Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 315 (всего у книги 361 страниц)

Морок прошёл сквозь Мортимера – как дым сквозь решётку. Мёртвому морок не лжёт – мёртвому он просто не нужен.

Кеонис попятился – спиной, не глядя, от того, кто не побежал. Локоть зацепил тележку, и с раскладки сорвалась книга. Она хлопнулась об пол плашмя – звонко, как пощёчина.

Стало очень тихо.

Мортимер поглядел на упавшую книгу. Потом – на Кеониса. И начал разгибаться.

Разгибался он долго: триста лет сутулости выходили из него по одному позвонку, и над тележкой он поднялся в рост, какого у людей не бывает. В глазницах занялся могильный огонь. Губа поползла вверх, и клыки под ней росли на глазах. Бечёвка на правом рукаве лопнула с сухим щелчком.

Так. Про мозги – не придумывает.

Гирьку Кеонис всё-таки выдернул из-за пояса – смешную против такого, – но замахнуться не посмел. Он пятился, не сводя глаз с могильного огня, шаг, ещё один – пока не упёрся спиной во что-то тёплое.

Он обернулся.

Со всего размаху, сверху, обеими руками и почти вслепую, ему в лицо ударил том.

Верен сделал то, чего от него не ждал никто, включая, судя по лицу, самого Верена: ударил тем, что держал, – с чувством, с каким ставят печать на самый важный документ года. Том был «Свод описаний утвари, часть вторая», и весил он как хорошая скамья.

Кеонис сел. Гирька выпала, откатилась и легла у ножки стеллажа – тихо, как медяк в пыль. Следом из-за пазухи выскользнула папка и раскрылась веером. Он, уже сидя, первым делом собрал листы и выровнял стопку – раньше, чем тронул разбитый нос.

Дальше было скучно, и Айра успела оценить, какое это счастье – когда становится скучно. Брек, поднявшийся следом за ней, зажёг собственный фонарь, повесил его на крюк стеллажа и управился с Кеонисом, как с мешком: развернул, сложил, увязал руки за спиной коротким ремнём. Ни одного лишнего движения. Кеонис не сопротивлялся. В нём кончилось всё, чем сопротивляются.

Стало тихо – той тишиной, какая бывает, когда большая беда передумала. Айра услышала собственное дыхание. Потом – чужое, сбивчивое: Верен прижимал том к груди и мелко дрожал.

– Живой? – спросила Айра.

– Я ударил человека. – Голос у Верена был потрясённый. – Я по голове попал или по плечу? Это важно. Я должен всё записать!

– По совести. – Брек уже затягивал последний узел. – Беги за куратором.

Верен кивнул – и не успел сделать ни шагу. Над ним вырос Мортимер.

Огонь в глазницах дотлевал, рост оседал обратно в сутулость. По дороге Мортимер подобрал с пола собственную кисть, приставил к рукаву и остался доволен – но подошёл он не к связанному. Он молча вытянул том у Верена из рук – Верен отдал, как отдают ребёнка, – оглядел корешок, огладил переплёт и забормотал: глухо, гневно, неразборчиво. Слов за триста лет не осталось – остался тон, и тон был непедагогический. С этим бормотанием он уложил том на тележку, к своим, подобрал с пола сбитую книгу, взялся за тележку и укатился в темноту северного конца. Порядок был восстановлен.

– Простите, – шепнул Верен вслед книге. Искренне, как раненому товарищу. И побежал за куратором – как и обещал: не быстро, зато рассудительно.

Айра подняла глаза. Ярусом выше, на перилах, лежала знакомая туша – вся, целиком, свесив лапу в пролёт, – и несла стражу, которую ей никто не поручал. Для всех остальных перила были пусты. Перила, судя по прогибу, придерживались другого мнения.

Ты вообще-то на довольствии не состоишь. Ладно. Премию выдам мясом.

Кот зевнул, показав пролёту всё, что думает о премиях, и остался лежать. Он явно в эту ночь работал за всю команду.

Кеонис сидел у стеллажа, там, куда его посадили, и молчал. Служебной гладкости на нём больше не было. Осталось лицо – усталое, немолодое, со старым шитым шрамом над губой. Обычное лицо разносчика бумаг. Он один раз поднял голову и встретился с Айрой глазами.

– Осторожнее с папкой, – сказал он вежливо. – Там неподшитые листы.

Больше он не сказал ничего.

