Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 274 (всего у книги 361 страниц)

– Не ты, – решил он. – Тень бы пряталась. – Он наклонился ближе и понизил голос: – Если увидишь, что за мной кто-то ходит, – скажи мне, а? По-товарищески. А то все кого-то видят, один я ничего не вижу.

– Договорились.

Юст ушёл довольный, унося её честное слово. В день цели легло ещё одно происшествие: «после обеда вёл переговоры со своей тенью. Успешно».

Скучать ей не давала и остальная академия.

К обеду о задании Тени знали, кажется, все, даже те, кто и не думал оказаться вовлечённым в подобный спектакль. Никто не знал главного – кто за кем, – и потому смотрели на всех сразу. Первокурсников Тени провожали глазами, как провожают жуликов на ярмарке: с опаской и надеждой на представление. У стойки, где нынче разливали уху, двое старших, не понижая голоса, ставили медяк на то, что «близнецы друг за другом и сами об этом не знают».

– Это возмутительно, – объявила Тай за обедом, с набитым ртом и горящими глазами. – На вас ставят! На близнецов один к четырём! На Юста вообще один к десяти, на него ставить отказываются, говорят – исход известен...

– А на меня?

– На тебя один к шести. – Тай прожевала. – Я поставила.

– На что именно?

– Не скажу. Сглазишь. – Она подвинула к себе вторую миску и вдруг помрачнела, что при её лице означало лёгкую тень на солнце. – Слушай, а почему за мной никто не следит?

– Ты не в Тени.

– Ну и что! Я, может, тоже интересная! За мной, между прочим, есть что записывать! – Тай оскорблённо загремела ложкой. – Вот возьму и подам второе прошение. В целях поощрения воинских добродетелей пусть кто-нибудь за мной ходит.

Живут же люди, – подумала Айра даже с некоторой завистью. – Всю жизнь бы так: главная беда – что твоих подвигов никто не записывает.

Тевра она вычислила ещё к полудню, и слово «вычислила» было здесь незаслуженно щедрым.

Тевр следил за ней так, как следят люди, для которых честность – не выбор, а устройство организма. Он стоял за колонной – целиком, вместе с тенью, но с таким напряжённым лицом человека-за-колонной, что мимо него нельзя было пройти, не подав милостыню. Он сидел в дальнем углу канцелярии, держа перед собой устав вверх ногами. Он шёл за ней по двору на выверенном расстоянии – видимо, вычитанном где-то, – и расстояние это он держал так старательно, что двое старших обернулись посмотреть, что это он там отмеряет.

За ним, на подходящем отдалении, следовали зрители. Немного, трое-четверо, но следовали: представление того стоило.

Бедный ты, бедный, – думала Айра, не оборачиваясь. – Тебя же самого сейчас пасёт полшколы. Лучший счёт – ноль, а за тобой уже ходят, как за бродячим театром.

Мстить хвосту она решила самым простым способом: скукой. После обеда она отправилась в канцелярию и час выбирала бумагу для прошения Тай – медленно, вдумчиво, задавая канцеляристу вопросы о плотности и сортах. Хвост, по её расчётам, должен был взвыть от тоски ещё на четверти часа.

Расчёт не сошёлся. Обернувшись у выхода, она увидела, что Тевр стоит у стеллажа с образцами форм и читает их – уже не для виду, а взаправду, с тихим удовольствием человека, дорвавшегося до хорошего. Скука не брала его вовсе. Она привела его туда, где ему было лучше всего на свете.

Ну и кто кого наказал?

По дороге назад ей встретились нтары – все трое, гуськом, деловитой рысцой. Шли они за серым из Архива – сутулым, с сумкой через плечо – и держали дистанцию, безошибочную до зависти: на шаг ближе – заметит, на шаг дальше – потеряют. Первый нёс в лапках щепку – зачем, знал только он. Мода, выходит, дошла и до нтаров, и слежка у этих троих шла, как всё у них, – без объявления и лучше всех.

