Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

– Что мы с ним делаем? – И, не дав ей открыть рта, поправил очки: – И не говорите «не скажу». Это вы уже говорили, когда я спрашивал «как». Сейчас я спрашиваю «что».

Она дожевала. Спешить было некуда.

– Ты выучишь, когда он ест.

– Это ответ?

– Это часть ответа.

Верен смотрел на неё долго – тем взглядом, каким у него не хватало карточки в ящике. Потом кивнул – и, как ни странно, с облегчением.

– Я выучу. – Он подумал. – Я уже начал. Он ест в колокол. Скарб ел, когда вещи отпускали, – этот в колокол: я сегодня стоял у двери в полдень, и он поднялся, как только ударили. С лампой. Лампу он гасит. И дверь за собой запирает.

– Запирает – и славно. – Она отломила от пирожка. – С запертой я договорюсь. Ты учи остальное.

– Всё?

– Когда поднимается. Когда спускается. И сколько между тем и этим. У человека, который ходит по часам, и обед по часам. А часы можно выучить.

– Я буду при двери. С книгой. – Верен подумал ещё. – Архив при двери с книгой никого не удивит.

– Тебя с книгой и в конюшне не заметят. Проверено. – Тай отложила пирожок. – А мы с Арденом двор прошли. Где пусто, где люди. Он помнит лучше меня. Я сверяла.

Серак дострогал клин, приложил к соседнему, сверил по длине и положил в ряд.

– Моя часть от этого не меняется, – обронил он в сторону. – Клин не спрашивает, кто внизу ходит.

– А я спрашиваю. – Тай подпёрла щёку. – Обед – это хорошо. А если он ест быстро?

– Тогда понесёте быстро. – Серак взялся за следующий клин.

Тай это обдумала и решила, что её устраивает.

Дисциплина спрыгнула с ящика – мягко, не задев ни карточки, – прошла между стульями, не поглядев ни на кого жёлтым глазом, и ушла вниз по лестнице. Верен проводил её взглядом и только тогда придвинул ящик к себе.

– Проверка окончена, – сообщила Тай.

Вчера за меня обещали серебро, сегодня внизу чужой, а весь план стоит на чужом обеде. Обед хотя бы по часам.

Возвращалась она через Корпус одна: Тай увела Серака доедать пироги, а то больно худой стал. Верен остался при карточках до рассвета, как положено Архиву. У кабинета ректора дверь стояла приоткрытой, и из щели шёл свет – вполсилы, тот самый, при котором её тут по вечерам ждал стакан. Только вечер давно кончился. В этот час лампам полагалось быть погашенными: они гасли за ней всякий раз, когда она уходила, по одной. Сегодня она не приходила. Она остановилась, потянулась к ручке – и не тронула. Подержала руку на весу и опустила на связку у пояса, будто за тем и поднимала. Постояла ещё – и прошла мимо, к галерее, к себе, а свет из щели остался гореть ей в спину, вполсилы, как горел.

К доске у столовой она вышла своим утренним кругом, с ящиком под локтем. Мимо крыльца, где уже пахло хлебом и где в этот час обычно топтались двое-трое сонных и читали, что повесили за ночь. Сегодня у столба стояла толпа. Не очередь и не построение – именно толпа, какая бывает, когда что-то случилось и ещё не кончилось: плечом к плечу, головы в одну сторону, и гул такой, что слышно от угла.

Столбец переписи на доске за ночь переписали ещё раз. Против старших курсов теперь стояли дни – те самые, когда их поведут через машину, по курсу на день. Айра прочла это одним взглядом: привычка – сперва расписание, потом всё остальное. Но на столбец никто не смотрел. Смотрели в середину толпы, а в середине стоял Отт и держал за рукав Ним.

