Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 20. Пять дней

Глава 20. Пять дней

Лист висел на доске с ночи – парадный, круглый, с двумя подписями внизу. Айра прочла его первой: в пустом холле, при свете собственной артели огоньков.

Утром к доске было не пробиться. Полкурса стояло перед листом и читало вслух, вразнобой, как читают приговор и лотерею разом. Айра встала с краю: человек шёл к завтраку, человеку загородили дорогу. Стоит, ждёт. Слушает.

– «В честь гостей академии и в укрепление факультетского духа...»

– Пять дней! Там приписка: через пять дней!

– А что за турнир? Турнир чего?

– Факультетов. Написано же.

– А делать что заставят?

– А почему участие обязательно? Я, может, болен.

– Ты здоров.

– Это мы ещё посмотрим.

Сутки форы – и ни гроша с них. Обидно. Три года знание вперёд всех меня кормило, а тут узнала первой – и некуда деть.

– Так это же Турнир Основателя, – сказали вдруг из середины толпы со знанием дела.

Говорил кто-то из Архива – старшекурсник, тощий, из тех, кто на истории сидит в первом ряду и записывает.

– Нам про него рассказывали. Его завели в первые же годы академии: сгоняли учеников и заставляли биться между собой насмерть – чтобы отделить настоящих магов от всякой шелупони. Погибших, само собой, отчисляли. Победители учились дальше.

Толпа примолкла, переваривая порядок слов: сперва погибших, потом отчисляли.

– Врёшь ты всё.

– Зачем мне врать? – Историк пожал плечами. – Я одного не пойму: я думал, его давно отменили. После того случая... ну, когда на турнире ректора сожгли.

Вот теперь стало тихо совсем.

И тише всех стояла Айра.

Отделить настоящих от шелупони. Праздник прямо по мне: у Брека в ведомости так и записано – кровь слабая, канал спящий. Шелупонь как есть, приходи и отделяй. Лет сто назад вынесли бы меня с этого праздника вперёд ногами – по всей форме, с приказом и печатью. Мягчеют времена. Живём.

– Разойтись!

Таким голосом выдают форму и снимают с лестниц. Толпа расступилась – и к доске, пересчитывая присутствующих взглядом, как имущество, вышел Отт.

– Что за собрание. Кто сказал «сожгли»?

– Я... – сознался историк. – Нам на истории...

– На истории. – Отт вздохнул, как человек, который двадцать лет объясняет мирянам, как правильно понимать правду, когда она оказывается не очень удобной. – Тогда слушайте один раз. Ректора никто не жёг: это бабушкины сказки. Имел место акт самовоспламенения. – Он переждал звенящую тишину, приняв её за согласие. – Турнир никто не отменял. Турнир слегка переосмыслили – после многочисленных жалоб высоких домов, которым их дети слишком часто возвращались в виде, не подлежащем дальнейшему существованию. За последние двадцать лет на турнире не погиб ни один первокурсник. И не погибнет. Если кто-то из вас окажется настолько бездарен и безрассуден, чтобы погибнуть, – он будет отчислен заранее: академия блюдёт свою репутацию. И поскольку вопросов больше нет – продолжайте завтрак и возвращайтесь к занятиям. Подробности вам выдадут ваши деканы.

И пошёл прочь – той особенной походкой, которой обходят вверенное имущество.

– А двадцать один год назад что было? – тихо спросили сзади, когда Отт уже не мог услышать.

Отвечать никто не взялся. За таким, судя по всему, надо было идти на историю – и не спать там.

Двадцать лет никто не погибал – это Айре понравилось. Первокурсникам двадцать один год назад она посочувствовала задним числом. А потом Отт выговорил своё «отчислен заранее», и всё встало на места.

Удобно. Практично. Интересно, а не поздно ещё отсюда сбежать?

Толпа у доски разошлась обсуждать – кто за кашей, кто так. Обсуждать Айре было не с кем, и она взяла свой завтрак и села за стол Тени.

