Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 291 (всего у книги 361 страниц)

Глава 2. По ведомству

Глава 2. По ведомству

В зал Айра вернулась с дровами и с лицом приличной девицы. Лицо держалось. Руки – хуже: на полпути между печью и стойкой поднос повело, она поймала, шагнула, зацепилась за чью-то лавку...

...и мир выключили.

Без её разрешения, на один вдох: зал ушёл за стекло, гул умер, сорок ртов стали сорока тёмными очертаниями с ниточками тепла. Тишина здесь была сухая, выстуженная, и стучала в ней толчками только её собственная кровь. Та самая тьма, которую она две недели звала за печью и не дозвалась.

И только в дальнем углу, там, где полагалось сидеть тёмному очертанию в капюшоне, никакого очертания не было. Там горел очаг – тихий, домашний, жарко-золотой, единственное тёплое пятно на весь стеклянный зал.

Додумать это она не успела.

Звала – не шла. Не звала – пришла.

Мир вернулся разом, с грохотом: черепки под ладонями, лужа похлёбки, свет – резкий, как по свежим глазам, и тонкая стеклянная нота в ушах, знакомая по худшим дням.

– Руки! – гремела от стойки Пава. – Руки у девки из плеч или из другого места?! За посуду вычту! Из жалованья!

Сосед за ближним столом смотрел на неё дольше всех – как смотрят на место, где только что что-то стояло. Потом сплюнул через плечо, пробормотал «померещится же с кислого» и отодвинул своё пиво подальше.

Айра стояла на коленях среди черепков и считала вдохи. Один. Два. Больше никто не смотрел дольше, чем смотрят на разбитую посуду.

А потом из тёмного угла её взяли за локоть.

– Для того, кто хочет потеряться, – сказал капюшон низким, сиплым и очень старательным голосом, – вы привлекаете к себе слишком много внимания... господин Сол.

– Во-первых, я тебе не господин. – Айра развернулась с черепком в руке, острым краем вперёд. – Во-вторых, я не живу, я работаю. А в-третьих...

Капюшон качнулся. Из-под него, снизу вверх, плеснуло жёлтым – двумя счастливыми щёлками.

– ...Ру?!

– Тихо! – Щёлки сощурились до ниток. – При чужих – Тай, гроза плаца. Забыла? И вообще. – Она выпрямилась во весь рост, отчего капюшон свалился сам, и объявила на пол-зала, казённо и радостно, как объявляют прибытие обоза: – Привет, Ренн! Сто лет не виделись! Идём в угол, я там стену подкоптила, чтобы потемнее. Есть разговор.

– Глаза-то, глаза! – восхитились у печи. – Жёлтые!

– К оттепели, – авторитетно отозвались от длинного стола.

Зал, весь вечер честно ждавший злодейства, проводил их разочарованным гулом и вернулся к песне.

Угол и вправду был подкопчён – свежо, старательно, аккуратным полукругом за спинкой лавки.

– Ты жгла стену Павы. – Айра села.

– Я улучшала укрытие. – Тай стянула плащ, и в углу сразу потеплело, как от открытой печной дверцы. Полтрактира немедленно захотело пересесть поближе, само не понимая почему.

Черепок Айра, оказывается, так и держала в руке – остриём к лучшей подруге. Заметила только сейчас. Пальцы разжимались неохотно, по одному. Тай посмотрела на черепок, на неё – и ничего не сказала, только подвинулась вплотную.

А в том, выключенном зале, на этом самом месте горел очаг – единственное тёплое пятно на сорок ртов. Могла бы, в общем, и догадаться.

– Привет, говоришь, Ренн, – сказала Айра, пристраивая черепок на стол. – Громко у тебя вышло.

– На то и расчёт: громкое имя слышат все и не запоминает никто. – Тай пожала плечами и не посмотрела на неё, что при её прямоте означало деликатность. – А другого ты мне пока не оставила. – Она почесала нос. – Зато «Ренн» короткое. Экономия. Мать бы оценила.

Крыть было нечем – ни первое, ни второе.

– Между прочим, могла бы меня и найти, – сменила тему Тай. – Город один. Недели – две. Я считать умею.

– Тай...

– Да-да, знаю, ты права. – Тай подняла ладонь. – Людям надо отдыхать друг от друга. Ты не обижайся, но иногда ты бываешь такой навязчивой.

