Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 14. Смотрины

Глава 14. Смотрины

Дары въехали в академию молча.

Обоз дома Кер показался на подъёме с утра – четыре крытых воза, добрых, тяжёлых, при людях в тёмно-зелёном, – и народ, высыпавший смотреть, приготовился к главному. Страж молчал со вчерашнего дня, это знали все, – но одно дело водовоз, рассуждали в толпе, и совсем другое свадебный обоз: на такое очнётся и камень. Ему же самому эту строфу и заказывали. Спорили только о том, на сколько строк он расщедрится.

Ворота промолчали.

Обоз прошёл под аркой в такой тишине, что слышен стал скрип осей – обычный, деревянный, сиротский скрип, которому в этих воротах отродясь не давали звучать одному. Страж стоял, как стоял со вчерашнего дня: голова чуть склонена, каменные глаза без зрачков смотрят в никуда. Он искал рифму. Всё остальное могло входить и выходить, как хочет.

Толпа проводила обоз молчанием – не своим, заёмным, – и осмысляла увиденное. Свадебный обоз, которому загодя заказали встречную строфу – по чину, с обоими домами, – вошёл в ворота, как входит на двор телега с дровами.

– Это как же понимать? – вполголоса спросили в толпе.

– А никак, – ответили рядом. – Понимать – это к воротам. Ворота заняты.

Вслух это первой назвала Адалис Кер.

Она вышла встречать обоз – прямая, в дорожном тёмном, перчатки в одной руке, – остановилась у арки и подняла глаза на молчащий камень. Постояла. Потом повернулась к матери – Альена Кер шла следом, с папками, в сером – и произнесла тоном, каким оглашают запись в книге:

– Обоз вошёл без приветствия. Первым за триста лет. – Пауза, точно отмеренная. – Обряд начат с нарушения, и нарушение – не наше.

– Я полагаю, – отозвалась Альена Кер, – это несущественно.

– Может и так, – согласилась Адалис.

И пошла вдоль возов, не оборачиваясь, тем своим шагом – идёт и не смотрит, – а слово «несущественно» осталось стоять над двором, как столб без доски: все видели, что его вкопали, и никто не понимал зачем.

Айра наблюдала это с крыльца столовой и доедала лепёшку. Лепёшка была её законной, честной, а вот место на крыльце – рабочим: отсюда двор читался весь, от ворот до гостевого крыла.

– Без стихов пускают, – отметила Тай. Она стояла рядом со своей лепёшкой и провожала обоз взглядом таможни. – Везучие. Я бы на их месте забеспокоилась.

– Это почему?

– Когда тебе с порога недодали положенного – потом обязательно додадут. А потом догонят и ещё додадут. – Тай откусила. – Проверено на добавке.

Работа у Айры на этот день была расписана. Не той властью, что вешает листы.

Вчера, через час после того, как на столб легло извещение о помолвке, её нашла Адалис – в переходе у прачечной, где не ходят, – и уложила всё в четыре строки, прямые, как её походка. Обряд подношений – завтра. При невесте полагается человек на побегушках: подать, отнести, посчитать. Она востребовала адептку Сол. Основание для чужих: дом Дейн поставил за адептку слово – из всех здешних она самая проверенная.

«Смотрите на всё, – прибавила Адалис уже на повороте, застёгивая перчатку. – Обычай я знаю наизусть. В том и беда: наизусть читают не глядя. Где мой дом подменит шаг, я пройду мимо – меня учили ему верить. Вы – увидите».

Меня наняли смотреть на свадьбу изнутри. Официально – подавать платки. Платки я подавать умею: главное – не перепутать, из чьего кармана.

Академия тем временем осваивала второе зрелище утра, и оно того стоило.

Из Корпуса выносили скамьи.

