недельной давности. Вот этот здоровяк,, который корчился у меня под ногами, предварительно пытаясь задушить. А вот тот, с щербатой гнилой улыбкой, который замахивался на меня бутылкой или «розочкой» от бутылки. Уже не помню. Но это были его дружки.

И они явно пришли мстить.

– Ясно, – сказал я, и в этом слове не было ни страха, ни удивления. Только трезвое понимание того, что вечер перестал быть томным.

Один из матросов, тот самый, с щербатой улыбкой, осклабился.

– Вот ты и допрыгался, дядя.

– Вы че, шпана, – в голосе Корнея зазвенела сталь. Он выпрямился, и в его фигуре снова появилась та властность, которая заставляла людей вжимать головы в плечи. – Далеко на север захотели? Я Мастер Инквизиции. Совсем страх потеряли⁈

Матросы на мгновение замерли. Слово «Инквизиция» подействовало как ушат холодной воды, но лишь на мгновение. Самый горячий из них шагнул вперед, его глаза горели пьяной безумной яростью.

– Да пох нам! Гаси их!

И они ринулись на нас.

Драка была некрасивой. Грязной, как этот задний двор. Это была не дуэль на рапирах, а жестокая, примитивная свалка, где решала не техника, а сила, скорость и звериный инстинкт выживания.

Но мы с Корнеем работали на удивление слаженно. Словно два волка, спина к спине отбивающиеся от стаи шакалов. Он двигался быстро, его удары были короткими, точными, нацеленными в уязвимые точки – кадык, солнечное сплетение, колени. Я же, используя свой рост и размах рук, действовал как мельница. Мощные, размашистые удары, блоки, толчки. Плюс к тому же добавилась сноровка и выносливость, которая появились у меня благодаря занятиям с Рихтеровичем.

Один из них попытался обойти меня сбоку. Я, не раздумывая, врезал ему локтем в челюсть. Хруст. Он мешком осел на землю. Второй кинулся на Корнея с ножом. Инквизитор, увернувшись, перехватил его руку и с хрустом вывернул запястье. Нож со звоном упал на землю.

Но их было слишком много. Они лезли со всех сторон, как тараканы. Пьяные, разъяренные, не чувствующие боли.

В какой-то момент я понял – так мы долго не продержимся. Нас просто задавят массой.

И я решился.

«Взгляд».

Мир смазался. Я видел не их тела, а их души. Грязные, мутные, багровые сгустки энергии, искаженные алкоголем и ненавистью. Я ударил первого, кто оказался рядом. Не кулаком. Психеей. Сконцентрировав всю свою волю в одной точке, я ткнул в его энергетический центр.

Он взвыл, как подрезанный кабан, и рухнул на колени, хватаясь за живот. Его дружки опешили. А я, пользуясь их замешательством, ударил второго. Потом третьего.

Каждое прикосновение отнимало силы, во рту стоял привкус железа. Но эффект был ошеломляющим. Они падали, корчились от непонятной, выворачивающей нутро боли. Но, к моему ужасу, через несколько секунд, ведомые пьяной яростью, снова поднимались.

Их было слишком много. Я отвлекся на очередного, который лез на меня сбоку, и в этот момент краем глаза увидел, как в свете луны блеснула сталь. Она летела не ко мне. Она неслась к Корнею.

Я не успел крикнуть. Не успел среагировать.

Нож вошел Корнею в бок чуть ниже ребер. Тихо, почти беззвучно.

– Ты че наделал, тварь⁈ – голос Корнея был ледяным. Он все еще держал за горло одного из ублюдков, но его взгляд был прикован к рукояти, торчащей из его свитера. Свитер на глазах начал темнеть, пропитываясь кровью.

Я бросился на выручку. Короткий, точный удар в висок отправил ублюдка с ножом в нокаут. Его дружки, увидев кровь, осознав, что дело приняло совсем другой, «мокрый» оборот, которого они явно не планировали, дрогнули. Подхватив своего отключившегося товарища, они, спотыкаясь и толкая друг друга, бросились к выходу из таверны и растворились в ночи.