Айра проводила их взглядом с самым искренним уважением, какое у неё водилось.

Впрочем, слежка наскучила нтарам ещё до вечера, и они вернулись к классике.

Это обнаружилось у ворот, ближе к ужину. Айра услышала издали – не толпу, голос: каменный, гулкий, мерный. Страж читал. Не на весь двор, как в приёмный день, а с чувством, с расстановкой – как читают, когда за триста лет службы наконец нашёлся благодарный слушатель.

Слушатель висел на воротах, зацепившись капюшоном за верхний прут, – давешний серый, смирный, как человек, который уже попробовал дёргаться и передумал. К груди он прижимал спасённую сумку. Уйти он не мог, перебивать не решался – публика, о которой поэт может только мечтать. Под воротами, рядком, сидели три нтара и тоже слушали.

– ...не верь нтару у ворот! – гремел страж, и с него сыпалась каменная пыльца. – Не верь нтару в час невзгод! Нтар божится – и уйдёт, а ты висишь, и кто ты вот?

– Снимите меня! – попросил серый.

– Не раскачивайся, – с укоризной прогудел страж. – Собьёшь ритм.

Толпа собралась уже на готовое. Как сумка оказалась на верхнем пруте, объясняли разом и по-разному, но сходились в одном: закинули нтары, а полез он сам – и с этой стороны к нтарам вопросов не имелось. Юст, разумеется, был уже там – руководил спасением, громко и с душой.

Потом пришёл сторож с лестницей – по его лицу было видно, что неделя выдалась богатая на верхние работы. Серого сняли. Нтары поднялись и ушли гуськом, не дожидаясь развязки: первый нёс перо, второй – палочку сургуча, третий шёл налегке и грозил кулаком всем, кто попадался ему на глаза.

В день Юста легло ещё одно происшествие: «руководил снятием пострадавшего с ворот. Охрип».

А потом был вечер, час в приёмной – тихий, без шипения: Дисциплина со своего подоконника так и смотрела на опустевшие две трети скамьи, – и дорога назад, и коридор жилого крыла, где у её двери, со свечой в руке, стоял Тевр.

Вид у него был решительный и несчастный одновременно – как у человека, который идёт сдаваться властям и очень надеется, что власти дома.

– Слушай, – Тевр переступил с ноги на ногу. – Надо поговорить.

– Например?

– Не тут. – Он оглядел пустой коридор, где не было никого, кроме их теней от свечи, и понизил голос: – Хотя какая разница. Теперь везде «не тут».

Айра отперла дверь.

Тевр вошёл, встал посреди комнаты и некоторое время собирался с духом. Кот с кровати оглядел гостя и не удостоил: свеча у Тевра не дрожала, еды при нём не было. Про Кота Тевр ничего не сказал. Ну и правильно – не до котов ему было.

Наконец он выдохнул и сказал – разом, одним куском:

– Мне выпало следить за тобой.

– Так.

– Записка была в моём ящике. – Голос у него дрогнул. – Ящик был заперт. Я его запираю и проверяю. Каждый вечер, дважды. Ничего не пропало – я сверил всё, до последнего листа. Ничего не пропало. Только прибавилось.

Он посмотрел на неё с таким лицом, что стало ясно: «прибавилось» было худшим словом его жизни. Пропажу его картина мира ещё выдерживала – пропажа была в уставе, от пропажи существовали замки и описи. Против «прибавилось» не было ни формы, ни пункта.

– Сядь. – Айра подвинула ему табурет.

Тевр сел. Свечу он держал перед собой обеими руками, как держат казённое имущество.

– Я всю ночь читал устав. – Тевр глядел не на неё, а в пламя свечи. – Про слежку за своими там нет ничего. Вообще ничего. Ни разрешения, ни запрета. Я сначала думал – плохо ищу. Потом понял: там про это молчат. Понимаешь? Про воровство есть. Про дуэли есть. Про то, что нельзя вносить огонь в закрытый фонд, есть. А про это – молчат.