Ним была не в своём. На ней был фартук подручной – серый, повязанный косо, не по-хозяйски: выдали, а не своё. И башмаки не по ноге: чужие, разношенные, сбитые на левую сторону. Те самые, из свёртка. Плечи она держала низко и вперёд – плечи женщины, которая с утра до ночи носит вёдра. И держала до сих пор, хотя её уже поймали: личину снимают, когда перестанут смотреть. А на неё смотрели все.

Айра узнала её по башмакам раньше, чем по лицу. Лицо Ним отдала личине целиком: глядела в землю и молчала – подручная, которой выговаривают при людях.

В другой руке у Отта был лист, на отлёте, всем напоказ. Речь он вёл не к Ним, а к толпе: Ним он уже поймал, теперь ему нужны были зрители.

– Тень, – говорил он, и голос у него был тот самый, поставленный, с листа, каким он зачитывал у доски наряды. – Ко мне в каморку пришла. С утра пораньше. «Я, – говорит, – подручная от кастелянши, меня за разнарядкой прислали, на выезд». За разнарядкой! – Он тряхнул листом. – А у меня вся дворня поимённо. Кто при кухне, кто при прачечной, кто при кастелянше – все тут. Подручной такой у кастелянши нет. А раз нет – значит, запрещено.

Толпа одобрительно загудела. Тут любили, когда ловят, – особенно если ловят не тебя, – и Отт это знал и стоял в гуле, как в тёплой воде: не шевелясь, чтобы не расплескать.

– Ступай, – отпустил он наконец рукав. – К своим. И передай: запрещено.

Ним пошла через двор к Корпусу – в фартуке, в чужих башмаках – и припадала на левую ногу честно, до самого угла. Ни разу не сбилась. Двор смотрел ей вслед, как уличённой, и Ним несла это на спине, не ускоряясь.

Ним, милая. К Отту – с личиной. Он же людей не в лицо знает, он их по списку знает. К Отту с лицом ходить без толку. К Отту надо со списком – или с тем, кто в списке есть.

Айра не спешила. Дала толпе разойтись по своим делам, Отту – выровнять лист и постоять у столба довольным: с утра уже одно дело удалось. И подошла – не таясь, со своим ящиком, по своему делу, смотрительскому. Смотрительница в списке у Отта была – и стояла там, поди, не последней.

– Совсем обнаглели. – Айра глядела вслед Ним с тем лицом, какое смотрительнице положено иметь при порче. – Средь бела дня. К коменданту. За расписанием. – Она покачала головой. – Мы на первом курсе такого себе не позволяли.

– Вот! – Отт обрадовался ей: она была первой за утро, кто не просто слушал, а соглашался. – Не позволяли. А эти – в фартуке. Я ей: запрещено. А она молчит. Молчит! Молчать коменданту – тоже запрещено.

– Вот и я говорю. – Айра переложила ящик под другой локоть. – А с выездом-то, Отт, беда. Второй курс Тени увозят. При машине переписи кто останется?

– Увозят, – подтвердил Отт с удовольствием: у него всё было записано. И нашёл пальцем строку. – За этим она и шла, за разнарядкой. Вот: второй курс Тени, выездная работа. И дни. – Он прочёл дни вслух, по-комендантски, с расстановкой, – и удовольствие у него кончилось на полуслове. Дни были те самые: когда через машину пойдут старшие. – И при машине, выходит, никого. Они же всю перепись там стояли – очередь вести, у верёвки, списки держать. Весь курс, до одной. И Верена, писаря архивного, с ними снимаю: один он при машине – не наряд, а недоразумение. Клинок не дам. Клинок при машине уснёт. – Он посмотрел на неё уже без всякого удовольствия. – Так кто?

– Дворня, – сказала Айра. – На дни выезда. По списку смотрительницы.

Отт даже лист опустил.

– Дашь людей?

– Дам людей. Всех.

– Всех?!

– Сколько нужно переписи.