– Я?!

– Вот. Уже навязываешься. – Она подвинула к себе кружку Айры, понюхала, скривилась и вернула. – Ладно. К делу. Я вообще-то к тебе по делу, а не сидеть тут в чужом капюшоне.

– А капюшон чей?

– Брата двоюродного. И трубка его. – Тай вынула трубку изо рта и посмотрела на неё с уважением. – Для солидности. Ловчие всегда с трубками, я узнавала.

– Она же не горит.

– Я побоялась раскуривать. – Тай понизила голос до трагического. – Я ж не умею. Вдруг трактир бы спалила весь?

Двухнедельный запас колкостей, копившийся без дела, тратился сам собой, без её участия, – и ни одной ей не было жалко.

– Кстати. Как ты меня вообще нашла?

– Я спрашивала. – Тай пожала плечами. – Меня боятся. Мне отвечают быстро.

– Дело, – напомнила она.

– Дело. – Тай подобралась, и весёлое из её глаз ушло. – По городу третий день ходит чёрный всадник и спрашивает Ренна Сола. Где живёт, где столуется, когда съезжает. Дошло до скотного рынка – а до скотного доходит только то, что уже прошло весь город. Мне его описали трижды – и всякий раз по-разному, но все сходятся: чёрный, тощий, глаза горят, сумка через плечо. В сумке, говорят, верёвка. Головорез как есть. – Она постучала костяшками по столу. – Я пришла вчера и сегодня. Сидела, смотрела. Сегодня, между прочим, ты уронила поднос.

– Я знаю, что я уронила поднос. Это минуту назад было.

– Я к тому, что раньше ты не роняла даже слов. – Жёлтые глаза глянули коротко и очень внимательно – и тут же ушли в сторону, к делу, не задержавшись. – В общем, так. Ночую у тебя. Это не просьба, это расстановка сил.

– И какой план?

– Простой. Он приходит – я его глушу. Утром разбираемся, кого приглушили.

– А если он не один?

– Значит, разбираемся дольше.

– У меня каморка шириной в тюфяк.

– Я компактная.

– Ты горячая.

– Я термически одарённая, – с достоинством ответила Тай. – Скажи спасибо: у тебя за печью зима, а будет лето.

Лето наступило к полуночи.

Каморку под крышей Пава звала «углом за печью»: печная труба шла сквозь стену и звание отрабатывала честно. Демонидка добавила от себя, и к полуночи под крышей стояла июльская баня. Айра лежала между стеной и Тай, которая всё никак не могла улечься, и пересчитывала своё имущество – на слух, по памяти, как считают те, кому не спится. Сумка, смена белья, лезвие в манжете, мешочек с травой, шесть медяков.

И – отдельно, не в счёт, потому что в опись такое не пишут, – во втором гнезде манжеты, там, где всю осень жила жестянка, лежал ключ: маленький, тяжелее своего вида, с гранёной головкой, которую палец находил в темноте безошибочно. Чужой ключ от чужого шкафа. Отпирать ему в этом городе было нечего – а весил он больше всей сумки.

Тебя не считаем, – сказала ему Айра. – Ты не имущество, ты обязательство.

Ещё ей были должны. Копии одного дела, на тонкой бумаге, обещанные «до конца недели», – неделя с тех пор кончилась дважды. Айра аккуратно вела этот счёт и сама не знала, чего в нём больше: бумаги или должника.

К вечеру от такого дня положено было гудеть эху в затылке – оно поселилось там с самого экзамена и съезжать, судя по всему, не собиралось. Две недели назад ей на полминуты показали, как бывает, когда не гудит.

Лучше бы не показывали.

И была ещё тьма – та, что пришла в зале без зова. Две недели звала – не шла. Сегодня не звали – пришла, выключила ей мир посреди смены и ушла, не прощаясь, как и явилась. А сосед потом глядел туда, где она стояла, как на дырку от человека, – и больше она пока ничего про это не понимала.

Не поймёшь, у кого из нас двоих норов хуже.

– Караул делим так, – сказала Тай в темноте, устраиваясь. – Первая смена моя. Вторая тоже моя: у тебя удар слабый.

– У меня удар точный.

– Точный и слабый. Спи, приманка.