Корней осел на землю, прижимая руку к ране. Кровь текла сквозь пальцы густыми, темными струями.

Я рухнул рядом с ним на колени. Быстро, профессионально оценил ситуацию. Район печени. Крупные сосуды. Кровопотеря массивная. До больницы он не дотянет.

Глава 9

– Держись, – сказал я, хотя понимал, что слова здесь бессильны.

Я прижал его рану своей рукой, пытаясь остановить кровь, но она продолжала сочиться. Я чувствовал, как слабеет его пульс. Его лицо стало серым, дыхание – поверхностным.

И тогда я снова «включил» зрение.

Психея Корнея, еще недавно бывшая стальной и ровной, теперь трепетала, как пламя свечи на ветру. Ее свет тускнел. А в районе раны, там, где сталь разорвала плоть, зияла черная, рваная дыра, из которой, словно вода из пробитой трубы, утекала его жизненная энергия.

Такое я видел впервые. Чтобы жизненная энергия не метафорически, а буквально вытекала из человека, как и та же кровь.

Я чувствовал, как во рту снова появляется вкус железа, как голова начинает кружиться от истощения, н. Но я не мог позволить ему умереть.

Рука сама потянулась к его телу. Не физическая, а та самая, которой минуту назад я наносил увечья врагам. Я попытался сделать то, чего не делал никогда. Не рвать, не сжимать. А… штопать. Сшивать разорванные нити его психеи, залатать эту черную дыру своей собственной энергией.

Я начал стягивать края этой энергетической раны. Это было похоже на попытку сшить воду голыми руками. Нити его души ускользали и отказывались подчиняться. Я тянул их, сплетал, пытаясь создать хотя бы подобие шва, временную заплатку на пробитом сосуде его жизни.

Плата пришла мгновенно. Не боль в висках, не тошнота. Что-то гораздо хуже. Я почувствовал, как его боль, его страх, его угасающее сознание хлынули в меня, смешиваясь с моими собственными ощущениями. Мир сузился до одной точки. Я перестал слышать шум моря, чувствовать холодный дождь, видеть что-либо, кроме этой пульсирующей тьмы и моих собственных рук, тонущих в ней.

Голова гудела, как растревоженный улей. Во рту стоял густой, почти осязаемый привкус ржавого железа. Я чувствовал, как моя собственная энергия утекает, переливаясь в него как кровь от донора к реципиенту. Я латал его, используя себя как материал.

Я «выключил» зрение, продолжая поддерживать Корнея своей психеей. Физический мир вернулся, но какой-то приглушенный, словно я смотрел на него через толщу воды. Корней смотрел на меня, его глаза, еще недавно полные ярости, теперь были затуманены болью. Он вцепился в мою руку, державшую его рану, с силой утопающего.

– Хорошо пива попили, а? Кха! – он закашлялся, и на его губах выступила кровь. Не из-за раны. Скорее всего прикусил щеку или язык в пылу драки. Эта отстраненная, почти неуместная врачебная мысль промелькнула в голове как запоздалый рефлекс.

– Держись, дружище, – сказал я. Мой голос звучал спокойно, и я сам удивился этому спокойствию.

– Вот же жизнь, а… – он криво усмехнулся. – Помереть на задворках сраной портовой таверны. Не такого конца я ожидал.

– Я говорю: держись. Я тебя не брошу.

Он опустил взгляд, его брови нахмурились. Он явно ощущал что-то странное в том месте, где я держал руки. Он сощурился, пытаясь сфокусировать слабеющий взгляд на моем лице.

– Громов…

– Да?

– Ты что, мать твою, что-то узна…

Он выдохнул и умолк. Голова его безвольно откинулась набок. Я на мгновение замер, почувствовав, как ледяные пальцы испуга сжимают мое собственное сердце. Неужели?..

Я приложил пальцы к его сонной артерии. Пульс. Слабый, нитевидный, но он был. Просто потерял сознание от болевого шока и потери крови.

В этот момент тишину заднего двора разорвал топот и крики. Дверь таверны распахнулась, чуть не слетев с петель, и из нее, словно прорвавшаяся плотина, хлынула вся наша компания.

Лидия, Алиса, Торбин, Игорь, Андрей, Лизавета. Они галопом неслись к нам, их лица были искажены ужасом и непониманием.

Начался гвалт.

– Что случилось⁈

– Господи, Мастер Корнелиус!

– Кто это сделал⁈

– Он жив⁈

Вопросы сыпались со всех сторон, смешиваясь в один панический, бессвязный хор.

– Скорую! – рявкнул я, перекрывая их голоса. Мой голос сорвался на хрип. – Живо! Звоните!

Я снова «включил» зрение, игнорируя вспышку боли в голове. Дыра в его психее… она стала меньше. Не такая рваная. Кровотечение… нет, не кровотечение. Утечка энергии. Она замедлилась. Моя импровизированная заплатка держалась. Шанс был, черт побери. Точно был.

Кто-то уже набирал номер. Я слышал, как дрожащий голос Лизаветы выкрикивает в трубку адрес, описывает ситуацию. Я же, продолжая удерживать магическую связь, делал то, что должен был делать как врач. Я аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, осмотрел рану. Нож вошел глубоко, повредив, скорее всего, не только печень, но и крупные сосуды. Я оторвал от своей рубашки кусок ткани и, свернув его в тугой валик, прижал к ране, создавая давящую повязку.

Минуты тянулись как часы. Я чувствовал, как слабею. Каждая секунда, которую я поддерживал его жизнь, отнимала частичку моей собственной. Голова кружилась, мир плыл перед глазами.

Наконец, издалека донесся пронзительный вой сирены, а крыши домов за таверной осветили синие всполохи. Он становился все громче, и этот звук был самой прекрасной музыкой, которую я когда-либо слышал за последнее время.

По звукам и синему мерцанию стало ясно, что к таверне подъехала машина скорой помощи. Через полминуты из распахнутой двери выскочили два фельдшера. Они работали быстро, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Капельница, кислородная маска, носилки. Через невероятно долгие, но спасительные три минуты Корнея загрузили в машину.

Прежде чем санитар захлопнул задние двери, женщина-фельдшер обернулась и цепким профессиональным взглядом окинула оставшихся. Ее взгляд остановился на мне. Я все еще сидел на грязной земле, прислонившись спиной к холодной стене таверны. Вид у меня, должно быть, был не лучше, чем у самого Корнея.

Бледный, с грязью на щеке и запекшейся кровью на костяшках. Фельдшер с глазами, которые, казалось, видели все на свете и давно перестали удивляться, подошла ко мне.

– С вами все в порядке? – ее голос был спокойным, лишенным всякого сочувствия. Это был голос профессионала, для которого чужая беда – просто работа. – Давайте я вас осмотрю.

Попытавшись встать, я хотел было отмахнуться, сказать, что все в норме, но тело предательски качнулось. Две пары рук – сильные, мозолистые Торбина, и более тонкие, но крепкие Лидии – тут же подхватили меня, не дав снова познакомиться с мокрой землей.

– Осмотрите, – вместо меня ответил Торбин, и в его басе прозвучала неприкрытая тревога.

Фельдшер кивнула и присела передо мной на корточки. От нее пахло тем самым запахом стерильности, который ощущаешь в любой больнице. Этот запах, знакомый мне до тошноты из прошлой жизни, сейчас был почти успокаивающим.

Она достала из своего саквояжа маленький фонарик и посветила мне в глаза. Яркий луч ударил по сетчатке, заставив зрачки болезненно сжаться.

Реакция зрачков на свет сохранена, вялая. Вероятно, расширены. Стресс, адреналин. Классика.

Мысль пролетела сама собой в голове.

Ее прохладные, уверенные пальцы легли мне на запястье, нащупывая пульс.

Тахикардия, без сомнения. Нитевидный? Возможно. Организм компенсирует резкую потерю… чего? Не крови. Энергии. Забавный диагноз, который не смог бы диагностировать ни один человек в моем мире. У моего состояния нет кода по МКБ-10. Его просто не существует.

– Голова кружится? Тошнота? – задавала она стандартные вопросы, продолжая осмотр, прощупывая мой череп на предмет гематом, осматривая ссадины на руках.

– Немного, – ответил я хрипло. – Сейчас уже лучше.

Она закончила осмотр так же быстро, как и начала. Поднялась, убирая фонарик обратно в саквояж.

– Причин для экстренной госпитализации я не вижу, – вынесла она вердикт, обращаясь скорее к моим взволнованным спутникам, чем ко мне. – Пара ссадин, ушибы мягких тканей. Возможно, легкое сотрясение мозга. Классическая картина после драки. Но если хотите, – она снова посмотрела на меня, – мы можем вас забрать для наблюдения. Прокапаем, сделаем снимок головы. Хуже не будет.

Я видел, как загорелись глаза у Лизаветы. Она уже открыла рот, чтобы настоять на моей госпитализации.

– Нет, спасибо, – я покачал головой, и это простое движение отозвалось тупой болью в висках. – Я в порядке. Просто перенервничал и пропустил пару ударов. Дома отлежусь.

– Да какой отлежишься! – не выдержала Алиса.

– Я врач, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос, к счастью, звучал достаточно твердо. – Я знаю свое состояние. Ничего критичного. Мне просто нужен отдых.

Она хотела возразить, но Лидия мягко положила ей руку на плечо, останавливая.

– Он сам лучше знает, – тихо сказала она.

Фельдшер пожала плечами. Ей было все равно. Отказался – значит отказался. Ее работа – предложить. А спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих.

– Как скажете, – бросила она. – Если станет хуже – вызывайте снова.

Она развернулась и запрыгнула в машину скорой помощи.

И тут, как назло, мир обрушился на меня. Словно кто-то выдернул несущую стену из конструкции моего сознания.

Я видел, как захлопнулись двери скорой, как синие проблесковые маячки начали резать ночной мрак, бросая на мокрые стены таверны рваные блики. Слышал, как вой сирены, набирая мощь, уносится прочь, вглубь города. Но все это было словно в кино. В плохом, зернистом, немом кино, где я был не зрителем, а главным героем, у которого в глазах медленно выцветали краски.

Мир терял цвет. Сначала ушли яркие пятна – красный на куртке Торбина, рыжий в волосах Алисы. Потом потускнели более спокойные тона – серый камень под ногами, темное дерево стен. Все сливалось в одну монохромную, унылую картину.

Звуки тоже умирали. Пульсация крови в висках, встревоженные голоса вокруг – все это отступало, тонуло в нарастающем белом шуме, как в помехах старого радио. Я пытался уцепиться за них, за эти последние ниточки, связывающие меня с реальностью, но они ускользали.

Мой врачебный ум, даже на грани отключения, продолжал работать, холодно и отстраненно ставя диагноз собственному состоянию. Коллапс. Острая системная недостаточность. Не физиологическая, нет. Энергетическая. Гримуар был прав. Я опустошил свой резервуар. Батарейка разрядилась практически до нуля. А знаете, чего не любит ни одна батарейка? Глубокого разряда.

Я попытался сделать шаг, чтобы опереться на стену, но ноги, еще мгновение назад крепко державшие меня, превратились в вату. Они просто подогнулись, не выдержав веса тела. Мир накренился, как палуба тонущего корабля. Я видел, как земля, покрытая грязными лужами и следами от сапогов, в которых отражалось ночное небо, летит мне навстречу.

Темнота была вязкой, почти осязаемой. Она обволакивала, убаюкивала, обещала покой. Не было ни боли, ни страха, ни этого бесконечного груза чужих проблем. Только пустота. Теплая, безмятежная. На мгновение я позволил себе хотеть остаться здесь. Забыть про все – про Громова, про магию, про кровь на руках и привкус железа во рту. Просто спать.