Никандр пришёл быстро – по лестнице, за огоньком Верена, в шинели поверх ночного, застёгнутый не на те пуговицы. Он увидел всё разом: связанного человека у стеллажа, папку, Брека. Секунду просто смотрел. Потом медленно обошёл место – стеллаж, гирьку у ножки, – вглядываясь и запоминая накрепко.

– Я правильно понимаю, что здесь произошло? – спросил он.

– Вы правильно видите, – ответила Айра. – Этого хватит. Смотрите внимательно, куратор: вам про это рассказывать.

Брек поднял гирьку за обрывок шнура – бронзовую, с грецкий орех, тусклую и обыкновенную, хоть сейчас на весы.

Такую же Айра видела однажды – на каменной плите, у самого виска Серака, в тёмных пятнах.

Потом Брек присел над Кеонисом, отвернул ворот, повёл ладонью вдоль пояса – и на свет лёг свёрток не больше напёрстка. Развернул он его неторопливо, самыми кончиками пальцев. Внутри лежало тёмное зерно – с дробину, невзрачное до зевоты. Сестра той вещи, что выпила Кельва. Вторая из девяти сделанных.

– Их по ведомости девять, и все девять на месте. – Верен смотрел на зерно с ненавистью каталогизатора, которому соврала бумага. – Кому-то нужно записать, которая ушла. Я могу. Если разрешите.

Никандр достал платок, принял гирьку через ткань – руки у него почти не дрожали – и положил на полку, на самое освещённое место. Свёрток с зерном он не тронул даже платком.

– Такими, – он кивнул на гирьку, – на балу проломили голову вашему товарищу. Я читал заключение. – Голос был служебный, без единого «вне процедур». Пуговицы он так и не перестегнул.

Он протянул Верену перо. Верен принял его, как принимают знамя, – и на секунду прикрыл глаза.

Айра оставила их наверху и спустилась вниз, к двери. Оставалось сдать последний пост – её собственный. Принимающий уже стоял в проёме, на границе ночи и архива, точно там, где кончались его тридцать шагов. Ворот у него был седой от инея: с места он, похоже, не сходил всю ночь.

– Вы даже не вошли.

– Незачем. Вы справились до меня.

– Расстановка сработала.

– Поддержка, – поправил ректор. – Сработала поддержка.

Второй раз за сутки он менял ей это слово.

– Он говорил что-нибудь?

– Одно. Чтобы я была поосторожнее с папкой: там листы неподшитые. – Айра оглянулась на лестницу. – Его вяжут, а он про листы. Ни «пустите», ни «это не я». И про мать – ни слова.

– Значит, заговорит. Утром. – Ректор сошёл наконец с места и стряхнул с ворота иней. – А вы идите спать. Голова вам понадобится вся: будете рассказывать.

– Кому?

– Всем. По очереди. – Пауза перед словом была заготовленная, как всегда. – Начиная с вашей соседки. Не завидую.

Он даже не представляет. Хотя нет. Представляет – вон, уже сочувствует.

Спорить она не стала. Из открытой створки тянуло морозом. Наверху скрипело перо – Верен, снова в очках, высунув кончик языка, дописывал своё. На третьем ярусе доехала до конца и поехала обратно стремянка. А выше всего этого шаркал и раскладывал Мортимер – так, как шаркал все свои триста лет, самой обыкновенной ночью.

Уточнять у него подробности не пошёл никто. Даже Кот.

Глава 33. Я тебя услышала

Глава 33. Я тебя услышала

Допрос вышел странный: никого никуда не повели.

Наверх Айра вернулась одна. Ректор в архив так и не вошёл – и не войдёт, теперь она это понимала: в деле про наёмную охоту ему нельзя даже стоять рядом. Всю эту зиму ему можно было одно – ждать за дверью, на длине чужого доклада.

Айра ждала, что связанного поднимут, отведут, запрут, поколотят, конечно же, от души – так делали и в городе, и здесь, и вообще везде, где у людей есть двери. Никандр не стал. Он оглядел пол, стеллажи, связанного – и сел прямо там, на нижнюю ступеньку приставной лесенки, в двух шагах от Кеониса.

Совет заседает на стремянке. Жаль, Тай не видит.

– Вниз его не поведём. Внизу стража, у стражи журнал, у журнала – читатели. Пока никто не знает, что он взят, у меня есть половина суток. Потом не будет ничего.