– И что?

– А то, что раз устав молчит, – Тевр поднял на неё глаза, – значит, каждый решает сам. Я так не могу. Я решил, что будет честно, если ты знаешь. Задание я выполню – это задание. Я буду ходить за тобой и записывать. Но теперь ты знаешь. Так правильно.

В комнате стало тихо. Кот на кровати урчал как раз настолько, чтобы тишина не зазнавалась.

Айра смотрела на своего соседа – на надорванный шнурок его левого башмака, на свечу в обеих руках, на честное веснушчатое лицо, с которого только что сняли гору, – и внутри у неё происходило что-то непривычное и невыгодное.

Она знала про него с полудня. Она весь день водила его за собой, как водят бычка на верёвке, и час в канцелярии был местью, и вся её наука, весь хват, вся выучка стояли за то, чтобы промолчать и сейчас: знающий больше – богаче, так учит рынок. Тевр только что отдал ей своё преимущество даром, по доброй воле, из-за какого-то пункта, которого даже нет в уставе. Дураком он от этого не стал. Он стал – она поискала слово и нашла только чужое, здешнее, – он стал правильным.

По-соседски полагалось отдать честность за честность.

– Спасибо, – сказала Айра.

По-соседски у неё в запасе не было.

Тевр кивнул, поднялся, дошёл до двери. У порога обернулся:

– Завтра ты после плетений куда? Мне для записей. Чтобы не бегать.

– Ты спрашиваешь у меня мой день? Для слежки за мной?

– Так честнее, – рассудил Тевр. – И быстрее.

– В канцелярию. Потом в приёмную. С семи до восьми – там каждый день, можешь записать сразу на неделю.

– Спасибо, – серьёзно ответил Тевр. – Ты хороший объект.

Дверь за ним закрылась. Айра постояла посреди комнаты, потом села на свою треть кровати и стала стягивать сапоги.

– Ты это слышал, – она стянула второй сапог. – «Хороший объект». Меня три года не могла поймать вся стража нижнего города. А этот записал меня в хорошие объекты – и, что хуже всего, не соврал ни в одном слове.

Кот зевнул.

– И ведь что обидно: задание он теперь выполнит лучше всех. Виерна спросит день – у него будет день, по часам, без единой ошибки, и я же сама ему его надиктую. Устав молчит, декан получит бумагу, все довольны. Есть в этом какое-то жульничество, но я его пока не нашла. Наверное, потому и не нашла, что жульничество честное. Такого мне ещё не показывали.

Она погасила свечу и легла. Кот, помедлив, переступил и привалился к её спине – тёплый, тяжкий, неотменимый, как долг.

Оставалось её собственное задание. Тень она нашла – тень постучала в дверь и назвалась. Доказательство лежало готовое: признание, после которого не спорят. Принести его Виерне – и в том невидимом счету, где против её имени уже значилось «похвально», прибавилось бы ещё одно хорошее слово.

Одна беда: платить за это слово пришлось бы Тевром. Его признанием, его уставом, его «так правильно» – выложить всё это на стол в подвале, руной вверх, как чужую метку.

Не сдавай своих. Первое правило.

Он мне не свой. Он сосед. Это разное.

Кот повернул уши в её сторону и приоткрыл глаза.

– Не смотри на меня, – попросила Айра в темноту. – Я считаю. Я всегда считаю, я так устроена. Цену вопроса я знаю. Я не знаю, в какой монете.

Кот молчал. За стеной, через две двери, человек, который всю ночь искал в уставе разрешение быть честным и, не найдя, разрешил себе сам, спал, надо думать, спокойно.

Счёт не сходился до самого сна. Она уснула, так его и не сведя, – и спала хорошо.

