Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 9. Приемлемо

Глава 9. Приемлемо

За Дайном приехали ночью – тихо, без огней, как забирают то, о чём договорено заранее. К завтраку это знала вся столовая: сани встали у лекарской, постояли сколько нужно и ушли до рассвета. Кейры за столами не было. Говорили, она стояла у ворот, пока полозья не свернули за столбы. И ещё стояла, когда уже не было слышно.

Столовая тем утром гудела ниже обычного – так гудят разговоры, когда все помнят об одной закрытой двери.

Тай села напротив с двумя мисками и первым делом придвинула Айре мёд.

– Ешь. Сегодня длинный день.

– Откуда сведения?

– Кухня печёт с рассвета. – Тай перешла на заговорщицкий шёпот, по её меркам: на полтрапезной тише. – Малую залу открывают. Вечером приём: гости, преподаватели, старшие. Ту самую выпечку делают. Которую только для Совета.

– Какую – ту самую?

– Никто не знает. – Тай посмотрела на неё почти с испугом. – В этом же всё дело. Её никто из наших никогда не пробовал. Крохотная, говорят, с ноготь. Я про неё думаю с первого дня, как услышала. Иногда – перед сном.

Судя по гулу соседних столов, думала о ней перед сном не только Тай. К концу завтрака выпечка в пересказах успела подрасти вдвое, обзавестись начинкой и одним чудесным исцелением.

Айра намазала мёд на лепёшку и решила, что длинный день можно начинать и так. У неё в этот длинный день стоял зачёт у Виерны, и про зачёт она думала примерно как Тай про выпечку. Только без удовольствия.

К деканскому крылу она пришла заранее, но очередь пришла ещё раньше.

Пересчитали её сразу. Не спросили, кто такая и по какому делу, – тощий второкурсник ткнул её пальцем в грудь, сказал «двенадцать» и пошёл дальше вдоль стены, не оборачиваясь.

Быстро тут у них. В городе так пересчитывают мешки на подводе.

Пересдачников набралось с дюжину, со всех курсов разом – сессия, перенесённая инспекцией, догоняла всех по очереди, – и стояли они так, как стоят люди, у которых внутри уже всё случилось: кто-то шевелил губами, в последний раз перегоняя выученное по памяти, кто-то смотрел в стену, набираясь у неё твёрдости. Старших от первокурсников было не отличить: у страха перед деканом выслуги лет не водилось.

Из-под деканской двери тянуло сухим – пылью и выдохшейся травяной трухой, – и тянуло по щиколоткам, как раз на той высоте, где холод обиднее всего.

Уклад у очереди был свой, трёхдневной выдержки, но носили его так, будто ему сто лет. У самой двери на сложенном вчетверо одеяле сидел ветеран – тот самый, что в день записи занял место с вечера. Одеяло за три дня перестало быть вещью и сделалось должностью: сидеть на нём мог только он, а вставал он лишь затем, чтобы уступить очередь следующему и сесть обратно. По строю от хвоста к голове ходила кружка. Что в ней было налито, Айра выяснять не стала: кружка возвращалась пустой, никто не жаловался, и было понятно, что порядок этот заведён позавчера, а позавчера в такой очереди – древность.

Ним она увидела не сразу – Ним шла вдоль стены с головы, и губы у неё двигались.

После истории со стояльцем Ним в этой академии переменила чин. Раньше её паранойю терпели. Теперь ею пользовались: считала она, а очередь молча стояла и давала считать, потому что один раз это уже окупилось.

– Двенадцать, – объявил второкурсник от хвоста.

– Тринадцать, – сказала Ним от головы.

Стало тихо. Кружка остановилась на полпути.

– Считай ещё раз.

– Я считала.

– И я считал!

Очередь развернулась внутрь себя, как разворачивается собака, услышавшая шорох в собственной шерсти. Пересчитывались вслух, с тычками, потом по головам, потом перекличкой – каждый называл, за кем стоит, и на четвёртом человеке всё запуталось окончательно, потому что двое честно назвали одного и того же.

– Он! – обрадовались из середины.

Указывали на широкоплечего парня с Клинка, стоявшего с самым мирным выражением, какое бывает у людей, которых внезапно назначили нежитью.

– Я тут с утра стою.

– А кто тебя видел, как ты вставал?

Никто, разумеется, не видел. Утро было тёмное, а становятся в очередь тихо.

– Он тёплый! – вступился кто-то. – Потрогайте, он тёплый!

Парня потрогали. Парень оказался не просто тёплый – парень оказался мокрый, потому что стоял у самой стены, а стена шла над кухней. Довод приняли: иней у стояльцев не тает, а этот таял весь, целиком, и уже давно.

– Тогда где лишний?

Лишнего искали ещё какое-то время, старательно и совершенно впустую, пока Ним не сошлась со вторым счётчиком нос к носу посередине строя.

– Ты себя считал?

Второкурсник открыл рот. Подумал. Закрыл.

Очередь выдохнула и осела плечами – не с облегчением, а с той усталостью, с какой люди понимают, что четверть часа воевали с собственной арифметикой.

– Тринадцать, – сказала Ним. Без торжества. Она уже вписала это себе куда-то, где вела свои счета. – Себя считать надо первым. Себя всегда забывают.

И пошла к голове очереди – принимать своё место обратно.

Айра стояла двенадцатой, руки за спину, и думала о том, о чём тут никто не думал.

Кричали и тыкали пальцами четверть часа. Нашли живого, ощупали живого, оправдали живого. А тот, осенний, – стоял себе спокойно, никого не трогал, и вычислили его только потому, что Ним заранее знала: считать надо. Смирный, вежливый, с инеем на плечах – и хоть бы одна душа спросила, за кем он стоит.

Лишнего в толпе не ищут глазами. Глаза милосердные, они дорисовывают. Лишнего находят только счётом – и то если считать честно.

Дальше очередь пошла быстрее, чем обещала: Виерна не растягивала – одного впускала, другого выпускала, и снова. Ветеран сидел у самой двери и потому вставал дважды на каждого: пропустить входящего и пропустить выходящего. Вставал, садился обратно на своё одеяло, вставал опять – и к тому часу, когда впереди у Айры остался один Юст, поднимался уже с кряхтением, честно заслуженным.

Дверь отворилась. Юст вышел из кабинета бледный, притворил её с почтением, с каким закрывают крышку кастрюли, из которой уже всё выкипело, и сообщил очереди:

– Она спрашивает «почему».

– Что – почему?

– Всё почему. Я говорю: морок. Она говорит: почему морок? – Юст развёл руками на всю ширину коридора. – Я к «почему» не готовился. Я готовился к «что».

– Она однажды у лектора Эйна «почему» спросила, – мрачно сказали из хвоста очереди. – Лектор Эйн до сих пор думает.

Очередь осела плечами второй раз за четверть часа. Ветеран на одеяле закрыл глаза, как закрывают их перед дальней дорогой.

Айра прошла в кабинет следующей – по её опыту, после таких новостей лучше идти сразу, пока воображение не взялось за дело.

В кабинете было прибрано до звона и пусто, если не считать декана. Виерна сидела за столом без единой бумаги, и на столе перед ней стояли три вещи: чаша, тусклый ключ и свеча в глиняном стакане. Свеча горела.

– Адептка Сол. – Виерна не предложила сесть, потому что стула не было. – Одна из этих вещей не существует. Скажите, которая. Руками не трогать.

Айра посмотрела на стол.

Ключ был мнимый. Это она увидела с порога, раньше, чем разглядела сам ключ, – так с порога видишь, что в комнате не хватает стула, на котором всегда сидели. Морок был хорош: тень лежала правильно, металл потёрт где надо. Только вещи стоят в мире, как гвозди в доске, – а этот лежал на столе, как лежит слово на бумаге. Написанный.