Выносили их второкурсники – мрачные, по двое на скамью, – и составляли во дворе, у южной стены, рядами. Следом шли чернильницы, ящик перьев и куратор Отт с ведомостью: испытания с зимы шли распоряжением учебной части, а раздать, устеречь и собрать – это и есть учебная часть в лице Отта. Лектор Эйн, которому предстояло всё написанное читать, со вчерашнего заката сидел над полусотней рассветных сочинений и на свет не обещался. Большая аудитория стояла закрытой на сверку, распоряжение об испытаниях никто не отменял, и учебная часть исполнила оба листа разом – так, как вчера и обещала своим «наравне»: письменное по истории Совета состоится в назначенный час. Во дворе.

– Располагаемся, – объявил куратор Отт. – Скамья – стол. Колено – тоже стол. Лист улетел – лист догоняем. На ветер не жаловаться.

– А если в лужу? – спросили из рядов.

– Лужи запрещены.

Лужи были – две, большие, с ночи. Но без официального разрешения их существование было сомнительным.

Второкурсники рассаживались под открытым небом, прижимая листы чернильницами, локтями и сапогами. Первый курс, у которого сегодня испытаний не было, смотрел на это с крыльца со сложным чувством: вчера ученики всей душой болели за опись – «пусть побеждает, пусть всё закроют», – и вот опись победила, и победа выглядела в точности так, как выглядят все ученические победы: те же письменные, только на ветру.

Загадывать в этих стенах следовало осторожнее. Загадали – исполнили, дословно: тут даже удача работала по инструкции.

Возы тем часом разгружали. Люди в тёмно-зелёном носили ларцы, свёртки и укладки к гостевому крылу и составляли под навесом – по счёту, по описи, ярлык к ярлыку. Подношения дома Кер прибыли в академию. После полудня их предстояло внести по чину.

Айра дожевала лепёшку, отряхнула ладони и отправилась искать человека, который знал про чин всё.

Кессельроде нашёлся там, где она и рассчитывала: у навеса с дарами.

Он ходил вдоль укладок неторопливо, заложив руки за спину, и смотрел на хозяйство дома Кер сверху – со своей двойной высоты, ростовой и родовой. Так ходят по чужой ярмарке люди, которым ничего здесь не нужно и которые точно знают цену каждому лотку. Люди в тёмно-зелёном его не окликали: наследника высокого дома не окликают, даже когда он разглядывает чужое приданое.

Айра пристроилась в трёх шагах и стала смотреть туда же, куда он.

– Сол. – Кессельроде не обернулся. – Стоишь рядом.

– Смотрю на ларцы, господин Кессельроде. Их привезли – на них смотрят. Всё честно.

– Ты что-то замышляешь.

– Я всегда что-то замышляю. Вы сами говорили.

– И всякий раз оказывался прав. – Он повернул голову и оглядел её, как оглядывал в очереди: с высоты и с запасом. – Спрашивай. Ты же за этим встала.

Наследник охотников. Дичь ему полагалось знать в лицо и по расписанию – и, что обидно, расписание у него сходилось.

Спрашивать у него было унизительно, и оба это знали, и обоих это устраивало: его – потому что унизительно ей, её – потому что дёшево. Платить за науку самолюбием она выучилась давно: самолюбие – единственная монета, которая отрастает.

– Обряд, – сказала Айра. – Подношения. Что это и как идёт. Мне при невесте весь день подавать и носить – хочу знать, что я ношу.

Кессельроде посмотрел на неё долго. По лицу его шла борьба, и борьба недолгая: презрение к невежеству боролось в нём с отвращением к невежеству – и проиграло.

– Безобразие в том, – начал он, – что тебе этого не рассказали в твоём доме. А, – он вспомнил, с кем говорит, и махнул этой мыслью, как отгоняют муху, – дом Сол. Средний. У средних и обряды средние: сговорились, подписали – и живите. Слушай один раз.

И рассказал. Не ей – ларцам, укладкам, порядку вещей, который один здесь был достоин его голоса.

Подношения – первый шаг. Дом невесты показывает, что даёт, дом жениха принимает – по одному, вслух, с ответным словом на каждый дар: не опись сверяют, а смотрят друг другу в руки. Затем – слово родов: глава каждого дома даёт родовое слово на союз, и с этого часа обещание лежит на обоих домах. Потом церемония: жених и невеста называют друг друга по имени, вслух, при свидетелях – своим именем, полным, тем, которое дом бережёт. Потом пир.

– Имя – последним? – спросила Айра. – Не подпись?

– Подпись, – Кессельроде выговорил это слово с лёгкой брезгливостью, как выговаривают «жестянка» о фамильном серебре. – Подпись ставят купцы. Дома вяжет слово, а затягивают – имена. Пока оба имени не прозвучали – есть обещание, и нет союза. Обещание дому дороже золота, но оно обещание. Имя – всё.

– А если один не назовёт?

– Не бывает. – Он повёл плечом. – До имён доходят те, кто решил. Остальное решается раньше – на подношениях, на слове. Затем обряд и растянут: каждому шагу свой срок, чтобы у обоих домов было время передумать с достоинством. Спешат к именам только те, кому достоинство уже не по средствам.

«Подпись ставят купцы». Скажите это людям, которые с чужих подписей кормятся. Целый промысел обидели, не заметив.

Вслух вышло другое:

– Спасибо, господин Кессельроде. Вы очень помогли.

– Разумеется. – Он уже отворачивался к укладкам. – И, Сол. Что бы ты ни замышляла – здесь этого делать не советую. Обряд – не ваша учёба с её описями. Обряд старше.

Слово «учёба» он умудрился произнести так, что в нём послышались столетия чужого превосходства. Айра кивнула – почтительно и пресно, по расценке – и пошла к гостевому крылу, где её ждали невеста, платки и лучший наблюдательный пост этой весны.

Обряд начали после полудня, посреди двора, и зрителям досталось третье зрелище за день – то самое, ради которого стоило бы родиться в этих стенах – если бы в Архонтии кто-нибудь рождался, а не только прибывал.

Под навесом выстроили длинный стол на козлах и накрыли его тёмно-зелёным полотнищем дома Кер. По одну сторону встал дом Кер: Альена с папками, Адалис при ней, люди в две шеренги. По другую – дом Дейн в единственном лице: ректор, одетый не по-казённому – тёмное, строгое, без единой цепи, – и оттого заметный, как заметна в лавке единственная вещь без ценника. За его плечом, на полшага в стороне, стояла декан Виерна – не от дома, от академии: кто-то же должен был представлять стены, в которых всё это происходило. Смотрела она, по своему обыкновению, не на дары – на людей.

Поодаль, у южной стены, скрипели перья: испытание по истории Совета шло своим чередом при Отте, и второй курс писал его, поглядывая через плечо на живую историю, которая делалась в тридцати шагах. День у академии вышел двойной, и академия поделилась честно: перья – Отту, дары – Виерне.

Айра стояла при невесте, на шаг позади, с укладкой платков в руках, и смотрела на всё – как велено и как хотелось.

Открывал обряд управляющий – сухой человек дома Кер с мерной тростью, которой он, судя по хвату, ни разу в жизни ничего не мерил. Он поднял её, и под навесом стало тихо.

– Дом Кер приступает к соединению домов, – объявил он звучно, голосом, поставленным на дворы куда больше этого. – Ныне – подношения. Слово родов – на третий день. Церемония – к закрытию весенних испытаний.

Трость опустилась и стукнула о камень.

– По обычаю дома, – прибавил управляющий, – и в срок, назначенный домом.

И отступил.

Второе он прибавил зачем-то. По обычаю – и в срок: будто это две разные вещи и вторую придётся защищать. Сроки писал не он. А спрашивать будут с него.

Первый дар нёс к столу человек с корчагой на вытянутых руках.

– Мёд с южных угодий дома, – возгласил он. – Три меры.

Корчага встала на стол. Ректор коснулся её ладонью – не проверяя, отмечая – и произнёс:

– Дом Дейн видит и помнит.

– Мёд вносят прежде серебра, – одобрительно заметил Кессельроде из первого ряда зрителей. В пространство, никому и всем, не понижая голоса. – Всегда вносили. Хоть это помнят.

Люди дома Кер его не слышали – так старательно, что слышали всё.

Второй человек уже нёс свёрток, тяжёлый, перевязанный шнуром.

– Отрез багряного сукна родового тканья. Два локтя и ещё два.

Он опустил свёрток – и Адалис не повысила голоса:

– Сгибом к принимающему.

Человек замер над столом. Посмотрел на свёрток. Свёрток лежал сгибом к дому Кер.

– Дар подают сгибом к принимающему дому, – выговорила Адалис, чуть склонив голову назад, к Айре, и тем тоном, каким диктуют письмо. – Иначе выходит, что дом дарит и не отдаёт.

Диктовала она не человеку с отрезом. Человек с отрезом и так уже переворачивал – уши у него были цвета дарёного сукна.

– Дом Дейн видит и помнит, – произнёс ректор.

– Родового тканья, – снова Кессельроде, буднично. – Родовое ткут в доме. Это – покупное. Хорошее. Но покупное.

Вот теперь его услышали: у ближнего человека Кер дрогнула шея – повернуть голову он себе не позволил. Альена не удостоила и взглядом. Ректор принял следующий дар.

На четвёртом Альена Кер посмотрела на солнце, как смотрят на часы.

– Я полагаю, – произнесла она, – оставшееся можно внести списком. Перечень приложен, печать дома на перечне стоит. Это сбережёт всем время.

Пауза случилась общая. Кессельроде поднял бровь так, что это было слышно.

– Я полагаю, – ответила Адалис Кер, – обычай считает иначе.

Она сказала это материнским голосом. Не похожим – тем же самым: та же мера, тот же вес, та же пауза перед «полагаю». Зрители не поняли, что произошло. Зрители только почувствовали, что где-то что-то встало на ребро.

Альена Кер выдержала свою паузу – на волос дольше обычного.

– Продолжайте, – уронила она.

Продолжили. «Дом Дейн видит и помнит». Ларец за ларцом. «Видит и помнит». Формулы ректор знал не с листа – так читают наизусть то, что читали тебе в детстве. Толпа между тем начала понимать, почему к именам в этом обряде доходят только решившиеся: на девятом даре решимость нужна была уже зрителям.

На девятом же споткнулся человек с ларцом серебра.

– Серебро столовое, – объявил он. – Три ве... – Он глянул в ларец и поправился на ходу: – Два веса.

– Дар, названный неверно, считается неназванным, – отозвалась Адалис. – Я полагаю, дом не хочет дарить неназванное. С начала.

– Госпожа...

– С начала.

Человек вышел из-за стола, развернулся, вошёл и назвал заново – «серебро столовое, два веса», – глядя в ларец, как в пропасть. Второе «я полагаю» за четверть часа мать приняла, не шевельнув лицом, – но папки в её руках выпрямились, а это у неё, как уже знала Айра, было вместо скрежета зубов.

Невеста топит свою же свадьбу маминым протоколом. Ни одного лишнего слова, ни одной придирки мимо обычая. Мне у неё учиться и учиться – я бы уже что-нибудь подожгла.

Тут-то Айра его и увидела.

Вдоль навеса, со стороны кухни, неспешно шла знакомая туша – чёрная целиком, до последнего уса, с драным ухом. Шла она по прямой, к столу, и шла тем шагом, каким хозяин обходит собственный склад.

Кыш.

Кот на неё даже не оглянулся. Обогнул козлы, примерился – и ушёл под стол.