Глава 12. Ничей

Глава 12. Ничей

Проснулась Айра от того, что не смогла вдохнуть.

Не вся. Левая половина дышала как умела, а правую придавило чем-то тёплым, тяжёлым и до крайности спокойным. За три года улицы её будили холод, дождь, чужие шаги, стража и один раз козёл. Никто из них столько не весил.

Кот лежал поперёк неё. Не рядом, не в ногах – поперёк, как кладут бревно через ручей, чтобы удобнее было ходить. Голова его покоилась у неё на плече, и в утренних сумерках морда имела выражение человека, который всю ночь честно трудился и заслужил отдых.

– Слезь, – сипло велела Айра.

Кот дышал. Мерно, основательно, всей тушей – её при этом покачивало, как лодку у причала.

– Слезь. Ты меня раздавишь. Меня найдут утром, плоскую, и решат, что это нтары.

Ухо – драное – не шевельнулось даже из вежливости. Айра упёрлась свободной рукой, надавила. Кот заурчал: ему понравилось. Тогда она пошла старым путём всех придавленных: не поднимать груз, а выползать из-под него. Вытянула правую руку – рука отозвалась иголками до самого плеча, – упёрлась пяткой, выдохнула весь воздух, какой был, и потянула себя к краю кровати, по вершку, как вытягивают из-под спящего хозяина кошель.

Кот открыл глаза – оба сразу – и с высоты собственной туши посмотрел, как она барахтается. В круглых латунных глазах не было ни раскаяния, ни намерения подвинуться. В них было спокойное любопытство зрителя, у которого хорошее место.

– Доброе утро, – выдавила Айра сквозь зубы, выпростав наконец обе ноги. – Не благодари. Кровать твоя.

И тут Кот открыл рот.

Она видела это впервые – до сих пор рот у него существовал только для чужого хлеба. Кот набрал воздуха, всей грудью, как перед нырком.

– Моу.

Айра замерла с сапогом в руке.

Это был не мяв. Даже не мяу. Это было тяжёлое, низкое, окончательное «моу» – если бы мяукать умела печь, вышло бы примерно так. Звук прошёл по комнате, задел что-то в оконном стекле и осел у неё где-то под ложечкой. Который день этот зверь молчал, как молчит мебель, – она уже записала его в бессловесные.

– Ты разговариваешь, – сказала Айра сапогу, потому что больше говорить было не с кем: Кот уже перетёк с кровати на пол – по ней, разумеется, придавив на прощание, – и сидел теперь у двери, мордой к замку. Хвост лежал вокруг лап аккуратным кольцом. Весь его вид сообщал: сказано достаточно, дальше дело за прислугой.

– У тебя есть свои ходы, – напомнила Айра. – Ты входишь в запертую комнату. Я проверяла замок. Дважды.

Кот смотрел на дверь.

– Вот и выходи, как входил.

Кот смотрел на дверь.

Она досчитала про себя до пяти, сдалась на трёх, встала и отперла. Кот поднялся – неспешно, с достоинством человека, которому наконец подали карету, – и утёк в коридор. Уходя, он не оглянулся. Благодарность в этих отношениях не была предусмотрена с самого начала.

И тебе доброго утра, душа-человек.

Айра выглянула следом. Коридор стоял пустой, серый, утренний, и Кот шёл по нему вразвалку, по самой середине, как ходят по собственной земле. Куда – она не знала. До сих пор ей казалось, что весь его мир – её кровать и чужой хлеб.

Выяснилось, что у кота есть дела.

Интересно, у кого их сегодня не станет.

За завтраком её ждали: Тай, две миски и серые листы, разложенные по столу с торжественностью военного совета.

– Садись, – распорядилась она. – Ешь и записывай. То есть сначала ешь. Нет, записывай, а я подержу твою гречку. У меня она целее будет.

– У тебя она будет съедена.