Спать не хотелось обеим. В густой, натопленной темноте молчалось легко – но молчать после двух недель врозь было жалко.

– У матери тётка гостила, – сообщила Тай потолку. – Сказала, что я исхудала и что мне пора замуж. Я расплавила ей ложку. Случайно. Ложка семейная, ей сто лет.

– А тётка?

– А тётке двести. Ей полезно. – Тай повернулась, и в темноте блеснуло жёлтым. – Твоя очередь. Расскажи что-нибудь семейное.

– У меня семья на гербовой бумаге.

– Ну и что. У всех свои недостатки. Рассказывай про бумагу.

И Айра, сама себе удивляясь, рассказала.

Дом Сол – средний, столичный, из тех, о которых не говорят и не спрашивают. Отец по торговой части: сукно, подряды, поставки в казну – скука такая, что расспрашивать дальше никто не станет. Мать из провинции, оттого в столице её не принимают, в гости не зовут и знакомых у неё там нет. Дочь одна, поздняя, держали строго. Отправили учиться, потому что прорезался дар: одарённая девица в доме – расход и позор, а в академии – вроде как честь.

– Погоди. – Тай приподнялась на локте. – Это ты всё сама придумала?

– За две недели. Времени было навалом.

– А зачем?

– Затем, что вернусь – спросят. Как каникулы, как матушка, что подавали к столу. – Айра пожала плечами в темноте. – И отвечать надо не думая. Кто думает – тот врёт. Врут медленно, правду говорят сразу.

Тай задумалась. Судя по тому, как надолго, – к делу она отнеслась серьёзно.

– Брата заведи.

– Зачем мне брат?

– Затем, что про брата всегда есть что сказать. Не знаешь, что отвечать, – вздохни и скажи: «А брат опять чудит». И все кивают, и никто дальше не лезет, потому что у всех есть такой брат. – Пауза. – У меня вот двоюродный. Он и правда чудит. Но принцип рабочий.

– Учту.

– Заведи, заведи. Он тебе ничего не будет стоить. А стол-то хоть богатый был? – деловито уточнила Тай. – На бумаге.

– На бумаге – да. Гусь, пироги, студень.

– Студень – это правильно. Студень в приличную бумагу так и просится. – Тай повозилась, устраиваясь. – А за столом кто сидел?

– Я. Две недели. Одна за всех: за папеньку, за маменьку и за себя, любимую.

– И как папенька?

– Строг, но справедлив. Маменька мягче.

– Хорошая семья, – заключила Тай, дослушав. – Компактная. Замуж тебя с такой, правда, не выдать. Ну так и не надо.

И ведь где-то они есть. Настоящие. Сидят себе в столице, едят своего гуся и знать не знают, что у них завелась дочь – на казённой бумаге, при даре и с долгами по дисциплине.

Внизу ещё ворочался трактир: скрипнула лавка, звякнула посуда, Пава кому-то выговорила – сонно, без злости. Хорошие звуки. Под такие и засыпают.

Тай заснула первой – на полуслове, где-то между братом и студнем. Дыхание выровнялось, и печка в ней притихла до утра. Караул из демонидки вышел парадный.

Шаги Айра услышала на втором часу.

Кто-то поднимался по лестнице и шёл по коридору – крался, старательно перенося вес с пятки на носок, а старательно красться умеют только те, кто красться не умеет: каждая половица докладывала о госте отдельно. Айра села. Тай уже сидела – бесшумно, одним движением, и жёлтые глаза горели в темноте двумя углями.

Шаги дошли до их двери. И остановились.

Тай подняла три пальца: на счёт три. Лезвие легло Айре в ладонь. Дверная ручка повернулась.

Дверь пошла внутрь – медленно, без скрипа, как открывают, когда очень не хотят никого разбудить.

В проёме стояла темнота, и темнота была ростом до притолоки. Ни лица, ни рук: чёрное, узкое, длинное, с горбом на плече – а от него тянулось в комнату что-то тонкое, шарящее по воздуху.

Спросонья, без свечи, глазами, которые ещё не привыкли к темноте, это и была смерть – та, что приходит по делу: не спеша, без стука и точно зная, за кем.

Ну вот и всё.

– Раз-два-три! – протараторила Тай и загнула все три пальца разом.