– Между подношениями и словом родов положено семь дней, – сообщил Кессельроде с видом знатока на бегах. – Дом Кер назначил третий день. Любо...

Стол дрогнул.

Не сильно – на палец: корчага с мёдом качнулась, поехала было к краю, и человек дома Кер поймал её локтем, не глядя, с выучкой, которой позавидовал бы любой подавальщик. Поставил обратно. Обряд не заметил.

– …пытно, – договорил Кессельроде.

– Козлы, – вполголоса объяснил кто-то у стола. – Земля мягкая, к вечеру просядет.

Кыш! Не сейчас!

Айра стояла со своими платками и складывала услышанное на ту полку, где у неё лежало важное: дом Кер срезал обряд везде, где можно было срезать. Дом, который жил обычаем дольше, чем академия – стенами, шёл к этой свадьбе не как к обряду. Как к сроку.

Куда он торопился – вот вопрос, на который у неё не было ответа. Пока.

А под столом кому-то зачесалась спина.

Стол пошёл вверх – с одного конца, медленно, как поднимается крышка сундука, – и весь дар дома Кер поехал по нему разом. Ларцы двинулись к нижнему краю. В ближнем звякнуло серебро. Отрез сложенного сукна свесился и потянул за собой шнур, а шнур – второй ларец.

Двое людей дома Кер бросились ловить с двух сторон, третий лёг грудью на дальний конец, и стол, подумав, встал обратно.

КЫШ!!!

Управляющий обрядом присел у козел. Заглянул под стол. Под столом было пусто – ровно настолько, насколько бывает пусто там, где лежит невидимый кот весом с мешок муки. Управляющий выпрямился, оглядел козлы, землю под ними и навес над головой – и наконец пустил в дело свою мерную трость: подпёр ею ножку, крепко, с двух попыток.

Трость впервые за день пригодилась, и по управляющему читалось, что он этого не простит – ни козлам, ни земле, ни себе.

Дисциплина явилась на середине обряда.

Кошка прошла двором неспешно, по-хозяйски, обогнула стол с дарами, выбрала среди разложенного самый широкий отрез – тот самый, покупной, – потопталась и легла. Целиком. Свернувшись, с заломленным хвостом поверх лапы, мордой к обоим домам.

Церемония продолжалась. Человек дома Кер, которому предстояло нести этот отрез к столу, остановился над ним и застыл в позе, которую Айра уже видела этой весной у приёмной, – дом Кер против спящей Дисциплины. Рука вышла на треть пути и вернулась. Согнать кошку ректора с дара дома Кер посреди обряда двух домов – на это не было ни формулы, ни ведомости, ни человека.

– Я полагаю... – начала Альена Кер.

– Это добрый знак, – не дала ей договорить Адалис.

Вышло громко, со всей прохладой её прямых строк.

– Живая тварь избрала дар, – продолжала она. – Дом Кер может гордиться: у старых обрядов это считалось лучшей приметой. Дар с приметой не выносят к столу до заката.

Стояла ли такая примета хоть в одном старом обряде, не знал, надо думать, даже Кессельроде – но он повёл бровью с таким уважением, что примета родилась на месте. Отрез остался лежать. Дисциплина на нём спала. Зрители ликовали молча, всем телом.

Запоминай, Айра. Вот так работают люди, которых с детства учили протоколу: она только что украла у собственной свадьбы отрез и полдня сроку – кошкой – и всё по обычаю. Нет, определённо, в этом доме мне нравится ровно один человек.

Из-под стола показалась чёрная морда.

Кот вылез весь – не торопясь, потягиваясь, – сел у козел и посмотрел на спящую кошку. Потом на корчагу с мёдом. Потом опять на кошку.

Не смей. Слышишь? Только не наверх.

Он повернул к Айре голову и поднял оба века разом. Глаза у него были цвета старой латуни и полны того осуждения, которое он держал для её решений, её вранья и её ужина – перед тем как ужин съесть.