– Это и значит целее. Ничего не пропадёт. – Тай придвинула верхний лист. – Я всё продумала. Ты пишешь прошение, я диктую заслуги. Заслуга первая: непобеждённость. Единственная на курсе. Проверено, подтверждено, все свидетели живы. Пиши.

Айра взяла перо. Утро выдалось разговорчивое: сначала кот, теперь заслуги. Прошение – «о довольствии сверх положенного» – она вчера уже вытребовала у канцеляриста: тот выдал бланк молча, и по этому молчанию было видно, что бланки тут переживали и не такое.

– Заслуга вторая, – Тай загнула палец. – Пример младшим. На меня смотрят. Вчера двое первокурсников с Клинка при мне отжимались. Просто так, без приказа! Это влияние. Пиши: «оказывает воспитательное влияние».

– «Способствует поднятию боевого духа», – предложила Айра, выводя буквы. Язык Тай перекладывался на казённый неожиданно легко – как медь на серебро, только курс смешной.

– Да! Вот это оно. И третья, главная. – Тай перегнулась через стол и зашептала так, что обернулись через два стола. – Мастер Брек сказал, что я стою двоих. При свидетелях сказал. А теперь гляди, что выходит: если я стою двоих – то и есть я должна за двоих. Это не жадность. Это арифметика.

Айра оторвалась от пера и оглядела её с чистым уважением. Довод был безупречный: хоть сейчас в суд. За такую арифметику на рынке платили бы жалованье.

– Пишу, – она обмакнула перо. – «В целях поощрения воинских добродетелей и в соответствии с оценкой наставника...»

– «Стою двоих» не забудь.

– «...приравнять довольствие к оценке».

Тай засветилась так, что за соседним столом кто-то на всякий случай отодвинул от неё хлеб.

– Ренн. Когда меня назначат командовать чем-нибудь большим, я заберу тебя к себе. Будешь писать все мои бумаги, а я за это буду тебя кормить и никому не дам бить. Это официальное предложение. Обещание. Клятва!

– Я подумаю.

Думать там было не о чем: предложение было лучшим из всех, что ей делали в жизни. Именно поэтому она его записала – в тот список, который держат подальше и перечитывают в плохие дни.

Прошение вышло на лист, заслуги – на три. Канцелярист принял всю пачку после полудня, проштемпелевал, прочёл основание – и расщедрился:

– Довольствие проходит через ректора.

– Разумеется.

Пачка вернулась к ней через конторку: зачем гонять бумагу кругами, когда проситель и без того каждый вечер сидит у нужной двери.

Так к её вечернему часу в приёмной впервые прилагалось дело. Не отбытие – дело: положить бумаги на стол, по всей форме, с входящим номером. Тай на радостях едва не понесла прошение сама, и отговорить её удалось только напоминанием, что в приёмную пускают по журналу, а журнал у них один на двоих не предусмотрен.

Слежка тем временем дотикивала последние часы – неделя кончалась. Тевр ходил за ней уже совсем по-хозяйски: утром сверял её планы, вечером зачитывал ей самые удачные места из записей. За эти дни они выработали походный порядок: она впереди, он в семи шагах позади, и оба делают вид, что незнакомы, – с той разницей, что у неё получалось.

А после обеда дверь без ручки открылась перед шестёркой в первый раз за неделю.

Подвал не изменился: круглый стол, семь стульев, лампа. Виерна ждала на своём месте – про то, как она сюда входит, шестёрка гадать давно перестала. Мел с пола исчез бесследно.

– Неделя вышла, – сказала она. – Дни – мне. По одному. Адепт Юст.

Юст поднялся, одёрнул форму и отчитался, как рапортуют о взятой высоте: его целью была адептка Ним, объект вёл себя тихо, подозрительно тихо, за четыре дня объект посетил прачечную дважды и библиотеку один раз, больше объект не делал ничего.

– Ничего, – повторил Юст со значением. – