Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Лекарская спала. Из-под двери тянуло тёплым светом дежурной лампы. Айра заглянула по-своему, без скрипа и следа: Серак спал на спине, а на тумбочке у его изголовья стояла коробка с мелким железом – лекарь, видать, сдался и тут. В ногах его койки, свернувшись убедительным одеялом, дремала беглая грелка. Оба несли свой пост. Оба честно притворялись, что нет.

Она прикрыла дверь и повернулась к окну.

Подоконник лекарского окна был широкий, каменный, холодный под ладонью. Двор за стеклом – синий, снежный, с одним фонарём на всю ширину. Снег шёл редкий и крупный, из спокойных, не метельных.

Чашку она поставила на самую середину подоконника. Обычную, из столовой, пустую.

Уговор был её собственный, и первая его половина за всю зиму не пригодилась ни разу: увидел чашку – значит, нужен. Канал срочный – а другого у неё для него не осталось. Сам он воспользовался им один раз – на прощание, потратив имя, которое велел не тратить.

– Я не с просьбой, – сказала Айра чашке, потому что других собеседников не нашлось, а молчать было глупо. – Просьб у меня нет, дела идут, не жалуюсь. Просто знай, где нас искать. Вернусь через неделю. Или через две. Дверь тебе тут не нужна, ты и без двери… – Она поправила чашку, хотя поправлять было нечего. – В общем. Ты мне нужен не срочно. Ты мне нужен вообще. Это другой канал, но чашка у меня одна.

Чашка не ответила. У них это было взаимно: она тоже почти никогда не отвечала тем, кто ставил её на место.

Айра тронула нагрудный карман – привычка, не проверка. Записка в одну букву своё сегодня отработала. Платок с чужой буквой ехал с ней: такие долги отдают из рук в руки.

Она постояла у окна.

Шестеро знали, кто она. Она сосчитала их ещё утром, между делом, как считала всё, – и с тех пор счёт в ней грелся. Ректор. Тай. Серак. Верен. Куратор, который не вписал имя. И тот, кто ушёл в снег, унеся её настоящее имя в подписи. Шестеро знали – и молчали. Не по уговору: уговора не было, никто не собирал их и не брал с них слов. Каждый решил сам, поодиночке, и молчали они вразнобой, кто как умел.

У меня никогда не было столько людей. И ведь не сговаривались – а сговор. Молчаливый, как всё лучшее в моей жизни.

В начале этой зимы она сказала себе: так воровки и кончаются. Она тогда всё поняла правильно – нюх не подвёл. Воровка кончилась. Не петлёй, не рекой, не подвалом с холодной водой – способов она знала много и все считала более вероятными. Её съели заживо: миской похлёбки, штопаной перчаткой, резолюцией из одного слова, чашкой отвара, ключом от чужого шкафа. Никто даже не заметил, как дожевал.

На месте воровки теперь жила адептка Сол, у которой завтра дорога, через три дня – зал Совета, а дальше – дела, которые она ещё никому не сдала.

Снег за стеклом укладывался в двор, как в сундук – на долгое хранение.

Ответа она не ждала. Но чашку поставила.

Григорий Павленко
Живой мертвец

Глава 1. Сани

Сани у них украли на второй день пути.

Не в первый – в первый день, видимо, было нельзя. В первый день обоз куратора Совета выезжал из-под горы при двух гербах, при напутственной строфе каменного стража и при стольких провожающих взглядах, что красть у него было бы всё равно что красть с помоста на ярмарке. А вот на второй, на постоялом дворе с гордым именем «Тихий угол», где оба возка при гербах стояли в темноте у крыльца, а сани с довольствием – под навесом у конюшни, воровская жизнь тракта взяла своё.

Айра узнала об этом так, как узнают о любой беде в дороге: по крику. Кричали громко – с расчётом, что беда устыдится и вернёт всё на место.

– Сани! – орал во дворе старший возчик. – Сани где?!