Кыш. Кыш! КЫШ!

Кот поставил лапы на край стола.

Айра стояла позади невесты, с укладкой платков в руках, посреди обряда двух домов, при всей академии – и не могла ни крикнуть, ни махнуть, ни повести бровью. Три меры мёда. Ларцы. Серебро столовое, два веса. Стол на подпёртых козлах. И полтора пуда невидимой родни, которая сейчас взойдёт на него целиком.

Кот подтянулся и перевалился наверх. Столешница осела и скрипнула, управляющий дёрнулся к своей трости.

А Кот пошёл – мимо мёда, мимо ларцов, мимо серебра.

Он улёгся рядом с Дисциплиной, вплотную, и опустил морду ей на лапу.

Дисциплина, не просыпаясь, подвинулась и легла к нему боком. Со стороны выходило, что кошка обнимает воздух.

– Ишь, – умилённо шепнули в толпе. – Разоспалась.

Сватается. При обоих домах, на чужом приданом, среди белого дня. Мёд, серебро – прошёл и не глянул. Ну хоть у кого-то тут свадьба по любви.

Ректор за столом принимал дары и был безупречен. Ответные слова ложились одно к одному, старая формула шла за старой формулой, и только Айра – ну, может быть, ещё Отт, но по Отту не скажешь – слышала, что паузы перед словами у него сегодня двойные. Он тоже видел всё. И тоже считал.

Письменное у южной стены кончилось раньше обряда – Отт собрал листы, второкурсники утекли со двора, – но один лист собран не был. Его подхватило ветром на последней скамье, повело, подняло и понесло через двор – прямо к столу с дарами, – и лёг он аккуратно, как по заказу: перед ректором, между «серебром столовым» и «мёдом с южных угодий».

Толпа замерла. Второкурсник – хозяин листа – умер стоя, где стоял.

Айра сработала раньше, чем подумала: два шага, рука – уличный рефлекс на всё, что летит и падает, – и лист был у неё. Осталась мелочь: она стояла посреди обряда, перед столом двух домов, с чужим письменным по истории Совета в руке, и все до единого смотрели на неё.

Класть его к дарам было нельзя. Уносить через весь двор – длинно. Она сделала единственное, что оставалось по её должности: шагнула к столу и подала листок ректору. Подавальщица подаёт.

Он принял.

Принял так, как принимал всё сегодня, – двумя руками, с наклоном головы, – и на один такт, пока лист шёл из её пальцев в его, их руки держали одну бумагу. Перо под подкладкой топило так, что впору было проверять, не тлеет ли ткань.

Тихо ты. Не при домах.

– Дом Дейн видит и помнит, – произнёс ректор старой формулой, глядя в лист. Пауза. – Испытание по истории Совета. Неоконченное. – Ещё пауза, отмеренная как по весам. – Принимается на хранение. Дом вернёт его владельцу – дописанным. Дом Дейн возвращает всё, что берёг.

Толпа грохнула. Смеялся даже кто-то в тёмно-зелёном – коротко, до первого взгляда Альены. Второкурсник ожил и стал кланяться. А через полминуты у стола объявился Отт – с ведомостью: счёт листов у него не сошёлся, и недостача привела его прямиком на обряд двух домов. Лист он забрал у ректора с непроницаемым «зачтётся» – кому и что, осталось неизвестным.

А Айра вернулась на своё место при невесте и держала лицо, потому что формула была старая, голос был церемонный, слова были для зала.

Для зала – все, кроме последних четырёх.

Дом Дейн возвращает всё, что берёг. Так и запишем. У меня за подкладкой перо, у него – моё имя. Расписка объявлена при свидетелях, печати двух домов прилагаются. Никто ничего не заметил. Красивее в этой академии не воровал никто.

К закату дары кончились.

Последний ларец встал к прочим, последнее «видит и помнит» прозвучало, отрез с приметой остался лежать до заката вместе с приметой, которая на нём спала. Обряд подношений состоялся: спрямлённый, где смогли, растянутый, где успела Адалис, принятый – весь.

Альена Кер вышла к столу с верхней папкой в руках.

– Дом Кер благодарит дом Дейн, – начала она мерно, обкатанно. – Подношения внесены. К слову родов дома перейдут в назначенный срок. – Она открыла папку. – Церемония такого веса требует устроения. Я полагаю, понадобится комитет.

Слово упало в затихший двор. Понять его не понял никто, но насторожились все: у этой женщины даже «комитет» звучало как диагноз.

– Распределение обязанностей – завтра, – читала Альена. – В комитет войдут: от дома Кер – управляющий обрядом и двое людей дома. – Человек с мерной тростью принял это, как принимают приговор, о котором предупреждали. – От академии – куратор учебной части. – Отт не дрогнул, только ведомость под его локтем встала чуть вертикальнее. – От хозяйственной части – старшая по кухне.

Марга. Кто-то только что вписал Маргу в комитет, не спросив Маргу. Тевр, неси жестянку: я знаю, на что ставить.

– Далее, – Альена перевернула лист. – Для поручений: по стороне невесты – адептка Сол.

Пауза. Та самая, её личная, в два-три вдоха, которую она держала одна во всей академии и которая всегда означала, что торопиться ей некуда.

– По стороне жениха – адептка Ланн.

В толпе ахнули. Ахнула сама сливочная – обеими руками у рта, глаза круглые и счастливые: она не знала. Дом Ланн Айра знала с прошлой осени, с дороги: карета, ливрейный возчик, занавеска, задёрнутая перед пешей попутчицей, и сундуки, в которых всё до последнего было «вещами первой необходимости». Не из тех домов, что заседают в Совете, – из тех, у кого Совет при случае занимает. А выбирали, видно, не человека – происхождение: девицу приличного дома, обученную кланяться раньше, чем ходить.

– Веста! – крикнула сливочная через весь двор, всем сразу и Айре в особенности. – Меня зовут Веста!

И помахала. Обеими руками. Как машут с корабля.

Айра ответила кивком – вежливым и совершенно пустым, лучшим из тех, что у неё были. Это снаружи. Внутри было не так гладко.

Так.

Целый год она ждала от этой девицы подвоха и ни разу не поймала: вся добыча – солонка, переданная слишком вовремя. Умные люди назвали бы это мнительностью. Айра называла это опытом. И вот пожалуйста: опыт дождался. Персональный враг год жил у Айры в голове, а сегодня вышел и встал, куда назначили. По другую сторону свадьбы.

Вот значит оно что. Вот что ты замышляла.

И отдельно царапало это «по стороне жениха». Какие поручения бывают по стороне жениха? Подать. Отнести. Посчитать. Стоять рядом и...

Додумывать она не стала – оборвала, как захлопывают ящик, в котором лежит не то.

Не твоя графа. Работаем.

Их с Вестой только что запрягли в одну упряжку, по одной с каждой стороны. Свадьбы ещё нет – упряжка уже есть.

– Список утверждён, – закрыла папку Альена Кер. – Благодарю дома.

Толпа загудела и потекла – обсуждать и ставить. Айра стояла с укладкой платков и смотрела, как люди в тёмно-зелёном убирают дары – все, кроме отреза с приметой.

Вот и весь итог дня, если считать по-честному. Вчера вечером её наняла невеста – тайно, в переходе, где не ходят. Сегодня к вечеру её вписали в свадьбу – гласно, с оглашением, при двух домах. Адалис могла вписать её сама: свой человек внутри, при деле, на законном месте. Альена могла вписать её сама: адептку, за которую дом Дейн поставил всё, – держать при себе, на виду, под рукой. Спросить было не у кого. Ответы были одинаково скверными.

Она хотела залезть этой свадьбе в карманы.

Свадьба обернулась и положила в карман её.