Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 16. Годовое испытание

Глава 16. Годовое испытание

Утром дом Кер обокрал сам себя, и академия ходила смотреть.

Разметку дорожки домов назначили ещё с вечера: от ворот к помосту, с утренней смены. Смена пришла, растянула шнур, послала за мерной тростью – и упёрлась в собственный ларь. Трость лежала в дальнем ларе, тёмного дерева, под шнуром и печатью, а печать дома снимают, когда дом даёт слово, и ни днём раньше: правило оглашал управляющий, при свидетелях, с удовольствием. Люди дома постояли над ларём. Сходили за управляющим. Управляющий пришёл, посмотрел на печать – свою, домовую, – и спорить с ней не стал.

Двор пережил это горе стойко.

– Сам от себя запер, – уважительно говорили у колодца. – Собственную трость. Собственной печатью.

– Богатый дом. Может себе позволить.

К завтраку на доске объявлений висел свежий лист: разметка и прочие шаги обряда пройдут «по обычаю дома и в срок, назначенный домом». Слова «заминка» в листе не встречалось. Сроков, если честно, тоже.

– Выходит, третий день теперь другой, – разобрали в толпе у доски.

– А тот, что был?

– А того не было.

Айра выслушала это на ходу, краем уха, с лицом человека, которому всё равно. Лицо почти не врало: заминка её не занимала. Заминку она знала лично.

У неё с рассвета шло своё дело. Список поручений комитета делал законным шаг в любую сторону гостевого крыла, и она ходила этим шагом всё утро – носила, сверяла, уточняла, – а глаза всё это время были заняты другим. Вчерашняя пустота не шла у неё из головы. При фонарях её было не взять – ладно. Посмотрим при свете.

Она смотрела въедливо – всё утро, в упор и искоса. Люди дома Кер таскали скамьи, катали бочки, носили тюки к кладовой – и на каждом хоть что-нибудь, да находилось. У одного тлела у пояса казённая заверка. У другого болтался под воротом оберег на засаленном шнурке. Третий просто был – тёплый, живой: пройди вплотную, и от него греет, а этого не подделаешь. Она прошла вдоль этого хозяйства, как проходят вдоль прилавка – без спешки и без жадности, – и к концу утра расклад был прост: дыры нет. Все на месте, все люди, всё честно.

Мимо, к гостевому крылу, прошёл с вязанкой истопник – Сарн, из приезжих. Поздоровался со всеми разом, ему вразнобой ответили. У поленницы бранились из-за колуна. Обычное утро большого двора.

Ночью – есть. Днём – нет. Прячется? Уходит спать? Или у ночи глаза просто лучше моих?

Ни одна из догадок ей не нравилась, а других не было. Зато была очередь – и на неё стоило посмотреть лично.

Слух, оброненный ею вчера у жестянки, за ночь окреп, оброс знатоками и вышел на службу. У ворот, в стороне от проезда, стояли люди с бумажками. Пахло тёплой пылью, конюшней и чужими пирожками – весна работала даже там, где камень молчал. Очередь была невелика, но устроена правильно: с запасом терпения, с обменом мнений, с бывалыми у головы. Жестянка перебралась сюда же – на «чья рифма возьмёт» ставили охотнее, чем на сроки.

Камень слушал.

Каждого. Вежливо. До конца. Доброхот подходил, откашливался и предлагал стражу рифму – кто шёпотом, кто с выражением, один явился с листом, в обе стороны исписанным. Страж выслушивал, громыхал в ответ коротко и учтиво – и заводил поиск заново. С самого начала. Очередь от этого не убывала – прибывала: каждое «заново» у ворот встречали как знак, что дело живое и помощь дошла куда надо.

Спорили о методе. Одни стояли за точную рифму, другие налегали на чувство. Знаток из возчиков стоял за дорогу:

– Ему про дорогу надо. Триста лет при воротах – у кого хочешь накипит.

– Про дорогу ему всякий возчик сложит. Ему про любовь надо, у него свадьба.

– У него не свадьба. У него служба.

– Принял! – передавали от головы в хвост. – Принял и начал сначала. Значит, обдумывает.

Помогали искренне. В том и была беда: предъявить этой очереди было нечего. Люди желали свадьбе строфы и несли рифмы, а дом Кер стоял поодаль – двое в тёмно-зелёном – и смотрел на народную помощь глазами людей, которым запрещено разгонять доброжелателей.

На приступке у ворот лежал пирожок – кто-то оставил стражу, «за старание».