Сани были нигде. Это она поняла ещё с лестницы, по особой пустоте в голосе. Так кричат не «куда поставили», так кричат «всё».

Двор встретил её холодом до слёз, запахом конюшни, дыма и навоза – и толпой из четырёх человек вокруг пустого места под навесом. Пустое место было красноречивое: примятый снег, клок сена, обрезанный гуж. Крайним стоял хозяин двора – в накинутом тулупе поверх исподнего, с полотенцем через плечо, забытым с вечера, – и держал оборону:

– Двор у меня честный! Пятнадцать лет двор держу – при мне гвоздя не пропадало! Это не двор. Это тракт.

– А тракт чей? – мрачно спросил старший.

– А тракт ничей. На то и тракт.

Логика была крепкая, как здешний забор, – то есть с дырой у дальнего угла, куда и уходил санный след.

Айра прошла вдоль следа, пока мужчины делили вину. Шла она скучно, руки в рукава, лицом изображая, что ей просто не стоится на месте с мороза, – а глаза работали. Глазам с утра ещё не объяснили, что их хозяйка теперь адептка. Глаза жили как жили.

След читался, как читается крупная вывеска.

Полозья ушли не на тракт – на просёлок, к лесу. Гружёные ушли: борозда глубокая, с чётким краем. Лошадь вели в поводу, и вели скверно – она дважды рыскнула, её дважды дёргали. У навеса натоптано двумя парами ног: одни сапоги с подковкой на каблуке, вторые – валенки, подшитые кожей, левый след глубже, человек припадал на правую ногу или просто нёс всё тяжёлое на левом плече. Гуж не развязали – обрезали, хотя узел был дорожный, простой, его развязал бы и ребёнок. У столба ворот – свежая щепа: зацепили полозом, вписываясь в проём, через который до них как-то проезжали все.

А у конуры, натянув цепь до звона, сидел здоровенный лохматый пёс и смотрел на всех честнейшими глазами. Перед ним лежал мосол размером с его совесть. Мосол был не отсюда: кость свежая, рубленая, с мясным краем – такими на постоялых дворах не разбрасываются.

Вот и вся стоимость твоей службы, приятель. Один мосол. Даже торговаться не пришлось.

Пёс поймал её взгляд и на всякий случай лёг на кость целиком.

Можно было нырнуть, посмотреть по-своему: глубже снега не врёт никто. Айра себе отказала – двор чужой, на крыльце куратор Совета, а нырять при зрителях значит расписаться на воротах. Работаем глазами, как до академии.

Дальше двор читался одним словом, и слово выходило обидное: любители. Она убрала его подальше: случая не будет.

На крыльце, застёгнутый на всё и невозмутимый, как утренний мороз, стоял куратор Никандр Валь-Т. След он оглядел раньше – теперь смотрел на людей, и понять по нему можно было одно: ему всё понятно. Куратор Совета. Столица – в дне дороги. Первокурсница, читающая санный след, как приказчик – накладную, была бы сейчас самой заметной вещью на этом дворе.

Айра сгорбилась, спрятала нос в воротник и вернулась к крыльцу: прогулялась, замёрзла, ничего не поняла.

Ректор вышел во двор последним – одетый, собранный, со своей всегдашней манерой поспевать к развязке и стоять так, будто именно её он и планировал. Оглядел навес. Оглядел след. Оглядел хозяина, на котором полотенце висело уже как приговор.

– Ларец на месте. Довольствие – нет. У здешних воров здоровые представления о ценностях.

– Ваша милость! – Хозяин прижал руки к груди, отчего полотенце соскользнуло, и он подхватил его на лету, как знамя. – Пятнадцать лет! Да чтоб у меня… Да у меня сроду…

– Пятнадцать лет, – подсказал ректор. – Вы говорили. Дважды.

– Это не наши! – Хозяин наконец нашёл виноватых и воспрянул. – Это, ваша милость, они. Благородные.

Пауза случилась общая. Даже пёс перестал грызть.

– Кто? – спросил ректор.

– Благородные бандиты. – Хозяин выговорил это с почтением, с каким в приличных домах поминают покойных родственников. – Они у нас по тракту с осени. Артель такая. Грабят, стало быть, богатых, чтобы потом грабить бедных.

Двор задумался.

– Чтобы – что? – уточнил Никандр вежливо.

– Ну а как же. – Хозяин поглядел на него с жалостью и взялся объяснять устройство мира. – Сперва богатых. А после уж, значит, и до бедных черёд дойдёт. Всё по порядку, всё по справедливости. Благородные ж люди.

Не смейся. Ты адептка Сол, ты едешь на суд, тебе смеяться нельзя. Улыбаться тоже. Стой скучно.

Стоять скучно было трудно. Никандр помолчал – чуть дольше, чем требовала вежливость: она почти слышала, как у него внутри это переворачивается с боку на бок.

– Стройная мысль, – признал он. – В Совете за такую формулировку платят жалованье.

– Во-от! – обрадовался хозяин. – И я говорю: люди с понятием. Абы кого они не трогают. Вон, третьего дня у мельника ничего не взяли. Побрезговали. А у вас – сани! Цельные сани! – Он повёл рукой, и гордости в этом жесте было не спрятать. – Это, стало быть, оценили. Это уважение.

– Нас ограбили из уважения, – повторил ректор. – Буду знать, что ответить Совету, когда спросят, куда делся овёс.

Старший всё это время стоял над обрезанным гужом и мял шапку. Над обозом – с утра на треть меньшим, считая племянника и лошадей, – он был старшим и звание нёс, как герб. Его Айра узнала ещё при погрузке – тот самый, что вёз её из города на гору и высадил за сто шагов до ворот: учёная боязнь стихов. Вчерашнюю напутственную строфу он пережидал за собственной лошадью – лошадь, тоже учёная, пережидала за ним. По лицу его ходили большие мысли. Наконец они сложились:

– Я ж говорил, – горько подытожил он. – Колёса надо ставить. Каждую зиму говорю. Были б колёса – они б час с полозьями возились, перекладывали. А сани что. Сани сами едут. Сани красть – одно удовольствие, я б сам крал.

– Себе скажи спасибо, что не начал, – отозвался хозяин, и они заспорили о преступной лёгкости полозьев вообще.

Айра составляла у крыльца собственный счёт этому утру. Убыток: сани, чалая и весь прокорм с хозяйством. Прибыток: легенда о благородных людях в масках – и мосол псу. Разница выходила не в их пользу, но с какой стороны посмотреть: за легенду в столице, пожалуй, дали бы дороже, чем за овёс.

Ректор подошёл и встал рядом – так, что между ними остался локоть, а чужие остались снаружи.

– Если вам интересно мнение оценщика, – начала Айра вполголоса, – то работали двое. В первый раз. Ушли в просёлок, шагом. К полудню можно догнать пешком, к обеду – вернуть сани и двух дураков в придачу.

– Мнение оценщика мне интересно всегда. Можно и догнать. Ещё можно опоздать на суд, объясняя местному старосте, откуда у адептки первого курса такие познания в санном следе.

– Я и говорю. – Айра посмотрела на просёлок. Просёлок лежал белый, наглый и совершенно читаемый. – Дёшево уходят.

– Запишите в убытки зимы. – Это он договорил уже на ходу, отворачиваясь к возкам. – Строка всё равно длинная.

Обоз тронулся через час – без саней, без чалой и без завтрака, о чём промолчали все – настолько громко, что лошади прядали ушами.

Довольствие они потеряли целиком, и в этом была своя красота. Айра успела посмотреть, как его грузили под гору: по накладной, по счёту, мешок к мешку. Человек из хозяйственной части академии пересчитал всё трижды и добился, чтобы сошлось. Оно и сошлось. И уехало в просёлок – всё разом, до последней учтённой свечки. Первый раз в её жизни учёт сработал безупречно: теперь было в точности известно, чего именно у них больше нет.

Все ехали в одном возке – второй с утра хромал на левый полоз, – и утрату Никандр переносил по-своему. Он перечислял.

– Овса четыре мешка, – говорил он в пространство, глядя на зимние поля. – Муки два. Сала пуд. Свечей три связки. Котёл. Топор. Верёвка смоленая, новая… – Он прикрыл глаза, сверяясь с чем-то внутри. – И утварь по мелочи.

К перу он не потянулся ни разу. Перо у него было – торчало из дорожного прибора, очиненное, праздное, – но куратор диктовал воздуху, и воздух, надо полагать, записывал. Выходило образцово: первый на её памяти документ, который существовал целиком устно – и всё равно был нуднее покойника.

– Утварь, – повторила Айра.

– Утварь, – подтвердил куратор.

– И куда нам было столько? Дороги три дня.

– На артель и дурную погоду. Меньше хозяйственная часть выдавать не умеет.

Она посмотрела на свои колени. На коленях у неё лежал «Свод описаний утвари», часть первая, – том, выданный Вереном в дорогу как то, что не жалко, если промокнет. Из мешка Тай она выудила его ещё вчера, а завязку перевязала сама – узел, что скрывать, держал хуже. Сто девять страниц одного только предисловия о пользе правильных названий. Вся утварь обоза уехала в просёлок – остались одни описания.

Верен, ты был прав. Успокаивает.

Есть хотелось со вчерашнего вечера, а всерьёз – с той минуты, как их завтрак стал чужой добычей. На втором часу дороги Айра наконец сделала то, что полагалось сделать сразу: вытащила из-под ног мешок Тай.

Мешок был тёртый, дорожный, из невозмутимых. Тай собирала его сама, с наставлениями каждому свёртку.

Сухари. Сало – шматом, в тряпице. Соль в берестянке, лук. Огниво с трутом и сушёные яблоки от Тевра – упаковано по-хозяйски. Две свечи. Айра выкладывала это на тряпицу. В возке стало тихо. Смотрели на сало.

– Куда столько на три дня? – вернул вопрос Никандр.

– Так объявила соседка: запас – на три дня и одну осаду.

– Какую именно?

Айра пожала плечами:

– Благородную, я думаю.

Осада пришла на второй день. В валенках и с мосолом.

– Запасливее хозяйственной части, – заметил куратор.

– Моя соседка не верит еде, которую считал человек, который с ней не едет. До сегодняшнего утра я думала, что это причуда.

Резать пришлось на томе Верена – поверх тряпицы, разумеется, но всё-таки на томе: другой твёрдой и гладкой поверхности в возке не нашлось. Так книга об утвари впервые в жизни поработала утварью. Верену об этом знать было не обязательно. Список того, о чём она никому не расскажет, пополнился и закрылся.

Сало легло на сухари, лук – на сало. Первым получил ректор – потому что сидел напротив и потому что так было надо. Он принял это, как принимал всё, с достоинством человека, которому случалось обедать и хуже, – и лук взял тоже. Лук. Айра молча записала это в достижения зимы. Куратор от своей доли отказался было – вежливо, как лекарь, – поймал взгляд Айры, оценил перспективы и взял. Возчикам передали на облучок. Оттуда донеслось сперва недоверчивое молчание, потом прочувствованное мычание, и лишь потом – спасибо.

А в сердцевине мешка, между свечами, лежал тугой отдельный узелок.

Корица.

«Не открывай до второго дня», – велела Тай. Что делать во второй – она тоже сказала.

Шёл второй день. День-в-день.

Айра развязала узелок – над возком, над салом и сухарями, над всей их ограбленной процессией поплыл рыжий тёплый запах, которому здесь было совершенно нечего делать, – и понюхала, как велено. Мороз против корицы не мог ничего – проверено было ещё в академии, тёплой комнатой, кружкой в чужих руках.