Напротив никто не сел. Тай сидела в дальнем конце стола, спиной. Две миски перед ней стояли уступом, как всегда, – и она ела, прямая, аккуратная, тихая, какой не бывала никогда. Даже жар над её плечами вёл себя прилично. Громче события в академии не случалось за весь месяц – а с дальнего конца стола ни одного вопля. Неправильность всего этого обжигала сильнее любого пламени.

– Ты чего такая спокойная? – Ним разглядывала её через стол с подозрением: она сегодня уже и хлебу не верила, не говоря уже об Айре.

Да ничего, подруга. Просто я планирую отдать концы через пять дней. Может и раньше, при попытке к бегству. А как ты себя чувствуешь?

– Ужас берегу. К турниру пригодится.

Ним подумала и приняла: беречь перед большой тратой было разумно.

Юст к концу завтрака раздобыл где-то «Положение о турнирных состязаниях» и зачитывал столу Тени лучшее.

– «Белый день», – объявил он с торжеством. – Состязание Тени. Официальное именование.

– Сквозняк это, – перевели от соседнего стола, где ели старшие. – Тень несёт добычу, Клинок ловит. Игра древняя, ставки злые: в позапрошлый раз добычу пронесли в судейской шляпе. На судье. С тех пор судит Брек – Брек шляпу не носит.

– Здесь написано: «Белый день», – упрямо повторил Юст.

– А добыча – это что? – Ним про хлеб уже забыла.

– Лента. Это теперь лента, а в наше время был кисет с песком. Пускают по одному, волнами: несёшь от стены до стены, через весь двор, а ловцы – навстречу. Трое на одного.

– Трое?!

– Ну а как ты хотела. Клинку тоже праздник нужен.

– А если поймают?

– Значит, поймают. Сорвали ленту – очко Клинку, иди утешайся. Зато если донёс... – Старший прищурился на что-то своё, давнее. – Одного нашего в прошлый раз так и не поймали. До сих пор ходит довольный. Смотреть противно.

– А по правде – страшно?

– Страшно – это когда до черты два шага, а на тебе уже трое висят. Вот там страшно. Остальное бегается.

Близнецы переглянулись и, кажется, всё уже решили.

– А «Проба» – это что? – спросили у старших через голову Юста.

– Шкаф, – спокойно ответил какой-то скуластый парень из Архива. – Вы не представляете, сколько подделок и всякой зачарованной мути у Архива собрано. Раз в турнир открывают это богатство и дают новичкам испробовать свои силы на этих вещичках. Задание вроде простое – найти что-то настоящее и обычное среди кучи подделок, но в эту кучу то и дело какие-то умники подбрасывают артефакты... не самого приятного качества. Говорят, в прошлый раз кто-то там выложил две монеты, из-за которых повесили Менялу.

– Что за Менялу? – нахмурилась Ним.

– Вы совсем, что ли, историю не знаете? – Скуластый оглядел стол Тени с сожалением, как смотрят на людей, выросших без сказок. Ему пододвинули хлеб, и он смилостивился.

Жил, значит, в нижнем городе меняла. Давно, при чьих-то прадедах. Меняла как меняла, одно отличие: вежливый. Прочие в его ряду были жадные и хамоватые, как им по должности и положено, а этот – здоровался, сдачу отсчитывал до медяка и старухам не грубил. Чудак, короче.

И вот заходит к нему однажды дама. Не просто богатая – богатая: такие в нижний город спускаются раз в жизнь, и то по ошибке. Разменяла сколько-то денег, а он и с ней – вежливо: стул подал, отсчитал в ладонь, дверь придержал. Даме это так понравилось – наелась, видать, за жизнь грубых менял, – что на прощание она выложила ему на прилавок две золотые монеты. Подарок, говорит. Одной из них можно заплатить за жизнь. Другой – за смерть.

И ушла.

Щедро. Я бы за вежливость столько не дала.

– А монеты?

– А что монеты. Меняла – человек основательный: пошёл к знакомому архивисту, заплатил за проверку. Тот их и на чары смотрел, и на кровь, и сургучом обкладывал. Ничего. Золото как золото, чекан как чекан. Ну, меняла их в сундук убрал – тратить боязно, выбросить жалко, – и жил дальше. Годами жил, между прочим. И ничего с ним не делалось.

– А потом?

– А потом в городе свадьба: лорд замуж дочку выдаёт. Меняла к тому времени человек зажиточный, уважаемый – позвали и его. Надо дарить, а что дарить? Тут он про монеты и вспомнил. Золото – подарок хороший, два золота – вдвое лучше. А чтобы вышло посолиднее да позагадочнее, поднёс он их с теми самыми словами. Дарю, мол, вашей дочери две монеты: одной можно заплатить за жизнь, а другой – за смерть.

Стол Тени молчал. Даже Юст оторвался от «Положения».

– Ну и вот. Слова про смерть на свадьбе собственной дочери лорд понял единственным способом, каким лорд умеет. К вечеру менялу повесили. А монеты – от греха подальше – отправили в Архонтию: разбирайтесь, учёные.

– И что Архив?

– А что Архив. Проверяли – чисто. Чар нет, золото как золото.

– Так а монеты-то тогда что? – не выдержала Ним.

Архивист пожал плечами:

– Да не знаю. Может, прокляты. Говорили, что у того, кто их трогает, зубы выпадают, но я за это не поручусь.

И вернулся к миске: наука сказала всё, что знала.

Что это вообще было? Мы тут вроде о проклятых вещах говорили?.. Боги, вот уж действительно книжник: дал абсолютно верный и абсолютно бесполезный ответ.

Помолчали. Ним на всякий случай отодвинула подальше медяк, лежавший возле её миски.

Юст, честно переждавший сказку, счёл паузу законной и вернулся к «Положению»:

– Раздел о запрещённых приёмах. Удары ниже пояса, удары выше плеч, захваты за ворот и применение посторонних предметов.

Стол Тени молча посмотрел каждый на свою ложку.

– Посторонних! – с нажимом повторил Юст.

Из прошлого турнира он вычитал только цифры: двое улетели с помоста в первую минуту, а один – до начала боя, на разминке. Не погиб, подчеркнул Юст, ни один.

А под конец – то, от чего слушать стали по-другому: лучшим полагалось двойное довольствие до зимних экзаменов, а факультету-победителю – первая очередь в столовой. На год.

– А деньгами взять можно? – поинтересовался кто-то из старших.

– «Денежные выплаты не предусмотрены», – прочёл Юст. – Отдельным пунктом даже записали, надо же.

Старшие вздохнули – дружно и привычно. Судя по вздоху, вопрос задавали каждый год. Потому, надо думать, и пункт завели.

Месяц я тут живу. Обжилась, укоренилась, завела связи. Устав мне читает Юст, переводят старшие, Ним следит, чтобы я не радовалась. На общих основаниях. А двойное довольствие за победу Тай небось уже пересчитала на своё двойное и выбрала, кого класть первым. Жаль, спросить не у кого.

Она доела и пошла на выход – мимо дальнего конца стола, обычным шагом. Тай не обернулась. Только ложка в её руке на секунду замерла над миской – и пошла дальше.

Первое утро. Ссорились они, если считать по-честному, впервые – и Айра понятия не имела, сколько это у них будет стоить и в чём меряется.

Дух ночного огня тем временем жил лучше всех в академии.

За два дня у него завелась биография – даже три, на выбор. По одной выходило, что это сгоревший при старом ректоре истопник, который ходит проверять трубы, потому что при жизни недопроверил. По второй – отчисленный, замёрзший однажды зимой на штрафной отработке, и теперь он ищет тепла и забирает его у нерадивых. Третью рассказывали шёпотом и только после отбоя: что дух – это вовсе не человек, а само ночное масло, которое триста лет копилось в лампах, и однажды его стало столько, что оно пошло.

– Куда пошло? – спрашивал кто-нибудь обязательно.

– А вот куда надо, туда и пошло, – отвечали ему, и это, как ни странно, всех устраивало.

В чём сходились все три биографии – дух жаждал отмщения. Кому – оставалось предметом ставок, и старшие вели их открыто: в списке, по слухам, значились Брек (за плац), канцелярия (просто так, за всё), инспекция (шёпотом и дороже всех) и почему-то кухня.

А на подоконниках появились плошки.

Первую Айра увидела на третьем этаже, у умывален: глиняное блюдце, на дне – масло, в масле – фитилёк. Не лампа, не свеча – подношение. К ужину их стало четыре, через день – не сосчитать: первокурсники прикармливали духа, как прикармливают дворового кота, и огоньки – настоящие, живые, те самые, что искали себе человека, – слетались на дармовое масло со всех крыш. Масло для подношений добывалось, судя по жалобам, из казённых ламп – коридоры к полуночи начали слепнуть. А из плошек оно к утру исчезало дочиста, что кормило веру лучше любых знамений. Кто столуется на подоконниках, Айра выяснять не пошла: один её знакомый любитель дармового как раз завёл манеру возвращаться под утро сытым и очень довольным собой.

Ночами подоконники светились. Свидетельства множились. Дух являлся уже в трёх крылах сразу, ходил по карнизам, заглядывал в окна и один раз, если верить второму курсу, извинился перед кем-то за беспокойство, а затем сжёг заживо. Погибший, разумеется, выжил – иначе кто бы ещё эту историю рассказал?

Ну хоть кому-то моя ночь пошла впрок. Живи, голубчик. Нас, ночных тружеников, мало – надо держаться друг за друга.

Голый призрак с четвёртого этажа, по слухам, был оскорблён в лучших чувствах и второй день не выходил из стены: триста лет безупречной службы – и всё внимание какому-то выскочке без родословной и, что хуже, без манер.

Стихоплёт у ворот, напротив, переживал творческий подъём: с самого объявления он, если верить страже, сочинял оду предстоящему турниру. Ворота в эти дни проходили быстро и не оглядываясь, а обозные, попавшие под чтение черновиков, требовали накинуть за вредность.

Назавтра откликнулась канцелярия. На доске, под листом о турнире, появился второй лист – поменьше и построже: «Слухи о так называемом духе ночного огня признать не соответствующими действительности. Плошки с открытым огнём на подоконниках запретить как противоречащие противопожарному уставу. Виновные будут привлечены».

Толпа у доски прочла и сделала выводы. Выводы были такие: дух хочет отомстить канцелярии – за то канцелярия его и боится. К вечеру плошек стало вдвое.

В мастерскую Айра пришла третьей – и по дороге сделала то, над чем просидела полдня.

Сочинить записку оказалось труднее, чем вскрыть иной замок. «Приходи» – приказ. «Придёшь?» – попрошайничество. «Сбор в мастерской» – сделаем вид, что ничего не было. А оно было. К вечеру она сдалась, взяла у Верена четвертушку казённого листа и вывела на ней, старательно, самым круглым почерком, на какой была способна:

«Адептке Ру. Приглашение. Собрание по вопросам чая, лист пятый. Сегодня, после девятого колокола, где всегда. Явка желательна. Форма одежды – любая».

И подсунула под дверь.

Тай явилась последней, минута в минуту, – и Айра поняла, что записка сработала, ещё до того, как открылась дверь: по шагам. Так, печатая шаг, по здешним коридорам ходил только один человек, и то когда его переполняло чувство собственной правоты.

– Адептка Ру по приглашению прибыла, – доложила Тай с порога, глядя поверх голов, в стену. – В документе сказано: явка желательна. Я желательна.

Она прошла к своему табурету, села, взяла свою кружку – самую большую, под обе ладони, – и всем своим видом сообщила, что присутствует здесь исключительно официально и желательно.

Верен посмотрел на неё. Потом на Айру. Потом взял перо.

– В протокол вносить, что вы...

– Нет, – сказали обе разом.

– Понял. – Верен записал что-то другое.

Что он мог туда записать?

Серак разлил чай и постучал костяшкой по верстаку, что означало у него повестку дня.

– Турнир. – Он развернул на верстаке лист – копию, снятую Вереном с доски слово в слово, вплоть до завитков. – Кто что видит?

– Праздник, – отчеканила Тай в стену. – Бои. Ставки. Клинок готовится со вчерашнего утра. Плац гудит. Мне положено слушать – я слушаю.

«Адептка Сол и адептка Ру находятся в ссоре?»

– Я вижу подпись куратора рядом с подписью ректора. – Верен постучал пальцем по копии. – На документе, которому она не нужна. Праздник – внутреннее дело академии. Совет такие бумаги не подписывает – Совет их принимает к сведению. А тут подписал. Значит, это не совсем праздник.

Айра держала кружку и смотрела на лист. Он и вчера ей не нравился, а сегодня, отлежавшись, не нравился по-новому.

– На рынке это делают перед большой скупкой. Когда перекупщику надо посмотреть весь товар разом, а по одному ходить долго, – он объявляет ярмарку. Призы, музыка, почёт. И ходит вдоль рядов. Все раскладываются сами, наперебой, – праздник же. А он идёт и смотрит. Ему даже спрашивать ничего не надо: на ярмарке всяк сам кричит, что у него есть.

Стало слышно горелку.

«Что-то произошло между Сол и Ру. Что именно – неизвестно?»

– Шестьдесят шесть первокурсников, – проговорил Серак. – Все обязаны. Все на виду, по очереди, под нагрузкой, на пределе – при зрителях. Никто не удивится, что на них смотрят: затем и праздник. Он запросил у Совета расширение полномочий – вот оно. Он не будет ходить по комнатам. Помост – всем, Тени сверх того сквозняк, Архиву – шкаф. Он посмотрит всех разом, каждого на его поле, – и ему за это ещё спасибо скажут.

– Просев. – Слово из казармы Тай легло на верстак, как подкова. – У нас так жеребят смотрят. Прогон по кругу – и сразу видно, кто чего стоит.

– Просев, – согласился Серак. – Под музыку.

«Адептка Сол не сообщила адептке Ру о прошедшем задании, что вызвало ссору?»

Некоторое время все молчали. Верен что-то писал – быстро, мелко, шестым своим почерком, и писал он так, что было видно: человек готовился.

– В связи с изложенным, – он отложил перо и взял отдельный листок, заготовленный, с полями, – у меня заявление. Прошу перевести меня из учётного состава в полевой.

– Куда? – не поняла Тай.

– В полевой. – Верен поправил листок по краю верстака. – Четвёртый месяц я веду ваш протокол. Я записывал, как вы лазали. Я записывал, как вы следили. Я записывал, как вы ссорились... – он покосился на дальний табурет, – вот это как раз не записывал. Но мог бы. Все ходят, одна я сижу. То есть один. В день турнира вся академия будет на плацу. Вся. Впервые за годы Архив останется пустой, читальня пустая, и никто – никто – не спросит человека с ключами от фондов, почему он не смотрит бои. Я с двенадцати лет живу среди бумаг. Дайте мне один день поработать с ними так, как они того заслуживают.

Он перевёл дух и добавил, честно:

– И потом, я хочу хоть раз написать в протоколе «я пошёл», а не «они пошли».

– Что искать будешь? – спросил Серак.

– Ренна. – У Верена это вышло просто, как говорят о работе. – Его бумаги где-то есть. Отчисление, приказ, кто подписал, кто увёл. Такие вещи не исчезают – их подшивают. Плохо лежать бумага не умеет, она умеет лежать не там. Я знаю все «не там» академии. Мне нужен день, когда никто не стоит за спиной.