А во главе очереди стояла Тай.

– Я быстро, – предупредила она вместо приветствия. – У меня рифма. Она про еду, но я её переделала. Теперь она про любовь и еду.

– У тебя сегодня годовое.

– Поэтому и быстро. Слушай… нет, тебе нельзя. Ты потом ему перескажешь, и выйдет, что подсказали двое, а честь одна.

Айра открыла рот. Закрыла. Отговаривать значило объяснять, объяснять значило рассказать, откуда взялся слух, – вслух, у ворот, при жестянке.

– Рифма хорошая, – сдалась она. – Побереги её для дела.

– Это и есть дело. Всё, моя очередь!

Тай шагнула к воротам, встала как на смотру, набрала воздуху и выдала – громко, с чувством, на всю очередь:

– Любовь – она как пирожок: пока горячий – ешь, дружок!

«Дружок» – это она камню. Кто-то в хвосте уронил бумажку. Про любовь и еду, как обещала. Поровну.

Камень выслушал. Помолчал – глубоко, по-каменному, так, что у всех в хвосте сделались одинаковые лица. Потом проскрипел что-то благодарное, короче обычного.

И завёл поиск заново.

– Во-от, – протянули в очереди с уважением. – С самого начала пошёл. Проняло.

Тай вернулась довольная, как после сытного обеда.

– Слышала? Меня он благодарил дольше всех.

– Короче всех.

– Значит, глубже.

Пирожка на приступке, когда они отходили, уже не было. Страж был каменный, есть ему было нечем. Чудо у ворот записали за ним. Айра записала за котом.

На обратном пути Тай потребовала завернуть к доске – «проверить одну вещь». Лист о годовом висел с утра, и читала его вся академия: годовое – это когда весь год учёбы спрашивают разом, в один день. Сдал – увидишь второй курс. Про тех, кто не сдал, здесь рассказывали шёпотом и после ужина.

Вещью, впрочем, была расстановка – мелкой строкой в самом низу.

Тай прочла её сверху донизу и просияла так, что рядом потеплело.

– Опять двоих поставили. – Она разгладила лист на доске, как гладят по голове. – Традиция. Про меня уже можно писать отдельный устав.

Пункт первый: Тай стоит двоих. Других пунктов пока не понадобилось.

К полудню плац обрёл вид, которого не знал с осени: зрители в три ряда по кромке, скамьи для гостей, стол под навесом – за ним Альена Кер с пером, папки по левую руку, люди дома за спиной. Камень уже отдавал первое тепло, пахло нагретой пылью. Испытания шли распоряжением Совета, приёмку вёл попечительский дом, а экзамен вёл Брек. Его стол стоял отдельно от навеса: некрашеный, пустой, с одной ведомостью, – и по этому столу было ясно, чей тут плац.

Младшие из зрителей дозубривали своё – шёпотом и поглядывая в небо. Вслух в академии этой весной не зубрил уже никто.

Айра встала в середине толпы, между своими, – оттуда одинаково далеко до любого начальства.

Годовое Клинка началось не с людей – с носильщиков.

Из-за оружейной, кряхтя и командуя друг другом, старшие выволокли на плац болвана: каменного, в полтора человеческих роста, с руками как коромысла и без единой мысли на том месте, где у людей лицо. Несли на горбу, вподхват, с остановками. Следом выволокли второго, такого же. Второго несли дольше и ругались тише – берегли дыхание.

– Болваны, – определили в толпе со знанием дела. – Учебные. Мы их в том году сами таскали.

Брек дождался, пока обоих поставят посреди плаца, обошёл, как принимают работу, и повернулся к гостевым скамьям.

– Мастер Эйн. Будьте любезны.

Лектор Эйн, как выяснилось, всё это время дремал на краю гостевой скамьи, в тени навеса, и до этой минуты его никто не замечал. Он открыл глаза, отозвался «а, да» и пошёл к болванам, на ходу засучивая рукава – по локоть, как засучивают перед стиркой.

А потом позвал.

Столько нитей разом на этом плацу не видел никто и никогда. Они пошли из-под его ладоней десятками – светлые, цвета старого золота, – и он их не тянул и не строил: он ими стелил, как стелют скатерть, небрежно и без единой складки. Плетение легло на обоих болванов светящейся сетью, помедлило – и ушло в камень, как вода в песок. Мгновение не происходило ничего.

Потом оба болвана вдохнули. Каменная грудь повернулась, как жёрнов, руки поднялись, нашли равновесие – и два истукана встали на плацу легко, как борцы на ярмарке.

Рты открылись по всему плацу – у зрителей, у сдающих, у людей дома. Перо за попечительским столом за весь показ не шевельнулось ни разу.

– Наш, – с тихим достоинством произнёс у кромки кто-то в сером.

Лектор Эйн опустил рукава.

– До вечера хватит, – мягко сообщил он Бреку, возвращаясь на скамью. – Если что – будите.

И задремал обратно.

Вот тебе и «про башню».

– Правила слушаем один раз.

Брек прошёл перед строем и носком сапога провёл по пыли черту – короткую, шага на три.

– Отсюда – туда. Своими ногами, за черту.

– А обойти? – спросили из строя с надеждой.

Брек, не оборачиваясь, повёл сапогом дальше – до стены оружейной. Вернулся тем же следом и довёл черту в другую сторону, до конюшенной стены. Плац оказался разрезан надвое, и обсуждать стало нечего.

– Обойти, – согласился он, – можно. Если сил хватит.

Он вернулся к середине.

– Болван будет вас бить. В полную силу, пока вы на этой стороне черты. Он камень: не устанет, не пожалеет, не передумает и жалеть себя вам не позволит. Бейте в ответ, валите, жгите, ныряйте под руки – как сумеете.

– А если он мне что-нибудь сломает? – деловито спросил парень из первого ряда.

– Срастётся. – Брек качнул головой в сторону кромки, где помощник лекаря уже прислонил к стене носилки. – Лекарская предупреждена. Койки держат.

– Сколько?

– Пять.

Строй пересчитал койки, потом себя – и остался пропорцией недоволен.

– Собьёт – вставай. Прижмёт – выкручивайся. – Брек выговорил это так же буднично, как говорят «поверни ключ». – Как проходить – ваше дело. Плетением, ногами, головой. Годится всё, чему вас учили в этом году. На то оно и годовое.

– А чему не учили? – подал голос кто-то из задних.

– Тем более годится.

Задние оживились: у них немедленно появились планы.

– Нить зовёте свою – но рраг вас всех задери, если всю кровь на неё изведёте. – Голос у Брека не переменился, а плац отчего-то притих.

Он оглядел строй.

– Кто не пройдёт – беда небольшая. Будет тренироваться со мной. Лично. Каждый день. Пока не пройдёт пересдачу.

«Лично» прокатилось по рядам и осело. Слово вышло страшнее обоих болванов.

– И последнее. – Брек уже отворачивался к столу. – Кто додумается умереть – будет отчислен.

– Посмертно? – уточнил всё тот же парень из первого ряда.

– Посмертно, – подтвердил Брек. – Начали.

Первого по списку не оказалось на месте. Брек прочёл имя дважды, а на третий раз из-за поленниц, кружным путём, явился запыхавшийся Клинок – в щепе с головы до плеч. Судя по всему, он шёл огородами, а последний кусок дороги пересидел в дровянике.

– Щепку сдай. – Брек не поднял головы от листа. – И к черте.

Понятно было без объяснений: парень крался в обход, чтобы не встретить серых. Примета «встретишь Архив до экзамена – не сдашь» жила своей жизнью и чувствовала себя лучше всех участников испытаний.

А Архив стоял тут же.

Трое архивистов держались у самой кромки – в ряд, с достоинством людей, которым нечего стыдиться. Их обходили дугой, и дуга выходила заметная, обидная. Они на неё не отвечали. Та самая тройка. Та самая.

– Мимо нас прошли, и все сдали, – вполголоса диктовал щуплый своим. – Наука опровергнута.

– Дорабатывается, – мрачно поправлял крепкий, с плечами мясника. – Скажут: прошли не вплотную.

Дальше пошло по списку – и плац наконец зазвучал так, как ему положено: ударами.

Кто хотел – брал щит из стопки у стола. Болван шёл на вызванного с первого шага, и начиналась наука. Один закрылся и пятился, пока щит не разнесло в щепу, а вторым ударом его самого отбросило за половину плаца, обратно к своим. Другой жёг: огонь садился на камень, чадил и гас, а камень шёл сквозь, как идут сквозь дождь. Двоих снесло на первом же замахе. Ещё одного задело по плечу – вскользь, и по звуку было слышно, что вскользь. Его унесли на носилках. Первая койка ушла.