И Отт вписал – тут же, на колене, огрызком грифеля, на полях своего листа. И просиял: так он сиял всякий раз, когда людей давали и брали через него, а не мимо. Потом приколол лист к доске рядом со столбцом переписи – свой наряд, люди против тех самых дней, что Архе отвёл старшим, – и выровнял ладонью, уголок к уголку, чтобы листы не задевали друг друга. Отошёл на шаг и полюбовался.

Айра осталась, где стояла, с ящиком под локтем, и читала оба листа подряд – как два счёта, которые должны сойтись.

Старших поведут через машину – в эти дни. Их курс увезут в поле – в эти же дни. Всех до одной. Ну, почти всех.

Узнать самим, к завтрашнему вечеру, – сказала вчера Виерна. Ним пошла за этим в личине и вернулась без. Айра пришла с ящиком, постояла рядом, пока Отт стыдил Ним, спросила о наряде – и ей выложили всё, с листом в руке, по пунктам. Ещё и обрадовались.

Метод засчитан, – сказала бы Виерна. – Отту.

Дни выезда курс не выбирает. И Виерна не выбирает – дни ей назвали. Кто и зачем именно эти, Айра додумывать не стала. Не у столба. Не при Отте.

Два листа висели рядом, край в край. Столбец переписи – учёной рукой. Наряд дворни – рукой Отта.

Получилось. Вот так оно и выглядит, когда получается: два листа рядом, и оба – не моей рукой.

Глава 25. Сегодня

Глава 25. Сегодня

Накануне больших дел люди едят.

Это Айра знала с улицы. Перед делом ужинали плотно и молча – после дела ужин доставался не всякому. Академия про её дело не знала ничего, а ужинала так, будто знала. Рыбный день: столовая гудела на все три стола, лампы Корпуса горели голубым в полную силу – линять они начнут к ночи, – а над мисками стоял такой пар, что его впору было делить на порции.

Столовая была в первом этаже Корпуса, без окон, и была единственным местом, где три цвета собирались под одной крышей без приказа. Зато уж рассаживались тут строже, чем по приказу. Красный стол гремел: Клинок ел, как дрался, – размашисто и с разговорами через головы. Серебряный жужжал вполголоса и локтями держал место для книг. Стол Тени стоял у наружной стены – спиной к камню, лицом к залу – и ел молча. Места тут занимали столько, сколько занимает человек, и ни на ладонь больше.

Своих за столом Тени было видно по рукам. Тевр ломал хлеб на всех, пока не разобрали. Ним ела, не отмыв из-под ногтей вчерашней ваксы. Юст держал у миски тетрадку и не раскрывал её – просто держал. На всякий случай, не иначе. Кейра сидела с краю и ела так, будто её тут нет. У неё это выходило без всяких личин.

Красная спина за тёмно-синим столом была одна – Тай. Повелось это с первой осени: пришла с миской, села к Айре, никого не спросив, и стала ждать, что её прогонят. Тень не прогнала. Клинок, впрочем, тоже не позвал обратно: за своим столом её порции никто пересчитывать не рвался. Сегодня она пришла с двумя мисками и одну сразу подвинула Айре.

– Рыбный день. Двойное.

– У меня есть своя.

– Своя – это одна. В рыбный день считается за две. – Тай огляделась, не собирается ли кто спорить. Никто не собирался. – Это не я придумала.

– А кто?

– Ладно, я.

Айра взяла. Миску, которую перед тобой поставили, у неё на улице не обсуждали – её ели, пока не отняли. Академия эту науку не отменила. Только хлеб к ней добавила.

Уха была настоящая – с луком, с перцем и с тем озёрным духом, от которого у Клинка на том конце зала делались добрые лица. Айра ела и смотрела. Не в миску – через зал, на дальний стол. За ним кормили всех, кто не носил цвета: заезжих мастеров, лекарскую, чью-нибудь приехавшую тётушку. Сегодня там сидел Архе.