Но покой был недолгим.

Сначала – далекий, приглушенный шум, похожий на гул в раковине, прижатой к уху. Потом – голоса. Они пробивались сквозь ватную пелену, настойчивые, как стук дятла.

«…дышит хоть?»

«…пульс есть, слабый…»

«…что с ним⁈»

Я пытался отогнать их, вернуться в спасительную тьму, но они не унимались. А потом резкий, ледяной удар.

Вода. Холодная, как из горной реки, она хлестнула по лицу, затекла в нос, в рот, заставив судорожно закашляться и вдохнуть. Легкие обожгло воздухом, и мир ворвался в сознание ослепляющей вспышкой.

Я открыл глаза.

Надо мной, в неровном свете фонаря, склонилось созвездие лиц. Испуганных, встревоженных, до боли знакомых. Лидия, ее аристократическая маска смыта тревогой, губы плотно сжаты. Алиса, ее глаза, обычно полные огня, сейчас были влажными от непролитых слез, на щеке грязный развод. Торбин. Суровое лицо дварфа выражало мрачную озабоченность. Лизавета, Игорь, Андрей. Все они были здесь, их лица, как на картине Рембрандта, выхвачены из мрака одним источником света.

– Живой! – выдохнула Алиса, и в ее голове послышалось такое неподдельное облегчение, что я невольно усмехнулся.

– А мы уж думали тебя следом увозить! – пробасил Торбин, и в его голосе, несмотря на грубость, звучала забота.

Я попытался сесть, но тело, словно налитое свинцом, отказалось подчиняться. Голова кружилась, а слабость была такой, что казалось, будто из меня выкачали не только кровь, но и сами кости.

– Лежи, – твердо сказала Лидия, положив прохладную ладонь мне на лоб. – Не дергайся.

Я снова откинулся на чьи-то колени. Кажется, Лизаветы. Она молча поправила мою голову, чтобы мне было удобнее.

– Что… что стряслось? – мой голос был хриплым, чужим, словно я не говорил несколько дней. И вопрос… он был лишним. Я задал его зря, потому что и сам прекрасно понимал, что случилось.

– Ты отключился, – объяснила Алиса, присаживаясь рядом на корточки. – Прямо сразу как скорая отъехала. Мы сначала подумали… ну…

Она не договорила, но я понял. Они подумали, что я умер. И, глядя на их бледные, испуганные лица, я осознал, что в этот момент они боялись не только за себя.

Я рассказал им. Коротко, сбиваясь, пропуская детали, но излагая суть. Про пьяных матросов, про засаду, про драку. Про нож. Про то, что Корней был на волосок от смерти. И про то, что я пытался зажимать его рану, без упоминания магии.

Они слушали, затаив дыхание. Шок на их лицах сменялся гневом, потом снова страхом.

– Ублюдки, – процедила Лизавета, и в ее голосе зазвенела сталь. – Просто животные.

– Нужно звонить в полицию! – воскликнул Игорь. – Мы их найдем! Посадим!

– Боюсь, что это бесполезно, – покачал я головой, и это движение отозвалось тупой болью в висках. – Это же моряки. Скорее всего утром их уже и след простынет. Я более, чем уверен, иначе бы они не решились на такое.

– Но… так нельзя! – возмутилась Алиса. – Они же чуть не убили человека! Даже двоих! Они должны быть наказаны!

Я посмотрел на нее. На эту вспыльчивую, прямолинейную девчонку с обостренным чувством справедливости. В ее мире все было просто: есть добро, есть зло. И зло должно быть наказано. Как же я ей завидовал в этот момент.

– Иногда, Алиса, – сказал я тихо, – правосудие не успевает. Или приходит не в той форме, в какой мы его ждем. Главное сейчас – Корней. Он жив.

Торбин, который все это время мрачно молчал, тяжело поднялся.

– Ладно, – прогудел он. – Хватит тут сырость разводить. Дело сделано, живые остались живы. Вам всем нужно по домам. Я вызову такси.