– Дверь я держу, – отозвался Брек с площадки.

– Знаю. Потому и говорю вслух.

Верен пристроился с протоколом на подоконнике, поправил очки и разложил перед собой перо и чернильницу с такой основательностью, будто собирался жить здесь до весны.

Кеонис сидел, как посадили: спина к стеллажу, руки за спиной, ноги вытянуты. Кровь из носа он утёр о плечо – единственным доступным способом. На папку в шаге от себя не смотрел совсем. Так не смотрят на то, что очень хочется взять.

Айра встала у соседнего пролёта, где потемнее.

– Имя, – начал Никандр.

– Кеонис Вар.

– Курс, должность.

– Четвёртый курс Тени, ассистент деканской канцелярии. – Он выговорил это, как называют себя у окошка. – Записывайте с одной «н». Все пишут с двумя.

Верен поднял голову.

– С одной, – повторил он с чувством. – Благодарю. Вы первый человек за зиму, который сам подумал о том, кто это будет читать.

– Верен, – уронил Брек с площадки.

– Молчу.

Наверху, в северном конце, шаркнул и стукнул Мортимер: вернулся к раскладке – и по звуку выходило, что он ничего не заметил, никого не гнал и вообще провёл спокойную ночь.

Никандр послушал этот шарк с внимательным лицом.

– У вас тут всегда так?

– Всегда, – Айра пожала плечами. – Он вообще-то лучший смотритель за триста лет.

– Верю.

Он повернулся обратно к Кеонису и заговорил без разгона, буднично, как продолжают начатое:

– Кельв Тормар. Нижняя тренировочная. Дверь заперта, ключи по счёту на месте, дежурный клянётся, что сдал зал пустым. Я держал это в голове всю зиму. Объясните.

Кеонис поднял голову. Он отвечал спокойно и чуть виновато – как отвечают, когда неловко занимать чужое время.

– Ключ я взял на кафедре, под опись. Нижнюю тренировочную отдают кафедрам под вечерние часы – любому ассистенту, было бы письменное основание. Основание я выписал себе сам: я и есть та канцелярия, которая их пишет. – Он повёл плечом. – Расписался при выдаче. Через два дня вернул и расписался снова.

– Двадцать три, – посчитала вслух Айра.

Никандр повернул голову.

– Ключей от нижней тренировочной было двадцать три. На доске у стражи висят двадцать два, их пересчитали трижды – все на месте, и все честные. А двадцать третий жил в другой бумаге. – Она не сводила глаз с Кеониса. – Мы считали правильно. Мы считали не тот журнал.

– Ключевая ведомость у стражи, – подтвердил Кеонис. – Инвентарная – в деканате. Сверяют их раз в год, весной.

Никандр закрыл глаза. Ненадолго.

– Разные страницы одного журнала, – проговорил он. – Я всю зиму искал вора ключей. А ключ никто не крал: его выдали.

– Его выдали, – согласился Кеонис. – Мне.

Брек на площадке не издал ни звука, но Айра услышала, как у него скрипнула перчатка.

– Дальше. Как он туда попал.

– Сам пришёл. – Кеонис произнёс это без всякого нажима, и от буднишности стало холоднее, чем от подробностей. – Я его позвал. Не голосом: голосом бы он не пошёл. Ему показали спину – знакомую, в темноте, на лестнице. Он и пошёл следом. Люди идут за спиной охотнее, чем за лицом.

Перо на подоконнике остановилось. Верен уставился в свой протокол и головы не поднял.

– За чьей? – спросил Никандр.

– Это важно?

– Мне – да.

– За вашей, – сказал Кеонис Айре.

Тишина сделалась плотной.

Айра стояла и держала лицо – привычка старая, надёжная, работала даже сейчас. Внутри у неё аккуратно, без грохота, встало на место то, чему она который день не могла найти формы: почему он вышел без шубы, почему ночью, почему вниз, почему не окликнул никого по дороге.

Он шёл за той, кто умеет уворачиваться.

– Врёшь.

– Нет.

– Проверю.

– Проверьте, – согласился он всё так же спокойно. – Вы умеете смотреть. Я на своей работе не вру: она вся из вранья, изнутри врать уже нечем.

– Хватит, – произнёс Никандр. Не резко – как убирают руку между двумя лезвиями. – Адептка, отойдите на шаг. Вар, отвечайте мне.

Айра отошла на шаг. Больше в ней сейчас не было.

– Время, – потребовал Никандр.

– Что – время?

– Когда он умер.

Кеонис задумался – вспоминая, а не подбирая.

– Я оставил его живым, – ответил он наконец. – Вещь работает не сразу и не быстро. Пока она берёт – человек лежит и дышит. Я ушёл, запер дверь и вернул ключ утром. Это было около полуночи. – Он помолчал. – Тогда он ещё дышал. Сколько после – не знаю. Думаю, до рассвета.

Верен очень тихо положил перо.

Пол под Айрой никуда не поплыл. Он вообще ничего не сделал – просто был холодный, каменный, надёжный пол архива. Она стояла на нём и считала.

Записку она прочла в третьем часу. У двери нижней тренировочной оказалась в пятом: тронула скважину, подёргала – и сказала себе три слова. Заперто, значит, пусто.

За двумя вершками дуба тогда дышал человек.

Дышал. Я подёргала ручку и ушла искать дальше.

Тошнота подошла и отступила. Ей было некогда.

– Дайн Ир.

– Дайн – по списку. Мне прислали приметы и курс, я нашёл того, кто подходит.

– Прислал кто?

– Секретарь Шорн. Сам он сюда не ездит.

– А Тормар в списке был?

– Нет.

– Тогда почему?

Кеонис молчал дольше, чем за всю эту ночь.

– Я его знал. Мы с ним из одного города. Я его помню вот такого. – Он показал бы рукой высоту, но руки были за спиной, и получилось движение плечом, неловкое и оттого страшноватое. – Я выбрал Кельва, потому что мне нужно было, чтобы хоть что-то болело.

Никандр не переспросил. Он сидел на ступеньке приставной лесенки, локти на коленях, и смотрел в пол.

– Первый мне ничего не сделал, – продолжил Кеонис, глядя туда же. – Совсем. Я его даже не запомнил толком: приметы, курс, спина в темноте. Отработал и лёг спать. И спал, знаете. Хорошо спал. – Он поднял голову. – Вот тогда я испугался. Не того, что поймают. Того, что мне никак.

– И вы взяли того, кто сделает больно, – договорил за него Никандр.

– Я взял того, кто сделает больно. – Кеонис кивнул, будто ему подсказали нужное слово. – Помогло. Десять дней болит.

Скажешь ему, что это не считается, – соврёшь. А оно не считается.

– Дальше.

– Дальше вы спросите про лекарскую.

– Спрошу.

– Кастелянша ни при чём. – Тут он впервые заговорил быстрее. – Это запишите отдельно, я повторю сколько нужно. Ей возят свёртки для меня, она принимает и выдаёт под роспись. Она думает, что это лекарства для моей матери.

– А это?

– А это лекарства для моей матери. – Он посмотрел на Никандра, и в голосе сдвинулось наконец что-то, кроме вежливости. – По накладной и по существу. Мать не встаёт четвёртый год. Такую склянку в городе не купишь на жалованье, её выпрашивают заново каждые тридцать дней. Всё остальное лежит в свёртке под ней.

– Артефакт.

– Артефакт. И записка, что от меня требуется.

Брек шагнул с площадки – один шаг, чтобы стало слышно.

– Расстановка постов на балу. Мои заявки. Ты их видел?

– Видел. – Кеонис повернул голову на голос. – Не ваши штабные бумаги, мастер, – их я в глаза не видел, у вас там всё носят за пазухой, я знаю, я смотрел. Заявки. Вы подаёте распорядителю: сколько людей, куда, на какие часы, кому платить сверх нормы. Заявка идёт через канцелярию – а через канцелярию всё идёт через меня. – Он помолчал. – Где стоят люди, там я не хожу. Где их не хватило – там галерея.

– Мы подавали заявки год. – Голос у Брека был как всегда, только что-то в нём село на полтона ниже. – Каждый праздник.

– Год, – согласился Кеонис.

Брек отошёл обратно к площадке. Сказал он там что-то или нет, Айра не разобрала, но по губам Верена было видно, что вторую половину слова он предпочёл бы не слышать.

Никандр выпрямился.

– Теперь главное. Лорд Айдон Мат.

Кеонис молчал.

– Вар. Вы двадцать минут отвечали мне на вопросы, за которые вас повесят. На этом вы останавливаетесь?