Больше ничего делать было не надо. Она и не делала. Сидела с узелком в ладонях, смотрела на зимние поля и дышала.

– Пахнет, – с уважением донеслось с облучка.

– Это со мной. – Айра завязала узелок – до третьего дня. Про третий день у Тай указаний не было, но у запасливых людей всё делится на разы.

К полднику, у корчмы на развилке, выяснилось, что легенда едет быстрее обоза.

Корчма была из тех, что кормят весь тракт и знают всё раньше всех. Пироги со вчерашней требухой там продавала женщина с голосом глашатая и памятью летописца, и пока обоз брал горячего, она успела дважды пересказать соседям свежайшую новость: нынче ночью на «Тихом углу» благородные бандиты взяли обоз Совета. Сведения были верные – от мельникова работника, а тот врать не станет: заикается.

Выходило красиво. Их была дюжина, в масках, при атамане – атамана звали не то Ворон, не то Ворона, тут летопись расходилась, – и на вороных конях. Стражу они связали шёлковым шнуром. Шёлковое, говорят, было и обращение. Из награбленного тут же, не отходя, одарили погорельца – а погорелец на радостях запил, оттого его никто и не видел. Атаман же оставил на воротах грамоту с печатью: не серчайте, люди добрые, всё по справедливости – сперва богатые, после бедные, никого не обойдём.

– Всех, – со значением повторила корчмарка, – никого не обойдут. Люди с понятием.

Шёлковый шнур Айра оценила по-скупщицки: одна закладка такого стоила дороже всего их овса. Вложили больше, чем взяли.

Обоз Совета – тот самый, ограбленный, – стоял в это время посреди корчмы и ел пироги. Узнан он не был: в легенде обоз давно уехал, весь в шелках и слезах благодарности. Корчмарка оглядела их казённые тулупы, вздохнула и подвинула ректору тарелку с надтреснутыми пирогами, что шли мимо цены:

– Кушайте, служивые. Вам по тракту ещё ехать, а там нынче – сами слыхали.

– Будем осторожны, – не моргнув, отозвался ректор.

– А маски у них, говорят, шёлковые! – восхищённо влез молодой возчик, забыв, чей овёс уехал. Старший посмотрел на племянника долго, как на сани.

Айра прожевала пирог.

Дюжина. На вороных. С грамотой. А было: двое, наша чалая и мосол. Расти, легенда – за ночь поднялась вшестеро, к столице будешь с гору.

Старший, наслушавшись всего этого – и корчмарки, и родного племянника, – побагровел и открыл было рот: восстановить истину, в которой ему принадлежала лучшая роль пострадавшего. Но Никандр, не поворачивая головы, уронил:

– Не надо.

– Дак ведь врёт же!

– Врёт, – согласился куратор. – Складно, бесплатно и в нашу пользу: обоз, который ограбила дюжина конных, ехал с достойной охраной. Обоз, который обнесли двое пеших, вопросов вызывает больше. – Он аккуратно доел пирог. – Пусть рассказывают.

Старший подумал, крякнул и купил ещё пирога – за счёт душевной раны.

На выезде он отвёл душу: сообщил верстовому столбу, что кабы не сани, а телега, ничего бы этого не было. Столб выслушал. Остался доволен и старший: первый за день собеседник, который не перебивал и не спорил.

Ночевать им было нельзя – это стало ясно ещё засветло: утро съели воры, а Никандр запаса не любил терять. Суд не переносят из-за овса, а приехать раньше срока никому ещё не вредило.

– Ночевать-то где? – не выдержал на развилке старший.

– В столице, – ответил Никандр.

Так и поехали в ночь.