Перед ним стоял поднос под полотенцем – нетронутый: полотенце как положили, так и лежало. Руки у него лежали на столе по обе стороны подноса, пустые и спокойные. Не есть пришёл – посидеть. Он смотрел в зал, чуть склонив голову, вежливо и в никуда, и зал под этим взглядом ел аккуратнее, чем ел бы без него. Айра, к слову, тоже: жевала с оглядкой, а хлеб отложила вовсе. Хлеб хрустел.

– Опять не ест. – Тай в ту сторону не смотрела. Ей и не надо было: такое она чуяла носом, не вставая. – Ему носят – он не ест. А я ем. Который день за него ем. Нечестно: я одна за двоих, а он за себя даже не пробует.

– У себя тоже не ест. Печку ему топят – а едой оттуда не пахнет.

– Топлено и не пахнет. – Тай покачала головой, как над больным. – Это какая же печка обиженная. Я бы на её месте дымила.

Тевр дослушал, доломал хлеб и посмотрел через зал – долго. Потом взял свою миску – полную, он к ней ещё не притронулся – и встал.

– Ты куда? – спросила Тай.

– Человек не ест, – объяснил Тевр. Терпеливо, как ребёнку. – Гость. Сидит перед пустым. Нехорошо.

– У него не пустое. У него под полотенцем.

– Под полотенцем стынет. Полчаса уже. Я видел, как несли.

И пошёл.

Остановить его было нечем. Не хватать же человека за рукав из-за миски ухи при всём зале. За рукав хватают – и на это оборачиваются, а ей сегодня совсем не надо было, чтобы оборачивались на стол Тени. Так что Айра сидела и ела – ложка ходила, как положено ложке, – и не отводила глаз от Тевровой спины.

Он шёл между столами с миской в обеих руках – будто к соседу за стенку: не спеша и не оглядываясь, горячее же. Столовая его заметила. Красный стол перестал греметь. Серебряный поднял головы от книг – все разом, как один стол. Архе повернул голову на человека с миской – неторопливо, вежливо – и смотрел, как тот идёт. Тевр дошёл. Поставил миску рядом с подносом. Сказал что-то – слов через зал было не разобрать, но по губам выходило «горячая». Архе посмотрел на миску. Потом на Тевра. Потом взял миску – обеими руками, как берут кружку на морозе, – и так и остался сидеть. Не ел. Держал.

Тевр вернулся, сел и взял себе хлеба.

– Взял, – сообщил он.

– И? – Тай даже жевать перестала.

– Держит.

Держал он долго. Сидел, обхватив миску ладонями, и пар поднимался ему в лицо, а он глядел сквозь пар в зал – так же вежливо, как до миски. Зал понемногу загремел снова. Тевр ел хлеб с видом человека, сделавшего что мог.

– Греется, – определила Тай и даже подобрела. – Руки греет. Значит, мёрзнет. Значит, живой. Уже что-то.

– Или просто вежливый, – не согласилась Айра.

– Вежливые едят. Съесть – это самое вежливое, что можно сделать с ухой.

Она помолчала, глядя в миску, и зачерпнула со дна, где гуще.

– Кто его вообще к нам прислал?

– Совет.

– Совет – это кто? – Тай подняла голову. Вопрос был честный. А честных вопросов Айра боялась больше всяких других: на них не наврёшь. – Я в Совете никого не знаю. А они меня, выходит, знают. Считать собрались.

– Люди.

– Такие, как он?

– Хуже, надо думать. Этот хоть греется.

Больше она ничего не сказала. Слово «Совет» вылетело у неё само, и, если по чести, ручаться за него она бы не стала. Прежних Совет присылал в лицо знакомых: бумаги, кольца, ладан. Ни один из них не грелся о чужую миску. Уха была хорошая, но вопрос Тай в ней не тонул. Так и остался лежать на столе между мисками.