Оставалось не увидеть этого ещё какое-то время.

Она наклонилась к чаше. Долго смотрела на свечу – на пламя, на воск, на потёк сбоку, честный, неровный, живой. Свеча держалась молодцом: подозревать её было одно удовольствие. Айра отвела от неё взгляд с сожалением, как отводят от витрины.

– Свеча... – начала она, дала слову повисеть и поправилась: – Нет. Свеча настоящая. Воск потёк вбок, к сквозняку. Морок бы тёк красиво.

Виерна ждала. Лицо у неё было такое, с каким смотрят представление, зная его наизусть, – не скучающее. Терпеливое.

– Ключ, – выбрала Айра наконец. – Бородка стёрта, а на столе вокруг ни царапины. Тяжёлая вещь, старая. Ей бы наследить.

– Через сколько вы это поняли?

Вопрос лёг на стол между ними – четвёртой вещью, и не сказать, чтобы мнимой.

– Ко второй минуте, – честно соврала Айра. Правда – «с порога» – осталась лежать, где лежала: непроданной.

– Приемлемо, – произнесла Виерна.

Пауза после этого вышла на полсекунды длиннее уставной – по деканской шкале целая речь.

– В прошлый раз я просила минуту. – Виерна поднялась, давая понять, что зачёт окончен. – Вы щедрая: дали две.

Возразить на это было нечего, и Айра благоразумно не стала. У двери её догнало ещё одно:

– Вечером – малая зала, второй ярус. Приём в честь гостей академии. Вы внесены в список представления. – Виерна выдержала её взгляд, не меняя голоса: – Не моей рукой, адептка. Форма чистая, явка к семи. Идите.

Готовилась прилично, сдала приемлемо, а расплачиваться, выходит, парадно.

В коридоре очередь посмотрела на неё вопросительно. Айра пожала плечами:

– Спрашивает «почему».

Очередь застонала без голоса, одними лицами. Ветеран на одеяле не пошевелился: он это уже пережил и теперь принадлежал вечности.

До конца сессии оставалось недели две. Где-то за последним зачётом стояла подвода на север – стояла и не торопилась. Ей было всё равно, кого везти.

Про список Тай узнала раньше, чем Айра дошла до столовой, – у неё, похоже, уже была выстроена целая агентурная сеть. Или ещё чего похуже.

– Представлять! Тебя! – Тай отконвоировала её к скамье и села напротив с лицом полководца. – Так. Слушай задание. Ты идёшь туда и запоминаешь всё, что подают. Не пробуешь – запоминаешь. Пробовать – если само получится. Это не жадность, это разведка.

– А если разведку поймают?

– Разведку не ловят. Разведка – это когда у тебя скучное лицо. – Тай задумалась. – У тебя самое скучное лицо из всех, кого я знаю. Я это в хорошем смысле.

– Спасибо.

– Не за что, это ценный ресурс. Теперь по существу. – Тай выставила на стол солонку, кружку и два обломка хлеба и стала двигать их, как двигают войска. – Столы стоят вдоль окон, я узнавала. Вот сладкое, вот вино, вот чай. Начинаешь от чая – чай никому не интересен, у чая ты можешь стоять хоть весь вечер, и никто не спросит, чего это ты стоишь.

– Ты вчера говорила, что не бывала в малой зале.

– Не бывала. Я узнавала. – Солонка передвинулась левее. – И вот главное. Не бери с краю. С краю берут все, край всегда обглодан, и по краю судят о серёдке – а серёдка другая. Бери из глубины.

– Это ты откуда знаешь?

– Мать говорит, – коротко сказала Тай, и по тому, как коротко, было понятно, что мать говорила это не про приёмы Совета, а про что-то, чего в жизни матери было куда меньше, чем хотелось бы.

Айра кивнула и не стала трогать.

– И запомни вкус, – закончила Тай, сгребая войска обратно в посуду. – Не «вкусно» – вкус. «Вкусно» я и сама придумаю.