– На этом я торгуюсь. Простите. Вы человек Совета. Я скажу имя – оно ляжет в бумагу, бумага пойдёт в столицу, а в столице у него друзей больше, чем у вас пальцев. Меня повесят за двоих. Его – не повесят вообще. А моя мать останется одна в чужом доме, где всё, что она ест и пьёт, ей приносят его люди.

– Чего вы хотите?

– Чтобы её вывезли раньше, чем прозвучит имя. – Голос не дрогнул, а пальцы за спиной шевельнулись. – Не спасения. Просто раньше.

Никандр поднялся со ступеньки. Прошёлся вдоль стеллажа – три шага туда, три обратно, – остановился.

– Отец Кельва Тормара сидит в Совете. Он приезжал сюда за телом. Я могу написать ему сегодня же, и он вывезет вашу мать до слушания. Не из милосердия к вам, Вар. Он в этом деле – единственный человек, которого нельзя купить: ему уже заплатили сыном.

– Я не прошу милосердия.

– И не получите. – Никандр наклонил голову. – Вы получите вывезенную мать и петлю. Это не сделка, это порядок действий. Я не торгуюсь с исполнителями, я просто делаю сначала то, что нельзя делать потом.

Кеонис закрыл глаза.

– Айдон Мат. Через секретаря Шорна. Свёртки, записки, сроки – всё через него. Клеймо на накладной – его поставщика, «М. К.», это старая аптека в столице, на Медовой, они возят по всему кварталу и не знают, что возят. Я назову даты. Я их помню все.

Перо на подоконнике пошло – быстро, без единой кляксы.

Никандр сел обратно на ступеньку.

И только тут Айра заметила, что он за всю ночь ни разу не потянулся к перу сам. Ни к чужому, ни к своему. Он говорил и слушал, а писал другой человек – привычка, судя по тому, как ловко она у него выходила, куда старше этой зимы. Спрашивать, откуда она, Айра не собиралась. У неё у самой таких привычек было на целый чулан.

Уводили его в пятом часу, когда ночь пошла на вылинявший край.

Брек поднял его без грубости – за локоть, как поднимают мешок, который не хочет падать: не швыряют, но и не жалеют. Внизу, у двери, уже ждали двое с Клинка, поднятые из постелей и оттого свирепые.

Никандр ушёл вперёд – распорядиться, чтобы взятого до утра нигде не значилось.

Кеонис задержался на верхней ступени – сам, без спроса. Обернулся.

– Адептка Сол.

Айра не ответила. Она смотрела на него – прямо, впервые за ночь без брони и без работы.

В первую же неделю семестра он подошёл к ней на практикуме – единственный, кто спросил про спящий канал без того особого лица, при котором у неё всегда чесались руки. Встал боком, как встают у верстака, и начал вязать медленно, узел за узлом, для той, у кого не идёт. «Рука учится раньше крови». Она повторяла пустыми ладонями и злилась, что приходится нарочно коряво.

А потом ночью, у койки, где остывала Тай, из этих самых пустых ладоней пошла нить – и первый узел в её жизни вышел кривой, зато держал.

Не его нитью. Его наукой.

Одни и те же руки научили её штопать и выпили Кельва. Разложить это по двум полкам не выходило: полка была одна.

– Скажете что-нибудь? – спросил Кеонис.

– Скажу.

Она подошла на шаг.

– Я тебя услышала, – сказала Айра. – Это не прощение. Живи с этим.

Кеонис моргнул. Он ждал чего угодно другого: плевка, вопроса, «как ты мог» – всего, от чего можно отгородиться. От этого отгородиться было нечем.

За всю ночь он ни разу не попросил ни воды, ни послабления, ни хотя бы развязать руки. А тут у него сделалось лицо, какое бывает у людей, когда с них снимают вещь, которую они несли так долго, что успели считать частью себя.

Потом он наклонил голову – коротко, как кланяются, когда руки связаны, – и пошёл вниз, к двум свирепым с Клинка, и ступени под ним скрипели одна за другой, обыкновенно.

Айра постояла, пока шаги не стихли. Внизу лязгнула дверь, во дворе кто-то сказал два слова, и всё.

Он теперь мой. Не пиявка – этот. Понесу дальше, вместе с той дверью.

Наверху, в северном конце, шаркнул и стукнул Мортимер. Кажется, у него там дело шло к концу – который век подряд.