У красных уронили лавку – с грохотом, с каким Клинок роняет всё, включая собственные доводы. Зал обернулся. Архе обернулся раньше зала: повернул голову на грохот, неторопливо и точно, посмотрел – и отвернулся.

А через вдох повернул снова.

Не на грохот. Не к стене, где ела Тень. К серебряному столу. Там, среди архивных – серебро к серебру, книга к книге, – сидела девица с Клинка – красная форма среди серебряных, как мак в овсе: сорняк, конечно, но выпалывать никто не берётся, – и читала чужой конспект. Конспект лежал на столе вверх ногами. Архивный слева держал его за один край. Девица – за другой. Читали они его, судя по лицам, с самого начала, и конца не предвиделось. Этих двоих Айра знала: сама ставила их в пару на переноску тюфяков – и с тех пор их было водой не разлить. Теперь они сидели на одной скамье теснее, чем нужно двоим на целую скамью, и никто за серебряным столом на это уже не оборачивался. К таким парам тут за осень привыкли, как к скрипучей половице: скрипит – и ладно, своя.

Архе смотрел на них дольше, чем на лавку.

Вот на это Айра и ловила его всю осень. Он слушал тех, кто ходит вдвоём, – и она развела ему по академии столько пар, сколько нашлось непарных рук: старших к Скарбу гоняли носить тюфяки по двое, и половина этих двоек с тех пор ходила не разлей вода. Гость взял след и застрял на старших – по курсу на день. Три лишних дня, выигранные чужими свиданиями.

Потом он вернул голову к миске, которую всё держал, и Айра доела свою ложку, не чувствуя вкуса: не до ухи было.

Из стены над серебряным столом, по пояс, выдвинулся голый призрак – так выдвигается ящик комода, которым давно не пользуются: со скрипом и против воли. Он оглядел зал, едоков, пар над мисками, и на том, что было у него вместо лица, проступило отвращение знатока.

– Едят, – сообщил он никому. – Перед сверкой. – Он помолчал, поискал, что бы сказать утешительного, и не нашёл. – Нас перед смотром сутки не кормили. Была тогда в адептах и сила, и воля, не то что сейчас...

– А вы хлеба? – вежливо спросил Тевр и протянул горбушку. Тевр накормил бы и стену, намекни ему стена.

– Я своё отслужил. – И призрак ушёл в кладку по шею, а потом и по макушку, оставив после себя холодок и Тевра с горбушкой на весу.

Юст повёл глазами по стенке – дверь, раздача, проход к лестнице – и вернул их в миску, к тетрадке. Обход он теперь делал глазами – сидя ногами не походишь. Тай подвинула ему хлеб – мимоходом, локтем. Без разговоров: ешь, раз сидишь.

Серак пришёл, когда черпак на раздаче уже скрёб по дну. Сел, где было место, – с краю, рядом с Кейрой, – и миску принял от Тевра молча, по-свойски. Пахло от него стружкой и воском.

– Ручки связал, – сказал он Айре. Больше никому.

Короб, значит, стоял в мастерской готовый: две пары ручек, обмятые, как он и обещал.

– Тяжёлый? – спросила Тай с набитым ртом.

– Тяжелее вчерашнего. Я в него клинья вставил, распорки: чтобы ноша внутри не ёрзала.

– Это хорошо. Пустой он мне не нравился. – Тай проглотила. – А тебя самого завтра не считают?

– Послезавтра. Завтра – те, что на год моложе.

Серак сказал это и стал есть. Ел он так же, как вязал: не торопясь и ничего не роняя.

Мимо стола Тени прошёл Кессельроде – к раздаче, за хлебом: хлеб к концу ужина разбирали подчистую. Он шёл серединой прохода, как ходил серединой всего на свете. Двое красных из свиты держались у него за плечами, не отставая и не обгоняя. Над столом Тени он не замедлился – только бросил, не поворачивая головы, через плечо:

– Завтра в поле, Сол?

– В поле.

– Завидую. Нас завтра считают.

И прошёл к хлебу. Хлеб ему, разумеется, оставили.

Завтра в поле уходил весь второй курс Тени, до единого. Знал об этом уже весь Корпус: и Кессельроде, и раздача, и, скорее всего, Архе за дальним столом с чужой миской в руках. На то и был расчёт: пусть все знают, что смотрительница завтра уезжает с курсом.

Тень поднималась из-за стола, как поднималась всегда: так, что лавка не скрипела. Кейра ждала в простенке у дверей – там, где человек, если стоит неподвижно, перестаёт существовать для проходящих. Айра увидела её, потому что ей позволили. К этому она почти привыкла. Ну, почти.

– Завтра в поле иду я. – Кейра не шевельнулась. – Твоим шагом. До ворот и дальше.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Курс уходит весь, а у тебя завтра дело – и не в поле. – Кейра наклонила голову. – Тобой прикидываться – только с твоего ведома. Вот я и спрашиваю.

– С моего. – Айра помедлила. – Снимешь вовремя?

– Сниму. Я всегда успеваю.

– А тебя саму – не хватятся?

– Меня, – отозвалась Кейра, – ещё ни разу не хватились.

И ушла по-своему – будто её тут и не стояло.

Расчёт был простой. Внизу, за камнем, под всеми ярусами, лежит вещь, которую Совет боится больше, чем её крови, – так сказал ей ректор в начале осени, и сказал не шутя. Теперь внизу ходит человек переписи – один, с лампой, ярус за ярусом, и до того камня ему остались считаные дни. Сколько – не знал никто. Дойдёт – и вещь достанется тем, кто её боится. Что они с ней сделают, проверять не хотелось. Значит, вынести раньше. А тихо вынести нельзя: вещь отзывается на ходу, и Архе наверху слышит через стены. Значит – в день, когда он по уши занят старшими и слушает только свою очередь. Завтра.

Завтра через двор к воротам её походкой пройдёт Кейра, и академия проводит в поле смотрительницу Сол – всю, до ящика под мышкой. А сама смотрительница в это время будет там, где её никто не считает: под академией, с коробом. Дырку в расписании она собиралась сделать сама. Половину и сделала – дворня при машине была её. А вторая половина досталась ей даром. Выезд курса лёг на те самые дни, когда через машину гонят старших, – и легло оно само, чужими руками. Даром ей в жизни не доставалось ничего. Кто за это заплатил, она собиралась спросить сегодня же.

Во дворе уже вечерело. У сторожки горел фонарь: сторож не дождался её круга и зажёг сам. Айра, проходя, его простила.

– Гори, – разрешила она фонарю. – Раз уж начал.

От сторожки ей наперерез шёл Отт – с листом, как всегда, на отлёте. Лист он держал и в потёмках: порядок от освещения не зависит.

– Смотрительница. Завтра я у зала встану сам. К дверям.

– Вас же при машине ждут. Со списком.

– При машине люди стоят по списку, каждому своё место сказано – там и без меня разберутся. А у дверей зала должен кто-то стоять. – Отт выпрямился. – Порядок должен иметь лицо.

– Какое?

– Моё.

Айра посмотрела на это лицо – честное, комендантское – и согласилась: лицо у порядка и правда было.

– Тогда вам бы к боковой двери. Старших к гостю пустят через неё, с утренним колоколом, – там лицо нужнее.

Отт подумал – и просиял. Его ставили к двери, через которую пойдут люди. Большего ему было и не нужно.

Боковая, к слову, выходила на другую сторону Корпуса. От двери за Архивом дальше некуда – хоть весь день там стой.

У кабинета она не остановилась. Дверь была приоткрыта на свою обычную ладонь, в щели горел свет – вполсилы, как всегда по вечерам. Вчера ночью она у этой двери постояла и прошла мимо. Сегодня толкнула её ладонью и вошла.