– А почему тебя не позвали?

– Потому что я Клинок и меня видно. – Тай пожала плечами без всякой обиды, что для неё означало обиду глубокую и хорошо утоптанную. – Тебя позвали, потому что тебя не видно. Это, вообще-то, комплимент. Правда, не мне.

До вечера академия занималась приёмом так, как занимается им всякое место, куда едут гости, которых не звали: с усердием и без любви.

Носили. По галерее второго яруса весь день таскали то, чего в обычные дни в академии будто бы не существовало: скатерти, шандалы, стопки чего-то тяжёлого и переложенного холстиной. Двое из прислуги пронесли мимо Айры кресло – одно, единственное, – и по тому, как бережно они его несли, было понятно, что кресло везут не для того, чтобы в нём сидели, а для того, чтобы оно там стояло.

Мели так, как метут только при чужих: не там, где сор, а там, где посмотрят.

А вот малую залу с утра не могли открыть.

Айра застала это на обратном пути и остановилась, потому что мимо такого не проходят. Перед высокой двустворчатой дверью стояли трое: две тётки из уборки и завхоз. Дверь стояла тоже.

– Её год не открывали, – объяснял завхоз кому-то невидимому, а вернее – самой двери. – Ну год. Ну не открывали. И что теперь?

Дверь молчала. Не заперта – это Айра определила с одного взгляда, замок в ней был честный и в работе не участвовал. Створки просто держались друг за друга, как держатся руки у человека, которого просят их разжать.

«О, ну теперь вы обо мне вспомнили? Проваливайте», – говорила дверь всем своим неприступным видом.

– Плечом надо, – сказала та, что помоложе.

– Плечом уже пробовали, – отозвалась та, что постарше. – Плечом она обижается.

Пробовали, судя по всему, всё: тянули, толкали, подкладывали под низ и один раз, кажется, просили. Потом кто-то сбегал за старшим, старший пришёл, посмотрел, велел всем отойти – и не стал ничего делать вовсе. Он просто встал перед створками, положил на них ладони и минуту стоял так, будто грел руки о чужую дверь.

Створки разошлись сами, с длинным сухим вздохом, и из залы потянуло годовой стоялостью: холодным воском, пылью и чем-то ещё, чему Айра имени не подобрала, – так пахнет комната, в которой целый год никто не сказал ни слова.

– Здороваться надо, – сказал старший, отряхивая ладони. – Она не заперта. Она отвыкла.

Двери у них отвыкают. Прекрасно. В городе, если дверь год не открывали, за ней обычно лежит хозяин.

Хозяин вышел сам.

Из темноты залы, между разошедшихся створок, неспешно выступил Кот: чёрный, толстый до неприличия, оскорблённый в лучших чувствах. Его целый час продержали под его же собственной дверью. Завхоз смотрел сквозь него в глубину залы и прикидывал, куда ставить кресло. Младшая шагнула туда же, подобрав юбку, и разминулась бы с ним вплотную – если бы он сам не забрал левее.

Посреди прохода Кот остановился и всех оглядел. Завхоза. Обеих тёток. Старшего, который только что здоровался с дверью и был теперь очень собой доволен.

На Айре взгляд задержался отдельно и дольше. Остальные просто шумели под дверью. Она – не проследила.

Потом драное ухо повернулось на голос завхоза, и Кот пошёл прочь по галерее – не торопясь, не оглядываясь, по делам, которые ему сегодня сорвали.

Айра смотрела в стену над плечом старшего. Лицо держала скучное.

Год за этой дверью кто-то жил и ни в чём себе не отказывал. И заходил туда явно не через дверь.

Завхоз шагнул через порог первым, тётки потянулись следом со скатертями, и малая зала из загадки сделалась работой: куда кресло, куда шандалы, где мести. Айра осталась в дверях.

– Год не открывали, – сказали у неё над головой.

Юст обнаружился рядом сам собой – он в последнее время заводился везде, где что-нибудь не сходилось, – и смотрел на открывшуюся залу с лицом человека, чьи худшие догадки подтверждаются по расписанию.

Под мышкой у него была книга.

Айра посмотрела на книгу профессионально, раньше, чем на самого Юста. Книга была казённая: холщовый переплёт, наклейка на корешке, на наклейке номер.

– «Положение о приёмах и празднествах», – сообщил он вместо приветствия и не без гордости. – Гости приехали вчера – значит, будет приём. А как на приёмах положено, я не знал. Оказалось, на это есть отдельный свод.

– Откуда?

– Из архива.

– Кто выдал?

– Никто. – Юст помолчал. – Я сам взял прошлой ночью.

Дальше он рассказывал, а она слушала – сперва из вежливости, потом иначе.

Обходы он считал не с этой недели. Не выглядывал из-за угла – сидел в нише над лестницей и записывал, когда стража проходит низом и когда верхом. Четыре ночи подряд сошлось одинаково: между нижним обходом и верхним ложатся одиннадцать минут, и все четыре раза они ложились в одном и том же месте.

Чары в архиве стоят на дверях. В двери Юст не пошёл.

– Окно над третьей полкой, – объяснил он. – Раму повело. Она давно не запирается, я это ещё осенью заметил. Просто тогда мне было незачем.

Айра слушала и ловила себя на зависти.

Одиннадцать минут – с запасом, а не впритык. Окно вместо двери – по уму: чары вешают туда, куда ходят. Заметил осенью, придержал до случая – это уже не везение.

– А обратно? – спросила она, потому что не спросить не могла.

– Тем же окном. Только сначала посмотрел, не переменился ли нижний обход. Не переменился.

– И всё это – ради книжки про поклоны?

– Нет, конечно. – Юст, кажется, слегка обиделся. – Книжка – это первое, что пригодилось. А считаю я давно. У меня тетрадь.

Тетрадь он показывать не стал, но перечислил – тем же голосом, каким объявлял очереди расписание: архив, библиотека после отбоя, кладовая при кухне и ещё два места, про которые он пока не выяснил, почему туда нельзя.

За такую тетрадь на Нижнем рынке дали бы больше, чем Айра держала в руках за всю жизнь. Составил её первокурсник, искренне полагающий, что готовится к занятиям.

– Юст. – Она сказала это почти с уважением. – А ведь чисто.

– Чисто, – согласился он. – И я даже расписаться не забыл.

– ...Что?

– В книге учёта. На выходе. – Он смотрел на неё ясно и спокойно. – Там три графы: кто взял, что взял, когда вернёт. Я заполнил все три. Разборчиво.

Три года улицы поднялись в ней разом – и легли обратно.

Он обошёл стражу, миновал чары, снял с полки чужое – и по дороге к окну задержался, чтобы собственноручно оставить в архиве письменное признание. С датой.

– Ты понимаешь, что ты сделал?

– Понимаю. – Он посмотрел на неё с достоинством человека, которого зря заподозрили. – Я его не украл. Кто расписался – тот взял на время. Кто не расписался – тот украл. Разница в одну строку.

И вот тут Айра не нашлась.

Потому что он был прав. Совершенно, до последней запятой прав. Три года она училась не оставлять следов – уходила дворами, вязала узлы, которые развязываются двумя пальцами, и семь раз за вечер проверялась на пустой улице. А он вошёл в архив, взял чужое, оставил след размером с ворота – и вышел оттуда неприкосновенным. Потому что след был правильно оформлен.

Так вот чего мне всю жизнь не хватало. Расписки.

– И что там про приём?

– Всё, – сказал Юст с горечью. – Порядок открытия залы. Порядок расстановки столов. Пункт сорок третий: к назначенному часу быть в зале и выглядеть так, будто стоишь в нём с полудня. Сколько свечей на сажень стены – отдельным пунктом, я проверил, шесть. Кому кланяться первым и на сколько. Даже что делать, если гость упал.

– А если упал?