– Я записал всё, – произнёс за спиной Верен. Он стоял с протоколом на весу, и руки у него дрожали так же, как час назад. – Все даты. Все имена. Аптеку на Медовой. Я даже про «н» одну не забыл.

– Хорошо.

– Ренн. – Он поправил очки. – Я никогда никого не бил.

– Знаю.

– И книгу мне жалко. – Голос у него сорвался и вернулся. – Больше, чем его. Это ведь плохо?

Айра подумала.

– Это честно. – Она тронула его за рукав, разворачивая к лестнице. – Пойдём. Тебе спать, мне отчитываться.

Утро пришло тихое и белое: за ночь насыпало, и двор к семи уже расчертили тропинками. К восьми о ночном деле знала вся академия – в том виде, в каком ей полагалось знать. У колодца Айра своими ушами слышала, как второкурсник с Клинка объяснял очереди:

– Смотритель. Ночью. Говорят, вор полез в архив, а Мортимер его – томом. Насмерть не насмерть, а стража выносила.

– Который мёртвый? – уточнили из очереди.

– Кто? Мортимер? Да не, он просто в архиве три сотни лет. Сам понимаешь, от такой службы любой гнить начнёт.

Очередь уважительно помолчала. К обеду, глядишь, выйдет, что смотритель растерзал двоих, а к вечеру – что он с этой целью и умер, защищая родной архив от полутора сотен озверевших воров. Имя взятого в этом гуле не звучало вовсе: слух, как хорошее тесто, рос совсем в другую сторону – и Айра ему не мешала. Пока академия хоронила вора под томом, у Никандра были его полсуток.

Кейру она перехватила у лестницы Тени – та шла с занятий, со свёртком конспектов, подтянутая, как всегда, будто и не было этой зимы.

– Два слова.

Кейра остановилась. Ждала – по-теневски, не тратя лишнего.

– Того, кто убил твоего брата, этой ночью взяли. Живым. Он назвал всех. Будет суд.

Кейра стояла очень прямо. Только пальцы на свёртке побелели – и отпустили.

– Ты говорила: узнаю первой.

– Первой. Раньше тебя знают только те, кто брал.

Кейра посмотрела куда-то мимо, поверх двора, – недолго, на одно длинное слово, сказанное про себя. Потом кивнула – раз.

– Имя?

– Услышишь на суде. Оно уже никуда не денется.

– Хорошо. – Кейра поправила свёрток. У самого поворота обернулась: – Дайн бы спросил, целы ли вы там все. Считай, что спросил он.

И ушла – прямая, лёгкая, тень тенью. Айра постояла, глядя ей вслед.

Вот и весь расчёт. А легче почему-то совсем не стало.

Тай встретила её сидя в подушках, при кружке, с лицом судьи, к которому наконец привели.

– Я не сплю с четырёх, – сообщила она. – И даже не притворяюсь. Садись.

– Тай...

– Садись. – Кружка указала на край кровати. – Живая, вижу. Целая? Покажи затылок.

Айра показала затылок. Тай осмотрела его с суровостью человека, у которого в этом деле большой личный опыт.

– Шишка.

– Косяк.

– Косяк, – с уважением повторила Тай. – Так. Теперь рассказывай. Всё, с самого начала, и не смей ужимать: я тут лежу с ночи и слушаю, как у меня в ушах стучит собственная температура.

– С начала – это долго.

– А я никуда не тороплюсь, я боль... – Тай осеклась на полуслове. Посмотрела на Айру. Поставила кружку. – Стоп. Нет. Неправильно.

– Что неправильно?

– Всё неправильно. – Она уже выпутывалась из одеяла – решительно, как выпутываются из засады. – Ты сейчас расскажешь мне. Потом то же самое – Сераку, он лежит и грызёт потолок. Потом Верену, хотя он там был, но он захочет послушать, как это звучит. Потом ректору. И к вечеру ты будешь ненавидеть собственную историю, а я услышу худший из пяти пересказов, потому что первый достанется не мне. – Тай встала и завернулась в одеяло, как в мантию. – Нет уж. Один раз. При всех. Идём к Сераку.

– Тебе велено лежать.

– Мне велено греться. – Тай подняла кружку, как жезл. – Я умею греться на ходу. Я, если хочешь знать, хожу теплее, чем ты лежишь.

Спорить с этим было нечем, да и незачем.

Лекарская встретила их запахом отвара и возмущением.