Серак посмотрел на Айру. Айра кивнула. В переводе с их общего молчаливого языка это значило: заявление принято, состав пополнен.

– Тогда по местам. – Серак загнул палец. – В день турнира. Верен – в Архиве, один, по своим «не там». Тай дерётся: жребий что вытянет, то и вытянет, – и слушает трибуны. Я при помосте: мастерской отписали чинить учебное железо между боями – удобнее места не придумаешь. Ты... – он повернулся к Айре и не закончил.

– А я проигрываю. – Айра пожала плечами. – Убедительно, в поте лица. Везде, где поставят. Как учили.

– Тогда переходим к списку поручений. – Верен обмакнул перо и стал читать уже написанное: – Первое: каждому – своё место и своя работа, лишних передвижений не совершать. Второе: с куратором и его людьми в разговоры не вступать, на глаза не лезть. Третье – не умереть.

– Это было в списке по умолчанию.

– Люблю, когда проговаривают очевидное. – Верен поставил точку с таким нажимом, что она, наверное, вышла на трёх листах сразу. – По умолчанию люди забывают в первую очередь.

Уже под конец, когда чай был допит и Тай, всё ещё официальная, официально мыла свою кружку, Серак выдвинул ящик и положил перед Айрой жестянку.

Новую. Такую же: швы пропаяны грубо, сбоку риска. Разве что чуть меньше первой – как младшая сестра.

– Вторая.

– А первая?

– Первая ушла с честью. – Серак задвинул ящик. – Праздник – время урожайное. Все смотрят туда, куда показывают. Может статься, тебе понадобится дверь, которая никуда не смотрит. Носи с собой. Не пригодится – вернёшь.

Айра убрала жестянку во вторую манжету, где раньше жила первая. Манжета приняла её как родную.

А сама она напоследок посмотрела на тетрадь Верена.

Адептка Сол по глупости обидела единственного близкого человека.

Наутро Виерна готовила курс к празднику.

– Через четыре дня вас поставят на помост, – сообщила она подвалу вместо приветствия. – Пары вытянете завтра, на жеребьёвке. Деритесь как умеете: драка – забота Клинка. «Проба» – забава Архива, пусть Архив ею и гордится. Наша игра – между кругами помоста: «Белый день». Сквозняк, как называли его, когда я сама была первокурсницей. Традиции, насколько я знаю, не поменялись. Поле через двор, лента на плече, у Клинка – ловцы. Донесли ленту – очко факультету, сорвали её с вас – очко Клинку. Выставлены все шестеро: факультет невелик, прятаться не за кого.

Бумажное имя было красивое. Народное – честное: Тень уходит, как сквозняк. Щели никто не видел, а дует.

Три года я ходила тенью бесплатно, ночами, без единого зрителя, – а теперь то же самое ставят днём, за очки, при трибунах. Докатились: воровское дело – и в программе праздника.

– И меня касается не то, донесёте ли вы ленту, – продолжала Виерна. – Меня касается другое. На вас будут смотреть. Много, долго и не всегда те, кто платил за вход. Так вот, к теории. Смотрящий видит не человека – смотрящий видит то, что человек делает с собой для смотрящего. На втором курсе это зовут личиной и учат год. Вам год никто не даст. Вам дадут четыре дня.

Она прошла вдоль стола – пустого сегодня, без единого предмета.

– Задание на дом всем: решите, что о вас должен унести с трибуны чужой глаз. Одно слово. «Старательный». «Пугливый». «Везучий». И четыре дня носите это слово, не снимая. Кто явится на праздник без слова – тому слово выберут зрители. Их выбор вам не понравится.

Шестёрка потянулась к выходу задумчивая, примеряя слова. Юст, судя по лицу, уже выбрал «исполнительный» и теперь мучился, можно ли включить его в список официальных именований.