Дальше всё было темно, густо и коротко. Тай взяла длинное из темноты в захват, Айра добавила сверху, существо сложилось, пискнуло, и все трое покатились в коридор, где было чуть светлее и значительно твёрже.

– По ведо-о-омству! – придушенно взвыло снизу. – Я по ведомству-у!

Наверху лестницы вспыхнула свеча. Пава – в ночной рубахе, с половником, страшная, как гнев божий, – обозрела картину: её постоялица с лезвием в руке, незнакомая девица с жёлтыми глазами, сидящая верхом на тощем человеке, и сам тощий человек, прижатый к полу лицом.

– В моём заведении, – сказала Пава голосом, от которого прогибались половицы, – никого. Не. Убивают.

– А двенадцать человек? – с искренним интересом спросила Тай, не слезая.

– ГРИБЫ! – рявкнула Пава. – Они просто потравились рраговыми грибами! И это было сорок лет назад! Слезь с него, окаянная, это ж почтовый!

– Почтовые стучат, – возразила Тай сверху. – А не крадутся.

– Я стучал! – В голосе из-под Тай прибыло обиды. – Мне открыл господин, который допивал у окна. И велел идти тише – хозяйку не будить: она, сказал, с половником спит!

При свече грозная тьма до притолоки разобралась на части, и части вышли жалкие. Тощий немолодой дядька. Форменная шапка с высокой тульей – она-то и добирала недостающий рост, – теперь откатившаяся к лестнице. Казённая сумка через грудь, перекрутившаяся в борьбе на спину, – тот самый горб на плече. И красный с мороза нос.

Длинное и шарящее оказалось его рукой: он тянулся в темноту, чтобы нащупать край кровати и не грохнуться о неё в чужой каморке.

На полу, под Тай, действительно обнаружился казённый почтарь. Из сумки высыпался разбойничий арсенал: палочки сургуча, печатка на шнурке, роспись-книжка и огрызок хлеба. Достоинство укатилось дальше шапки.

– А верёвка где? – Тай кивнула на россыпь. – Люди говорили – с верёвкой ходит.

– Это шнурок! – оскорбился почтарь, не отрываясь от пола. – Печатный!

– Я, между прочим, при исполнении, – сообщил он туда же, потому что подняться ему пока не давали. – Предписано: лично, под роспись, до исхода недели. А неделя вышла нынче в полночь! Я второй час как нарушитель предписания!

Тай слезла. Пава подняла почтаря за шиворот – одной рукой, как поднимают нашкодивших котят, – отряхнула и усадила на ступеньку. Вблизи головорез с верёвкой оказался человеком, которому давно и глубоко надоело всё: квартал, зима, сумка и в особенности собственное начальство.

– Два дня, – сказал он с чувством, оглядывая собравшихся по очереди, с расстановкой, как пересчитывают убытки. – Два дня я по вашему кварталу имя спрашивал. «Сол Ренн». Никто не знает никакого Сола! А нынче вечером один добрый человек сперва предложил его прирезать, за недорого, – я чуть сумку не бросил, – а после послал меня сюда: спроси, мол, в «Здесь умерло двенадцать человек», чужие там оседают. – Он посмотрел на Айру с укоризной, как на соучастницу. – Я в заведение с таким названием ночью и шёл-то через не могу. Думал, заманивают. Посылают же в такие места, чтоб потом в них и найти.

– Кому вручить-то? – спросила Пава, у которой любопытство боролось с половником и побеждало.

Почтарь порылся в сумке и извлёк конверт – плотный, казённый, с печатью на синеватом воске. Поднёс к свече и прочёл, по обязанности, вслух:

– «Сол Ренн, адептке факультета Тени». – Ниже стояло мельче, писарским почерком, и ему пришлось сощуриться: – «Место вручения: трактир „Здесь умерло двенадцать человек“... у котлов».

Стало тихо. Он перечёл про себя, шевеля губами. Потом поглядел на конверт так, будто тот два дня молчал нарочно.

– Нам грузы читать не велено, – сказал он наконец в пространство. – Только сопроводительную. Порядок. – Он собрался и кашлянул: – Лично и под роспись. Кто из вас Сол Ренн?

– Смотря кто спрашивает, – сказала Айра.

– Ведомство спрашивает, – устало ответил он. – Мне велено: спросят откуда – отвечать «по ведомству». Я и отвечаю. Второй день. Всем.