– Нет, – отрезал лекарь от своего стола, едва увидев процессию. – Что бы это ни было – нет. Здесь раненые. Я запрещаю.

– Мы просто хотим проведать друга, – объяснила Тай, проплывая мимо него одеялом вперёд. – Мы его развлечём.

– Ему нужен покой!

– Вот покоя и принесли. Полное ведро.

Серак лежал у дальней стены – в подушках, с какой-то мелкой железкой в руках, которую ему то ли разрешили, то ли не сумели отнять. Он повернул голову на шум, увидел всех разом – и отложил железку с видом человека, к которому пришла не беда, а наконец-то новости.

– Ну? – спросил он шёпотом. Громче ему пока не позволялось.

– Взяли.

– Кого?

– Вот. – Тай уселась на соседнюю пустую койку и хлопнула ладонью рядом с собой, добывая Айре место. – Вот с этого места, будь добра. Кого, как, за что и почему без меня.

Дверь стукнула – Верен. Он был заспанный, в криво застёгнутой мантии, и держал под мышкой свою тетрадь.

– Я услышал слово «рассказывать» через два коридора, – сообщил он с достоинством. – У меня даты. Без меня будет неточно.

Следом, не постучав, вошёл ректор.

– Мне доложили, что здесь намерены нарушать покой раненых, – сообщил он с порога. – Я пришёл проследить.

И сел у стены, на табурет для посетителей, который под ним сразу стал похож на кресло.

Лекарь обвёл взглядом собравшихся: лежачий, полулежачая в одеяле, заспанный с тетрадью, она сама и ректор академии на табурете. Понял, что проиграл. И сдался на своих условиях:

– Раз вас не выгнать – по чашке отвара всем. Больным двойную. Кто откажется – выгоню лично, и мне за это ничего не будет.

Пока он разливал, в ногах у Тай, на краю одеяла, образовалась вмятина – округлая, увесистая, ниоткуда. Для всех остальных там было пусто. Айра покосилась и ничего не сказала.

Инспекция прибыла. Присаживайтесь, инспекция. Отчёт сейчас будет.

С Дорис можно было не осторожничать: кастеляншу с самого утра вызвали к куратору – сверять журнал. Лекарская стояла своя, до последней чашки.

Айра села, куда велели, отхлебнула – отвар был горький и честный, как вся эта зима, – и разложила дело. Как товар на прилавке: вещь за вещью. Нахваливать тут было нечего.

Двое погибших – один инструмент. Пустое место вместо человека, вывернутый карман, вещь-пиявка, которую носят на теле и не находят при досмотре, потому что она уже не при убийце, а при жертве. После первой смерти этого не увидел никто. Увидели после второй, когда рядом легли две одинаковые.

– Пиявка не жжёт, – поправил Серак шёпотом, не открывая глаз. – Она пьёт. Это важно. Для описи.

– Она пьёт, – согласилась Айра. – Опись у Верена.

Дальше – круг. Большой морок, тот, что водил Кельва по лестнице, вяжут пятеро на всю академию: списки допусков, преподавательская, ассистенты. Круг сужался медленно и честно – и упирался в человека, которого в нём не было видно, потому что он был везде.

– Погоди, – вставила Тай. – Это который кланяется? Бумажный, вежливый? Я думала, он мебель.

– Все думали, что он мебель. На этом он и работал. Мебель с ключами.

Хребтом дела вышла роспись: тупик подписи, которую никто не мог предъявить, – пока не нашлась книга нижнего зала, где за декана расписывалась чужая рука. Та самая петля на две буквы, вылезающая хвостом из графы.

– Мы опознали его не по лицу. По росписи.

– По росписи, – повторила Тай с глубоким удовлетворением. – Убийцу. Я расписываюсь крестом и точкой. Меня не возьмут никогда.

– Тебя возьмут по голосу, – не открывая глаз, уточнил Серак.

– Помолчи и болей.

Потом – жалованье: журнал склянок, три выдачи день в день за тремя ночами, клеймо «М. К.» на накладной. Потом – бал: пол, который «мерили в темноте» за три дня до праздника, и расстановка постов, которая была писаной – а всё писаное в этой академии шло через одни руки.

– Это я уже слышал ночью, – Верен не поднял головы от тетради. – А записал только сейчас. Ночью рука не шла.