Стакан стоял на её краю стола. Она взяла его ещё стоя – и чуть не отдёрнула пальцы: горячий. Не вечерний, остывший, – только что с огня. Её ждали не с вечера: отвар заварили к самому концу ужина, чтобы не остыл.

Он стоял у окна – того, что на озеро, – спиной к ней, руки сцеплены сзади. Айра глянула мимо него: в чёрной воде за окном отражалась вся академия, ряд окон за рядом.

– Адептка Сол. Слушаю.

Айра села – стакан в обеих руках.

– Наряд на завтра весь, по списку. Отт сам попросился к дверям зала – я поставила его к боковой, где пойдут старшие.

– Хорошо.

– Короб готов, ручки обмяты. Выезд не отменяйте.

Он пошёл от окна к столу. Не шагнул – пошёл: кабинет длинный, и он прошёл его весь, не торопясь и не крадучись – по-домашнему. Айра считала шаги – уличная привычка: всегда знать, сколько до человека, – и на последнем шаге сбилась со счёта. Раньше с ней такого не бывало.

– Выезд назначен, адептка. Отменять нечего. – Он сел. – Дальше.

Дальше она доложила – по порядку и без украшений, будто чужую работу. В полуденный колокол подменный поднимается есть и запирает за собой дверь – она отпирает своим ключом. Ест он от колокола до колокола: столько у них и есть. Тай несёт короб вниз, ярус за ярусом. Внизу, у того узкого прохода перед плитой – с него Серак и снял мерку для своей рамы, – принимает Серак. Обратно – медленнее: поворот у третьей кладовой тесный, короб там разворачивают по частям, перехватывая из рук в руки, – это гоняли на болванке. И на том же повороте сквозняк снизу – фонарь от него гаснет, огонь придётся высекать заново, в темноте. Верен стоит наверху при двери с книгой и даёт знать, когда подменный пойдёт обратно. Скарб – при двери за Архивом.

– Скарба отвели от кладовых.

– От ключей отвели. А дверь он и без ключей знает – сорок лет при ней. Постоит у неё, посмотрит, кто ходит. – Она отпила. – Наверху в это время старшие в очереди к Архе, при машине – мои, курс в поле. С курсом уходит Кейра. Моим шагом.

– А вы?

– Я первой. Отпираю и веду вниз.

Он кивнул: это он и так знал.

– Вы? – спросила она.

– Я дома.

Дома у него значило – в академии, под рукой: не в отъезде и не у себя за стопкой бумаг. Где именно – он не сказал. У ректора дом большой.

– Плита открывается на две руки, – напомнила Айра. – Нижняя моя, верхняя ваша. Значит, к полудню вы не дома. Вы внизу.

– Внизу, – согласился он. – Своим ходом и один: ректора здесь числят сразу везде, никому и в голову не придёт, что его нет наверху.

– За аркой вы слепы.

– Слеп. Дойду до арки и встану. Дальше вы меня возьмёте.

– Возьму.

– Условия помните? – Он сложил руки на столе.

– Все три.

– Третье – особенно.

Третье было про цену: станет выше, чем думали, – останавливаются оба, без геройства. Она кивнула. Вслух не пообещала. Он это заметил и настаивать не стал.

А потом она сказала то, зачем пришла. Не спросила – сказала.

– Выезд лёг на дни проверки старших курсов.

– Лёг.

– Дни курсу назначают. Декану Виерне их назвали.

– Назвали.

– Это были вы.

– Я.

Он не моргнул. Переложил перо на стопку бумаг – и стопку не выровнял. Оставил как легла: косо, с торчащим углом. Айра знала эту стопку с лета: он поправлял её всякий раз, когда в комнате делалось тише обычного. Сегодня в комнате было тише обычного, а стопка лежала криво.

– Я бы сделала сама.

– Как?