А мне и выбирать нечего. Моё слово выдано заранее, ношеное, подогнанное по мерке. Второй такой посредственности во всей академии не сыщешь.

– Адептка Сол. Останьтесь.

Подвал опустел. Виерна смотрела на неё через пустой стол.

– Ваше слово при вас третью неделю, – сказала она без перехода. – «Посредственность». Слово хорошее. Ноское. Одна беда: вы носите его, как ворованное. Быстро надели – быстро снимаете. На уроке это вижу я одна. На помосте будут видеть триста человек, и среди них – те, кого учили смотреть.

Она отошла к стене – к своему всегдашнему месту, спиной к камню.

– Что делает посредственность, когда у неё получилось?

Айра прикинула. Вопрос был рабочий, по делу – таким она доверяла.

– Радуется.

– Радуется, – согласилась Виерна. – Громко, с облегчением и чуть дольше, чем прилично. А что делает мастер, когда у него получилось?

– Ничего.

– Ничего. – Виерна кивнула. – Вот этим «ничего» вы и светитесь. Вы вскрываете морок за двадцать секунд, а потом честно сидите час – и думаете, что час вас прячет. Час вас выдаёт. Посредственность не умеет ждать молча: ей скучно, она ёрзает, она грызёт перо и смотрит в окно. Ждать молча умеют мастера и часовые. Проигрывать надо медленнее, адептка. Не «найти позже» – искать дольше. Ошибаться по дороге. Радоваться, когда доползли. Это не ложь в конце – это ложь всю дорогу, а такую ложь плетут из правды: устала, отвлеклась, повезло. Понятно?

– Понятно.

– Проверим.

Виерна повела ладонью – буднично, как смахивают крошки, – и на пустом столе встали семь предметов: кружка, свеча, ключ, яблоко, нож, клубок бечёвки, пуговица. Старые знакомцы, вплоть до царапины на столешнице.

– Всё, что на столе, я сплела сейчас. Всё – морок, от кружки до царапины. А теперь найдите мне настоящий предмет. Ищите как посредственность: вслух, руками за спиной, с ошибками. Время пошло. И – адептка. Ошибётесь слишком красиво – я замечу.

Настоящий предмет Айра увидела сразу: пуговица. Шесть вещей стояли штопкой – нарядной, наглой, стежок к стежку, – а пуговица просто лежала, тусклая, медная, со скукой честного металла.

Следующие полчаса были самой тяжёлой работой её жизни.

Она искала. Вслух сомневалась в ключе. Дважды возвращалась к свече. Просила разрешения подуть – «дуйте», – дула, по-юстовски прицельно, и находила в результатах дутья пищу для размышлений. Она ошиблась на ноже, поправилась, устала, отвлеклась, ободрилась. К пуговице она выползла на исходе получаса, кругами, как выползают к колодцу заблудившиеся, – и обрадовалась. Громко, с облегчением и чуть дольше, чем прилично.

– Приемлемо. – Виерна сжала пальцы, и стол опустел так же буднично, как наполнился. – Дыхание. На двадцатой минуте вы дышали, как человек, который скучает, а не который работает. Посредственность, когда старается, дышит ртом. Запомните и почините. Теперь сквозняк. На поле – попадитесь. Один раз, не сразу, на глазах у трибун: ловец должен вас догнать, а трибуны – увидеть, как вы старались. Непойманную Тень запоминают. Пойманную – жалеют и забывают... Всё. Ступайте.

Айра была уже у двери, когда её догнало:

– Адептка. Последнее. На празднике будут смотреть. – Пауза у Виерны была рабочим инструментом, и эту она подержала дольше положенного. – Смотрите и вы. Иногда с помоста можно увидеть куда больше, чем с трибуны.

Ни слова не поняла, но спасибо за напутствие.

Драться посредственно она не боялась: драться она и была посредственность. А вот попасться – попасться правильно, в нужном месте, нужному ловцу – это выходила работа потоньше всех её краж.