Брек стоял у двери – он вошёл так, что этого никто не заметил, и стоял там, надо полагать, уже давно. Про ловлю он рассказал сам: четырьмя фразами, как сдают пост. Дверь была готова. Гость пришёл за полночь. Побежал не туда. Наверху встретили.

– Кто встретил? – спросила Тай, подавшись вперёд.

– Смотритель, – доложил Брек. – И том.

– Какой том?

– «Свод описаний утвари. Часть вторая», – отчеканил Верен, и по голосу было слышно, чего ему стоит не рассказать всё целиком, с разбивкой по минутам.

– Расскажешь мне вечером, – утешила Тай. – С разбивкой.

Брек, сдав своё, ушёл – не прощаясь и не скрипнув дверью: со вчерашней ночи за ним числился пост при взятом, а посты он не оставлял надолго даже ради чашки.

Айра дождалась тишины и выложила последнее.

– Теперь – про то, что предъявить нечем. – Она поставила чашку. – Деньги. Мы знаем, чьи они: строка «за услуги по розыску» в попечительских бумагах, жетон, ушедший за писарем свиты, дата «девятое» под чужой рукой. Мы всё это видели своими глазами. А предъявить – нечем: бумаги уехали со своим хозяином, свидетель у нас один, и тот наёмный. – Она обвела их взглядом. – Это не конец дела. Это счёт, по которому пока некому заплатить.

– Пока, – прищурилась Тай.

– Пока.

Стало тихо – той рабочей тишиной, в которой каждый доскладывает своё. Серак смотрел в потолок. Пальцы его двигались – медленно, по одному, как перебирают невидимые детали.

– На балу, – проговорил он наконец, не громче своего шёпота, – я видел Ренна. Настоящего. Он стоял со мной рядом, и я с ним говорил. – Серак повернул голову. – Кого я видел?

В комнате никто не шевельнулся. Тай смотрела в свою кружку. Верен – в тетрадь.

– Того, кого ты знал Ренном, в академии больше нет, – сказала Айра. – Это правда, и это всё, что у меня есть.

Серак полежал с этим. Потом кивнул – своим железкам, потолку, чему-то внутри.

– Тень не сдаёт своих, – решил он. – Ладно. Досчитаю сам.

Ректор поднялся с табурета. За всю раскладку он не сказал ни слова – принимал, как принимают товар, которому верят на вес.

– Счёт, по которому некому заплатить, – повторил он. – Пока. Хорошее слово, адептка. Оно длиннее, чем кажется. – И у двери, уже взявшись за ручку: – Лекарь прав: больным покой. Здоровым – сборы.

Дверь за ним закрылась. Лекарь немедленно взял власть обратно:

– Всё! Допили – и вон. Больным лежать. Здоровым завидовать.

Тай допила залпом, вернула кружку и наклонилась к Айре – на прощание, в самое ухо:

– Хороший был рассказ. Только середину ты зажала. Не знаю какую – но по тебе видно, где ты споткнулась. Вечером доскажешь. Мне одной. Без зрителей и без брони.

И ведь доскажу. Вот что страшно.

Никандр нашёл её на переходе к деканскому крылу – с папкой, теперь толстой, и с лицом человека, который спал ту четверть часа, что шёл сюда.

– Адептка Сол. Дойдёмте до ворот, у меня семь минут. – Он пошёл, не дожидаясь. – Взятый под замком, при двух людях мастера Брека. Имя его из архива не вышло и до слушания не выйдет. Показания переписаны дважды – вашим переписчиком, своим бы я за ночь не управился.

– Он будет счастлив.

– Он уже. Просил третий список – для себя. Я отказал, и он посмотрел на меня, как на человека, который жжёт книги. – Никандр сунул руку за отворот. – Письмо о матери ушло с рассветом. Мы же не звери, адептка Сол: у всех нас есть матери. – И прибавил, не дав ей оценить широту души: – Ну и скорость. Он молчал бы неделю, а недели у нас нет.

Ночью он сказал Вару: «И не получите». А письмо ушло с рассветом. Милосердие выдано, по бумагам не прошло.

– Почему нет?

Он достал сложенный лист и подал ей – на ходу, не останавливаясь.

– Совет назначил слушание. Через три дня, в столице.

Айра развернула лист и прочла: «по обстоятельствам, вскрывшимся в ходе инспекции», «в закрытом порядке», «явка лиц, поименованных ниже». Ни одного слова, за которое можно зацепиться пальцем.