Она открыла рот – и закрыла. Дворню при машине она добыла у Отта за четверть часа. А дни выезда деканам называет не смотрительница: тут у неё рук не было.

– То-то и оно. Ваша половина – наряд. Моя – дни.

– Что это стоило?

– Одного разговора. Декан спросила, отчего именно эти дни. Мой ответ она сочла убедительным. – Он помолчал. – Теперь декан знает, что дни выбрал я. Зачем – не знает.

– Меня вы убедительной не находили ни разу.

– Находил. – Он не отвёл глаз. – Убедительной – да. Правой – реже.

Она не спросила, почему он ей не сказал. Он взглянул на её руки на стакане – дольше, чем стоило смотреть на руки, – и тоже промолчал. Стопку не тронул.

Стакан она допила до дна – раньше, чем он собрался про него напоминать, – и поставила. Он посмотрел на пустой стакан, потом на неё, и в лице у него дрогнуло то место, где у других людей бывает улыбка.

– Остынет, – сказал он всё-таки. Пустому стакану.

– Уже.

Дальше – работа.

– Ваши где стоят?

– У зала трое, у ворот двое, при машине – сколько Отт насчитал. Сам Отт – у боковой двери: старших к Архе пустит через неё.

– У двери, через которую идут люди. – Он помолчал. – Отт будет счастлив.

– Он уже.

Перо он в конце концов вернул на стопку. Стопка осталась как легла.

Айра поднялась и дошла до двери.

– Адептка Сол.

Пришлось обернуться. На краю стола – на её краю, там, где только что стоял стакан, – лежало огниво. Старое, с гербом, сточенным до теней. То самое, что она однажды вытащила у него с каминной полки – показать, чего стоят её руки.

– Фонарь на повороте гаснет – вы сами сказали. Своим кресалом вы будете высекать впотьмах, пока подменный не доест: оно у вас с лотка. Моё берёт с одного удара. – Он повернул огниво гербом кверху. – Завтра оно ваше. Вернёте послезавтра. На полку.

Она подошла и взяла. Огниво было тёплое – из кармана. Носил при себе – с того самого вечера, не иначе, когда она его украла: с тех пор и носил в кармане – от неё подальше. Ну и вот.

– До завтра, господин ректор.

– До завтра, адептка Сол.

По галерее она шла не оборачиваясь – и всё-таки знала, что делается за спиной. Окно кабинета гасло, лампа за лампой, в том порядке, который завёлся раньше неё и держался каждый вечер с лета. Кроме двух последних – те остались гореть. Спать он, выходит, не собирался.

Всё было готово. Короб связан, люди расставлены, огниво в кармане. Она и не заметила, как нашла в другом кармане тряпицу с полынью – Тиллину, «как соберёшься врать, что всё хорошо, – понюхай», – и растёрла щепоть. Горечь ударила в нос, серая и грошовая.

Готово, значит. Ну-ну. Понюхай ещё раз.

В комнате она не стала зажигать свечу.

Кот лежал на кровати. Занимал он её всю, по дарственной, до последнего вершка – и ещё немного сверх дарственной, как умеют только коты и кредиторы. Так он лежал в первую осень и так не лежал с тех пор, как завёл себе пост внизу. Он вернулся. На её приход он не отозвался ничем: у котов, выигравших спор за кровать, не принято замечать проигравших.

Ей досталась треть. Та, что у стены. Ну и ладно: треть кровати – это, между прочим, тоже кровать.

Айра легла, не раздеваясь до конца. Сапоги поставила у кровати, носами к двери. И в ногах стало тяжело – той самой тяжестью, которой не хватало все эти ночи, когда кровать была вся её и оттого ничья. Кот лежал мордой к двери, как и сапоги. Уши у него стояли.

Кот отобрал назад две трети кровати – вот и вся плата за то, что досталось ей сегодня даром. По уму – дёшево. Подозрительно дёшево.

Она спала до колокола – с краю, по-старому.