Ночь на тракте оказалась делом торжественным. Мороз к темноте отвердел, снег заскрипел ниже и строже, у лошадей выросли седые усы. Небо вызвездило так щедро, будто у кого-то там, наверху, этой ночью тоже всё сошлось. Обочины стали одинаковые, повороты – редкие, и Айра считала их, чтобы держать в голове дорогу: привычка тут была лишняя, но привычки не спрашивают, полезны ли они, – они просто приходят на службу.

Хромоту второго возка к вечеру починили – в четыре руки и в шесть советов, – пустили его в поводу за первым, и Никандр перебрался туда выспаться. Напротив, привалившись к стенке, дремал племянник, взятый в дорогу «смотреть и учиться»: к ночи смотреть у него получалось только с закрытыми глазами. В возке пахло сеном, овчиной и чуть-чуть – корицей: узелок ехал в мешке, но такие вещи не сдаются.

Ректор не спал. Он сидел рядом, прямой даже в дорожной полости, и смотрел в темноту со своим обычным выражением – будто темнота подала прошение и он его рассматривает. Лица его было не видно, только профиль против снега.

Говорить не хотелось. Вернее – не требовалось: за день всё нужное было сказано. Полозья поскрипывали. Повороты шли редко.

Третий. Четвёртый.

На пятом счёт разъехался, и она решила, что пересчитает с утра.

Разбудила её остановка – дорога встала.

Стояли на гребне – лошади отдыхивались перед спуском, пар над ними висел белым кустом. Небо на востоке уже пошло серым и розовым по краю. Щекой Айра лежала на плотной дорожной ткани – чужой. Ткань поднималась и опускалась. Под тканью было плечо.

Она села – медленно, будто так и сидела всю дорогу. Племянник спал как спал. Плечо её манёвра не заметило. Хозяин плеча смотрел вперёд, на спуск, и был безупречен, как человек, всю ночь просидевший неподвижно по собственным соображениям, никак не связанным с тем, что у него на плече спали.

Рука у него, между прочим, была под полостью только одна. Вторая лежала поверх, на краю, – там, где полость сползала бы. Если бы сползала.

– Вы считали вслух, – сообщил ректор, не оборачиваясь. – Во сне.

– И до скольких досчитала?

– До семи. – Пауза перед словом никуда не делась, вся её длина. – Дальше вы сбились. Я не стал поправлять.

До семи. Ну разумеется. Куда мне дальше семи – у нас всё лучшее в жизни назначено на семь.

Вслух вышло другое:

– Правильно, что не стали. Я бы пересчитывать не поднялась.

Внизу, в утренней дымке, лежала столица.

Столицу Айра видела впервые, и первое, что подумалось, было: сколько же там печей. Город начинался от реки и шёл во все стороны, покуда хватало глаз, серый, каменный, в тысяче дымов, и все дымы стояли прямо, как свечи в лавке, – мороз держал их за горло. Где-то в этой тысяче дымов был зал Совета. Где-то – суд, вторая половина их зимы: первую они везли с собой, в окованном ларце.

Пока перестраивались перед спуском, к их возку подошёл Никандр – свежий, будто ночевал на перине. Поглядел на столицу, потом на Айру – взглядом вежливым и точным, как всё у него.

– Тот двор, – он качнул головой назад, на тракт, – вы вчера прочли быстрее, чем хозяин сосчитал убытки. Для тракта умение уместное: место простое, здесь читают следы. – Теперь он кивнул вперёд, на город, и голос у него не поменялся вовсе. – Столица – место сложное. Здесь читают тех, кто читает. Добро пожаловать, адептка.

И пошёл ко второму возку – тот и стоя скрипел всем казённым.

Обоз тронулся под гору. Айра смотрела на тысячу прямых дымов и грела ладони под полостью.

Понятно, – ответила она городу. – Значит, будем скучными. Ты не смотри, что обоз ограбленный. Нас, говорят, обнесли из уважения.

Город промолчал. Города вообще отвечают только тем, кто может заплатить за ответ, – но это она и так знала.

Столица росла навстречу.