– Поднять. Но сначала уточнить, чей. Смех в этот момент, кстати, не приветствуется.

Он раскрыл книгу на заложенном пальце, показал ей страницу – Айра посмотрела из вежливости, буквы там стояли частоколом, – и захлопнул.

– А вот чего там нет. Списка представления. То есть список упомянут четырежды: по списку приглашают, по списку называют, по списку кланяются. А кто его составляет – не написано нигде. Ни строкой.

Виерна сказала – не её рукой. Айра знала чьей: ректорской, той, что подписывает здесь всё. А Юст не знал – и дошёл до того же места с другой стороны: с книгой под мышкой и с подписью в чужом журнале.

– Значит, есть свод правил, которого нам не показывают, – заключил Юст. – Я, между прочим, второй месяц собираю доказательства. У меня их одиннадцать.

Двенадцать. Осенью мне выдали в канцелярии книжку в тридцать семь страниц и назвали её полным текстом устава. Верен говорит – семьсот девяносто. Сказать? «Спроси Верена, он их читал». И объяснить заодно, откуда я так хорошо знаю, что Верен читал.

– И что ты будешь делать, когда соберёшь?

Юст задумался всерьёз. Видно было, что вопрос ему понравился.

– До этого я ещё не дошёл, – признался он с явным удовольствием.

Ставки на выпечку к тому часу шли уже вторые сутки и обросли собственным сводом правил, куда более разработанным, чем всё, что Юст искал. Ставили не на вкус – вкус проверить было некому. Ставили на размер: с ноготь, с половину ногтя, с медяк. Отдельно шёл спор о начинке, отдельно – о числе штук на человека, и один второкурсник с Архива держал на этот счёт таблицу, которую отказывался кому-либо показывать, ссылаясь на чистоту наблюдения.

К обеду выяснилось, что двое из спорщиков вообще никогда не были уверены, что выпечка существует.

Это ничего не изменило. Ставки только выросли.

Форму она достала перед самыми семью – и обнаружила на ней Кота.

Он лежал точно посередине, поперёк разложенной формы, всей своей тушей, и по тому, с каким удобством он лежал, было ясно, что форму сюда постелили для него.

– Это парадное.

Кот не шевельнулся. Слово «парадное» не входило в число понятий, которыми он оперировал.

Сгонять его она не стала – сгонять его она пробовала однажды и вынесла из этого опыта уважение к чужой массе. Она просто села рядом на кровать и стала ждать, и он ушёл сам, когда счёл, что достаточно, – перетёк на подушку, оставив на тёмно-синем сукне отчётливый тёплый контур себя.

Контур был в шерсти. Чёрной, короткой, обильной.

– Ты понимаешь, что меня сегодня будут разглядывать?

Кот понимал. Кот считал, что теперь есть что разглядывать.

Тай пришла за четверть часа до колокола – проверить, что подруга не собралась идти к Совету в чём была, – и, увидев форму, только вздохнула и взялась ладонями.

Она вела ими по ткани сверху вниз, разглаживая рукава, и от жара шерсть сворачивалась в невесомые катышки и осыпалась на пол, и Тай их не видела, потому что видеть было нечего: шерсти не бывает у кота, которого нет. Она просто гладила форму, довольная работой, и говорила при этом что-то про то, что рукав всё равно короткий и что зимой это даже хорошо, зимой рукав должен быть коротким, чтобы не лез в чужие тарелки.

Айра сидела и смотрела, как её подруга работает в двух ладонях от огромного кота.

– Готово. – Тай отступила и оглядела результат с гордостью мастера. – Теперь ты выглядишь как человек, у которого есть одна форма, но зато чистая.

– Это лучшее, что мне говорили за неделю.

– Я знаю. Я старалась.

От ладоней на плечах остался тёплый след, как от утюга, только живой. С этим теплом Айра и поднялась к семи на второй ярус Корпуса.

Внесли в список, значит. Осталось выяснить, в какой именно.