Проходили тоже. Один увёл болвана обманным заходом влево, а сам ушёл вправо. Другой на замахе поднырнул под каменную руку и катился до самой черты. Третий колотил в колено – раз, другой, пятый, – пока истукан не осел на полшага, и в этот полшага прошёл.

– Толково, – записал Брек. – Колено – тоже мысль. Дальше.

Когда кто-то, уходя от замаха, заплёлся в собственных ногах и сел в пыль, а в рядах хихикнули, Брек поднял голову один раз:

– Кто желает высказаться, подойдёт после испытания. Высказывание будет учебным.

Ряды сделались почтительными до звона.

Веста отделилась от своих у кромки и нашла Айру среди зрителей безошибочно, как находят родню.

– Я составила список, – зашептала она, сияя и предъявляя листок. – Что я умею, если вдруг понадоблюсь. Перевязывать умею, воду носить умею, болеть за наших я вообще лучше всех умею. Подала помощнику лекаря, с подписью. Он ответил «не приведи».

– Это он к чему?

– Это он с надеждой!

Список. И что же ещё в твоих списках? Имена? Схроны?

Веста убежала обратно к своим – болеть за наших, как умеет лучше всех.

Кессельроде вышел точно в свой час: час за него, как всегда, помнила свита.

На плацу похолодало. Нити он не звал – у таких не зовут: воздух поплыл, как плывёт над летней дорогой, только вместо жара с него сыпался холод. У зрителей в первом ряду пошёл пар изо рта. Болван пошёл на него и успел замахнуться – а достать не успел: на каменных сочленениях взялся иней, и рука встала в замахе. Кессельроде обошёл истукана и двинулся к черте шагом человека, выбирающего, где суше. Ничему из этого в академии не учили – с этим рождаются. Брек смотрел, не записывая, а записал после – своё, короче некуда. Кессельроде поклонился столу приёмки, точно, на положенную глубину, не глядя ни на кого в отдельности.

Вчера он соврал этому дому в лицо. Сегодня сдал при нём так, что зацепиться было не за что. Перо Альены писало о нём дольше, чем длился весь его выход. Что оно там писало – холод? выучку? цену? – осталось при пере.

Дисциплину обнаружили на середине испытания.

Кошка спала на стопке учебных щитов у стола Брека – глубоко, всем телом, как спят на своём. Очередной сдающий потянулся к верхнему щиту. Кошка приоткрыла один глаз – и щит остался в стопке. Сдающий взял из соседней стопки.

Перо под навесом остановилось.

– В ведомости имущества плаца, – произнесла Альена Кер, глядя в свои листы, – живность не значится.

У кромки кашлянули. «Положение об адептах» вышло из-под локтя Юста раньше, чем кто-либо успел испугаться, и открылось на закладке.

– Порядок заведённый в кошка входит! – огласил Юст.

– Говорит, кошка входит в заведённый порядок, – перевела Ним, проходившая мимо со своей ложкой. – Пункт есть. Я видела.

– Сказал и так я! – Юст обиделся и на всякий случай поклонился кошке.

Альена Кер выдержала паузу – свою, длинную, из тех, под которыми досыхают чернила. Брек за это время дописал строку.

– Животное не нарушает регламент, – поставил он точку, не отрываясь от стола. – Дальше.

Перо над бумагой повисело и опустилось ни с чем. Кошка спала. Толпа наслаждалась молча: смеяться при попечительском доме не решался никто, не смеяться не мог никто. Дисциплину, если верить старожилам, когда-то окрестил сам Брек – и, глядя, как он ставит свою точку, преданию хотелось верить.

Следующий вызванный, выходя, поклонился столу приёмки, Бреку и – на всякий случай – кошке. Толпа решила, что это новый обычай. К вечеру, пожалуй, станет.

Тем временем к плацу, никем не званное, подтягивалось подкрепление. Из-под скамей, огибая ноги, полз свёрток, похожий на скатанное одеяло, – полз давно, терпеливо и с ясной целью. Помощник лекаря перехватил его у кромки, унёс. Вернулся. Свёрток к тому времени полз снова, тем же курсом.

Курс вёл к Тай.

Тай разогревалась у края плаца, и её было слышно кожей: воздух вокруг неё дрожал мелко, по-летнему. Всё, что мёрзло в этой академии, знало это тепло наизусть. Плетение-грелка, сбежавшее из лекарской в незапамятные, по меркам первого курса, времена, было единственным существом в этих стенах, которое рвалось на службу: его выселяли – оно возвращалось и притворялось всё убедительнее.

– Третий раз несу, – пожаловался помощник лекаря, унося свёрток снова. – Оно тяжелеет.

– Оно обижается, – поправила Тай, не оборачиваясь.

Перед своим выходом она прошла вдоль кромки – мимо серых.

Не дугой. Вплотную. Остановилась, сунула каждому по пирожку из бумажного свёртка, велела «жуйте» и вышла на плац, не дожидаясь ответа.

Толпа охнула.

– Всё, – оценили сзади со знанием дела. – Похоронила годовое.

Против неё подняли обоих болванов – расстановка обещала, зрители ждали.

Первый замах прошёл там, где она только что стояла. Второй – тоже. Жар шёл от неё волнами, как из печи, когда открывают дверцу, воздух над плацем плыл маревом, и в мареве истуканы теряли её: били наверняка – и всякий раз в пустое место, а пустое место оказывалось у них за спиной и смеялось. Она не уходила от них – водила: шаг вбок, ладонь на каменное плечо, поворот. Один болван приложил другого, оба развернулись, и всё началось сначала. Потом ей это надоело. Она поднырнула под сдвоенный замах, прошла между ними и вышла за черту так, будто там её ждали к столу.

На черте она обернулась и повела плечом – предлагая добавку. Желающих не нашлось. Плац ревел так, что с конюшни отзывались лошади.

– Толково. – Брек черкнул в листе. Подумал и прибавил: – Оба целы. Хвалю.

– А серые как же? – растерянно спросили рядом с Айрой. – Она ж их… вплотную…

– Кормила, – объяснили с другой стороны. – Не считается, если ты их кормил. Наука такая.

Архивисты у кромки приняли поправку с достоинством. Щуплый записал и её.

На этом можно было уходить с плаца королевой – день и так выходил лучшим в году. Но у Тай была бумага.

– Мастер Брек! – Голос сиял не хуже лица. – У меня зимний долг. Несданное. Деканат ещё зимой наложил резолюцию: «хорошо». В том смысле, что я не сдам, – и это письменно одобрено. Я хочу сдать сейчас. Чего два раза ходить?

Брек посмотрел на неё. Потом в свой лист. Что он думает о людях, которые сдают два испытания в один день, осталось при нём: школа десятника не велела тратить слова там, где они не помогут.

– Заявлено. – Он пометил. – Зимнее – стояние. Черты нет: стоишь на месте и держишь их обоих, пока не скажу. Правило про кровь помнишь.

– Я его обожаю, – заверила Тай. – И на обоих я рассчитывала.

Она начала с блеска, и блеска хватило на первую треть. Болваны били по очереди, размеренно, как молотят цепом, – она отводила и держала, и от каждого отведённого удара по плацу шла тёплая волна.

Айра увидела раньше всех – не потому, что разбиралась в стоянии, а потому, что смотрела не на стояние. Марево опало – не разом, а как оседает пар над миской к концу обеда. Воздух остыл. Удары пошли ближе: один прошёл в ладони от плеча, следующий – задел. Тай устояла, но встала уже не так. И голос её продолжал работать, когда тело отказывалось: держи шире, левого не отпускай, – она командовала собственной обороной со стороны, как чужой, потому что изнутри её было уже не удержать.

Колено ушло первым.

– Стоп. – Брек не повысил голоса, но плац встал, и оба болвана опустили руки на полузамахе. – Достаточно.

Он оказался рядом раньше помощника лекаря – присел, заглянул ей в глаза, как заглядывают в колодец.

– Правило одно, зато моё, – сказал он. – Дальше нельзя.

И Айра оказалась на плацу.

Не у кромки – на открытом месте, посреди чужого испытания, на виду у стола приёмки и всех окон гостевого крыла. Тело снялось с места само, без доклада, и шло к Тай, и она остановила его на полдороге – усилием, от которого заныли зубы. Стоять здесь было нельзя. Идти дальше было нельзя. Никто не смотрел на неё – все смотрели на Тай. Это и спасло.

Она сделала шаг назад, второй, третий – скучных, будничных, каких угодно, – и толпа приняла её обратно, не заметив. Целый год скучной походки – и всё это чуть не кончилось на трёх шагах, которые сделали не ноги. Которые сделала она.

Тай уносили со скандалом.

– Я почти досдала! – сообщала она плацу с носилок. – Запишите: почти! Больше половины!

– Записано «прервано», – отозвался Брек от стола. – Пересдача. Когда встанешь.

– Слышали? – Палец Тай поднялся к небу, как знамя. – Мне назначили отдельный экзамен. Личный.

Плац хлопал ей вслед. Айра стояла в толпе, где ей и было место, и хлопала со всеми – старательно.

В лекарскую её пустили вечером, после ужина. Пахло травами и нагретым камнем: у дальней койки лекарь вязал над чьей-то ключицей стягивающее – свет от работы лежал на стене широким золотым пятном и медленно оседал. Заняты были четыре койки из пяти, и Брека это, судя по всему, устраивало.

Тай сидела в подушках – уже сидела, – обеими ладонями держала кружку и была зла. Не на Брека: Брека она цитировала с уважением. На арифметику.

– Я стою двоих. Это установлено, это Брек сказал, а он слов не тратит. – Кружка описала дугу. – Но два испытания в один день – это стоять двоих дважды. А я стою двоих единожды. Понимаешь? Меня подвела не сила. Меня подвело умножение.

– Умножение старше тебя. Оно всех подводит.

– Вот. Брек, между прочим, со мной согласен.

– Он промолчал.

– Именно. Молчал он в мою пользу. Я слышала.

В ногах койки, поверх покрывала, лежала беглая грелка – свернувшись и старательно изображая обычное одеяло. Айра посмотрела на неё в упор. Одеяло выдержало взгляд. Выселять его сегодня никто не пробовал: у лекарской было чутьё на проигранные дела. Работать обеим было теперь нельзя – грелке по выселению, Тай по приказу Брека, – и они грелись друг о друга, как две отставки.

Про это полагалось пошутить. Про печку и грелку, про двойное отопление, про то, что лекарскую можно снимать с довольствия дров. Шуток было на выбор – вчера она бы выбирала.

Ни одна не пришла.

– Ру, – сказала Айра. – Ты меня сегодня напугала.

Тай посмотрела на неё поверх кружки. Долго. Не по-своему.

– Знаю. Я видела. Ты шла.

– Шла.

– Хорошо, – сказала Тай, как накладывают резолюцию. И, помолчав, прибавила: – Письменно не проси. Рамка у меня одна, и она занята.

Айра поправила на Тай одеяло. Подумала – и подоткнула грелку: работники из них сегодня были одинаковые. Под ладонью грелка была тёплой и очень старательно притворялась, что она тут просто лежит.

Во дворе смеркалось. Болванов волокли обратно за оружейную – тем же порядком, на горбу, только молча: за день накричались все. У поленницы кто-то в третий раз показывал, как его подняло и понесло, и слушатели с каждым разом ахали дружнее.

Комитет ждал счёта по переносу к утру, и сойтись счёту полагалось сегодня. Айра поднялась в приёмную.

Там горела одна лампа. Половину стола занимали бумаги дня, вторую – её списки. Работали молча. Он читал и подписывал, она сверяла и раскладывала. Всё, о чём стоило говорить, не говорилось, всё остальное того не стоило.

Чернильницу он передвинул к её краю стола раньше, чем она успела за ней потянуться. Айра посмотрела на чернильницу. Приняла.

– Лекарь сказал: к концу недели будет на ногах, – произнёс он поверх бумаг. Пауза перед словом была обычная, двойная. – Пересдачу Брек уже вписал.

– Она попросит, чтобы на этот раз написали покрасивее. У неё под это дело рамка.

– Знаю, – отозвался он, и по паузе было не понять, шутка это или отчёт.

Жар у пера стоял с самого полудня. Она проверила ладонью: горячее. Не так у неё – спасибо, знаем. Сегодня перу было не угнаться: беды случались быстрее, чем оно грелось.

В поздний час дверь приёмной отворилась без стука.

Адалис Кер возвращалась с вечерней прогулки – и завернула сюда, чего за ней не водилось. Она была светлее обычного. У людей её выучки это заменяло крик.

– Господин ректор. – Поклон по форме, голос по форме, всё по форме. – Дом Кер известит вас завтра письмом. Я говорю сегодня. Моя мать привезла свидетеля. К церемонии.

Пауза перед ответом была такая, каких он при Айре ещё не тратил.

– Дом извещён не был.

– Дом извещается сейчас. – Адалис стояла очень прямо. – Его привезли издалека.

Она взялась за дверь и уже из дверей, тем голосом, каким объявляют погоду, договорила:

– Мать берегла его годами. Для этого дня.

Дверь закрылась мягко, по всей форме.

Айра сидела над списками не шевелясь. Потом заметила за собой, что считает выходы из приёмной. Оба были на месте.

Легче не стало.