Айра расписалась в его книжке закорючкой, не значившей ничего, и взяла конверт. Синь печати она узнала раньше, чем прочла хоть слово, – и Знак под рубашкой отозвался теплом ей навстречу, впервые с отъезда. Вокруг были сплошь чужие – по всем его правилам ему полагалось молчать.

А, ну теперь ты решил себя показать, да?

Адреса она не оставляла никому – она и сама его не знала, пока не постучалась в эту дверь. А где-то в академии, в комнате без окон, сидел писарь, который вывел «у котлов» обычным своим почерком – и не удивился.

Почтаря увели вниз – Пава, сменившая гнев на хозяйственность, налила ему настойки «от несправедливости» и усадила к печи оттаивать. Снизу ещё долго доносилось, как он жалуется на ведомство, а Пава – на грибы, и оба друг другу не верили.

– Письмо, оно само не ходит! – пробилось сквозь пол на третьей рюмке. – А ноги у меня одни! И обе казённые!

Рюмкой позже дошло до главного.

– А ведь в прошлом году орлы носили! Казённые! Хоть на гору, хоть за море – и всё в срок! Но не-е-ет: адепты жаловаться удумали. Глаза им, вишь, выцарапывает. А как орёл тебе вручит «лично и под роспись», если ты от него под лавку?! – Стук, звяк, скорбная пауза. – Списали орлов. Теперь я. Ногами. По кварталам. Ищу их. Адептов.

Пава сочувственно подливала. На том они и сошлись, что во всём виновато ведомство.

– К утру, – Тай зевнула, – будут рассказывать, что на тебя напали трое с ножами, а мы их уложили голыми руками.

– К обеду нападавших станет пятеро.

– Я и говорю: жизнь налаживается.

Наверху, при свече, Айра осмотрела печать – простая, глухая, не живая: архивных, седеющих от чужого пальца, на вызовы не тратят. Проверила, прежде чем ломать. Привычка.

Внутри был один лист, и лист не тратил слов:

«Сол Ренн, адептке первого курса факультета Тени. Предписывается явиться к началу зимнего семестра, к третьему дню, для продолжения обучения. Явка отмечается в канцелярии. При себе иметь Знак».

И печать – арка ворот и три башни, оттиснутые в синем воске.

Явка – к третьему дню семестра. Она будет там к первому.

Айра сидела на тюфяке, держала лист двумя руками, за самые края, и слушала себя. Внутри поднималось тепло – как тесто у хорошей хозяйки. Она улыбалась казённой бумаге.

Дожили, адептка Сол. Радуемся повестке. В следующий раз, может, и налоговой ведомости обрадуемся.

– Чему лыбишься? – сонно спросила Тай из-под одеяла, которое ей было не нужно и которое она затребовала «для уюта».

– Учиться зовут.

– А. – Тай повернулась на другой бок. – Передай им, что я приеду позже. Мать без прощального обеда не выпустит. Это святое.

Помолчала и прибавила:

– У меня такой же был. Вызов. Я его сожгла. Случайно.

– И как?

– Сходила в канцелярию, заучила с их листа наизусть. И расписалась, что ознакомлена. Пепел предъявляла. – Она зевнула. – Не жги своё. Канцелярия злопамятная.

Своё Айра убрала за пазуху – к Знаку. Пусть знакомятся: бумага и железо, оба казённые, оба на чужое имя.

Первые такие бумаги Айра видела в конце лета – сложенные, перевязанные бечёвкой, с водяным разводом на просвет. Они лежали за пазухой человека, сидевшего у стены за красильней, и человеку этому уже никуда не требовалось являться.

Она разгладила лист на колене, посидела с ним ещё немного и задула свечу.

Темнота встала обычная, честная, чужая – та, что не отзывается. Рядом сопел самый тёплый караул в её жизни.

И, уже засыпая, она подумала о том, о чём весь вечер думать себе не разрешала.

Вызов на это имя приходил уже дважды. Первый нашёл в переулке чужое тело – а настоящий хозяин имени жив и велел его не искать. Второй нашёл её. У котлов, на другом краю города, – куда дороги не знал даже тот, кто его нёс.

Очередь двигалась.

Глава 3. Полозья

Глава 3. Полозья

Утром «Здесь умерло двенадцать человек» провожало её как родное – то есть с попрёками.

Тай ушла затемно, к матери, на прощальный обед («это святое, и не спорь»), взяв с Айры слово ни во что не влезать до её приезда. Слово Айра дала честное – по здешним меркам. Сумка собралась одним движением – жизнь давно научила её держать вещи в состоянии побега. Мешочек с травой, почти пустой, лёг сверху: вернуть с докладом. Заваривала. Выжила. Кланяюсь.

Внизу Пава уже держала наготове узел с пирожками и половник – на этот раз чисто церемониально.

– Явилась, – начала Пава без предисловий. – Ну, пусть теперь на горе с тобой радуются. Две недели пожила – шуму на год вперёд. Посуду мне перебила...

– Один поднос.

– Поднос – тоже посуда. Почтарей середь ночи вязала. У приличных постояльцев, чтоб ты знала, письма днём приходят.

– Я им передам.

– Передай. – Пава смерила её взглядом, каким проверяют кружку: не треснула ли. – Ишь. Худющая. Так и не откормила.

На это ответа у Айры не нашлось. Она вскинула сумку на плечо и занялась лямкой.

– К семье-то заедешь перед горой? – Пава перевязала узел заново, третий раз за утро.

– На учёбу. Сразу.

Слово легло на язык легко, без единой заусеницы – не то что «семья», не то что «столица», не то что всё остальное из её бумаг. Хотя бы это в её бумагах было правдой.

– Ну и правильно, – одобрила Пава и сунула ей узел. – Кормить кормят, а пирожков там небось не дают. И это. – Половник неопределённо качнулся. – Понадобится угол – за печью не заржавеет. Посуды, опять же, у меня много.

По дороге к дверям Айра завернула на кухню. Котёл стоял на своём месте, чёрный и несогласный со всем миром.

– Прощай, приятель. – Она щёлкнула ногтем по чугунному боку. – Держись тут. Никому не позволяй скрести себя кое-как.

Котёл промолчал – с достоинством, как и всё, что он делал.

На крыльце её догнала Пава – не для слов: сунула второй узел («это не тебе, это Тай, отдашь»), оглядела улицу, будто проверяя, всё ли готово к отъезду её беды, и ушла внутрь, не прощаясь. Прощаться Пава не умела. Умела снаряжать.

Сани ждали у рыночного угла, а рынок в этот час только продирал глаза: скрипели первые ставни, кто-то мёл снег перед рядами, тянуло первым дымом. Гарда уже воевала с примёрзшей бочкой – по утрам они с бочкой были на равных.

Жаровня у скобяного дышала давно: сбитенщик вставал раньше собственного товара. Сычуг сидел рядом на своём ящике – будто с позавчерашнего так и не уходил.

– На гору? – Он мотнул головой сбитенщику, и Айре сунули кружку. – На дорожку. Не спорь: духу огня уже уплачено, а с ним не шутят даже такие, как ты.

Сбитень был злой, с перцем – в самый раз для того, у кого впереди гора и сто шагов пешком. Ложку сусла сбитенщик стряхнул на угли, не глядя. Угли согласились.

– Довезёт, – сказал Сычуг углям, не ей. – Присмотрит.

Гарда оторвалась от бочки:

– На гору? Передай там... – Она подумала и махнула рукавицей. – Нет. Ничего не передавай. У нас с горой уговор: я про неё не вспоминаю, она про меня. – И бочке: – А ты чего расселась?

Присматривали за Айрой этим утром, выходило, уже двое – считая котёл. С такой охраной до горы могла доехать даже её репутация.

У заставы сани придержали. Городской страж, замотанный по самые глаза, обошёл воз кругом и для порядка потыкал древком в мешки. В том числе – в те два, которые погрузили по дороге и о которых Айра старалась не думать. Мешки промолчали: сработано было чисто. Возчик тем временем смотрел вперёд с лицом до того честным, что Айра на его месте себя бы обыскала.

– Куда? – спросил страж без любопытства: ответ он знал и так, других дорог тут не водилось.

– На гору.

Страж посмотрел на гору. Потом на сани. Потом на Айру. Сочувствие в нём боролось со службой, и служба победила:

– Проезжайте.

Возчик тронул. Мешки за спиной ехали молча, как приличные.

Знаковая дорога не признавала снега.

От рыночного угла сани шли по накатанному, мягко и вкрадчиво, а за последним постоялым двором тракт кончился – начался чёрный камень, голый и сухой, будто снегу здесь было не велено, – и полозья заскребли по нему со звуком, с каким точат очень длинный нож. Возчик скривился, как от зубной боли, но не удивился.

– Колёса надо ставить, – сказал он в пространство. – Каждую зиму говорю.

– Кому?

– Себе. Не был бы таким дураком – может, и послушал бы.

Лошадь прядала ушами и сама собой забрала к середине дороги – к обочинам её не тянуло. Айра лошадиную науку одобрила: она и сама помнила, чем этот туман пахнет летом и как умеет глядеть.

Город остался внизу, в серой дымке печных труб. Расстались они, как и жили эти две недели, – вежливо и без обещаний писать.

Когда полозья в первый раз скребнули по камню, Знак под рубашкой потеплел – будто и он почувствовал, что вернулся на положенный путь.

Вернулись, значит, – согласилась Айра. – Только не думай, что я забыла, как ты умеешь молчать.

Дорога лежала пустая в обе стороны. В день заезда здесь ползла вереница длиной в пол-столицы, с рожками, гербами и руганью, – зимой, выходило, Знаковая дорога жила одна. Полозья скребли, и звук уходил в обочины без остатка: эха тут не водилось. Или водилось, но работало куда-то вглубь.

Не останавливались тут, похоже, даже поесть. В какой-то момент возчик вытащил из-под сиденья ломоть с салом и съел его на ходу, не придерживая лошади.

– Стоять тут не стоят, – коротко ответил он на её взгляд.

Лошадь шла сама, дорогу знала – и по тому, как старательно она шла, не оглядываясь и не сбавляя, было ясно: правило она тоже знает.

Туман, кстати, никуда не делся – туман замёрз. Он держался вдоль дороги слоями, как и летом, только теперь слои были прошиты инеем, и их можно было разглядывать: первый, второй, третий. Айра разглядывала недолго. Из-за третьего слоя на неё поглядели в ответ – неторопливо, по-зимнему: я тут, никуда не делся, можешь свернуть с дороги, я против не буду. Она отвернулась первой и решила считать это вежливостью.

Потом справа расступился иней, и открылось Зеркало Мертвецов. Берега завалило белым по самую кромку, лес на дальней стороне тоже был белый, – а озеро лежало чёрное. Не замёрзло. Мороз, которому подчинялась вся округа, эту воду обходил стороной – и явно не по забывчивости. В воде отражалось небо, высокое и ясное. Айра не сразу поняла, что́ с этим небом не так. Поняла. Перепроверять не стала: небо в воде было летнее.

Возчик туда не смотрел вовсе. Возчик смотрел лошади в спину – там было надёжнее.

Со временем дорога тоже обходилась по-своему. До чёрной воды ехали, по ощущению, час. От воды до леса – три вдоха. Лес тянулся так долго, что Айра успела заподозрить его в сговоре с туманом. Спрашивать возчика она не стала: у него на всё был один ответ – «дорога сама решает», и, что обидно, этот ответ пока ни разу не соврал.

Где-то посреди леса возчик заговорил сам – видно, чтобы не слушать тишину:

– Я на гору всякое возил. Раз – зеркало. В рост. Всю дорогу со мной разговаривало.

– О чём?

– Вежливое было, – сказал возчик, помолчав. – Не «о чём», а вежливое. Больше зеркал не беру.

Потом из-за леса поднялись башни – серая, красная и третья, чёрная, тонкая, на белом небе особенно бессовестная. В прошлый раз Айра добрый час выглядывала, когда они начнут приближаться, и с тех пор считала себя в этом вопросе человеком учёным. В этом году она на башни не глядела принципиально. Продержалась полторы минуты.

– Гляди, гляди, – разрешил возчик, не оборачиваясь. – За погляд не беру. Это они летом чудят, а зимой уж сами решают, как появиться, как исчезнуть.

И то правда. Сначала они были далеко, едва ли не за самым горизонтом, а потом, стоило Айре неосторожно моргнуть, оказались тут, почти рядышком.

Интересно, а если моргнуть ещё раз – опять убегут?

Она проверила: моргнула ещё раз, нарочно, с расстановкой. Башни остались на месте – только чёрная, показалось, сделалась на волос выше. Будто расправила плечи под взглядом.

Ладно. Договорились.

– Дальше не поеду. – Возчик остановил лошадь шагов за сто до ворот. – Уговор был – до горы.

– Уговор был – до ворот.

– А это и есть ворота. Вон они. – Он ткнул кнутовищем вперёд, не глядя. – Лошадь у меня учёная, ближе не пойдёт. Она в том году слыхала, как тамошний камень стихами разговаривает. Меня не слушает, а его наизусть запомнила. Животная впечатлительная, при ней такого нельзя.

Впечатлительная животная тем временем стояла смирно, опустив голову, и подрёмывала: ворота её не касались никак. А вот вожжи возчик держал крепко. Крепче, чем нужно держать дремлющую лошадь.

Айра поглядела на его кулак. Возчик поглядел, куда глядит Айра, и понял, что торговаться поздно.

– Ну и у меня оно, – признал он и зачем-то приосанился. – По-учёному даже называется. – И выговорил бережно, по складам, как несут полную до краёв кружку: – Мет-ро-фо-би-я.

– Это что?

– Стихобоязнь. Вёз я осенью одного, из серой башни. Он всю дорогу читал вслух. Свои же бумаги – а с выражением. К заставе я готов был идти пешком. Он и определил. Он же и слово это дал, денег не взял: случай, говорит, редкий, для науки полезный.

– Лечится?

– Не лечится. – Возчик заметно повеселел. – Зато можно не слушать.

Он подобрал вожжи и добавил уже деловито:

– Ты вот что, девонька. Ежели он там про меня чего сложит – мне не пересказывай.

Айра слезла и стянула с передка сумку. Сто шагов так сто шагов. За провоз сговаривалась Пава – за спасибо. Спасибо Айра отработала ещё до выезда, полчаса покараулив воз у заведения, из которого возчик вышел заметно добрее, чем зашёл. Да и по пути ещё вроде загрузили пару мешков краденого. В общем, никто никому не остался должен. Лучший вид расчёта.

А у ворот уже стояла очередь. Небольшая – трое саней, гружёных по-хозяйски: бочки, мешки, чей-то сундук с медными углами, – и все три стояли, а не ехали, потому что впереди, в нише над аркой, работал страж.

Очередь Айра по привычке оценила – не корысти ради, гимнастика. У переднего возчика кошель ехал в наружном кармане тулупа, наивный, как заячий след. Сундук с медными углами просился в руки весь целиком, и замок на нём стоил дороже замка на воротах. Летом от такого расклада у неё зачесались бы ладони. Теперь – отметила и забыла: сытая жизнь портит хватку. Или воспитывает. Она пока не решила.

Из ниши гремел голос – такой, каким жернова говорили бы, умей они говорить:

– ...И прибыл к нам гружёный снедью воз,

а в нём капуста, репа и мороз,

и робкая надежда, что вопрос

о недовесе нынче не возрос...

Каменная голова в нише двигалась медленно, со скрипом, обводя очередь белыми, без зрачков, глазами. Возчики слушали стоя, сняв шапки. Не из почтения – по опыту: в прошлом сезоне один торопливый попробовал проехать под приветствие и простоял потом у ворот до темноты, слушая поэму о торопливости в трёх частях.

Тот самый торопливый, кстати, обнаружился тут же – третьим в очереди. Айра опознала его без подсказок: он один держал шапку обеими руками, как держат прошение, и на нишу смотрел с личным, выстраданным уважением.

– Главное – не торопиться, – сказал он сам себе. Голос у него был выздоравливающий.

На третьей строфе страж запнулся – подбирал рифму к «недовесу». Очередь перестала дышать. Правило знали все: одно неловкое слово со стороны – и будет «начнём сначала». Рифма нашлась. Очередь выдохнула – осторожно, вполгруди.

Следом за снедью стоял воз с бочками, и возчик его глядел на свои бочки мрачно: ему, видно, уже объясняли, что «солонина» рифмуется тяжело, а «свёкла» – никак. Свёклу в академию, поговаривали, с прошлой зимы не возят вовсе. Себе дороже.

– Брюкву тоже, – вполголоса добавили сзади. – На брюкве он в позапрошлом году задумался на три дня. Очередь до заставы стояла.

– А потом?

– А потом брюкву стали называть репой. Всем проще.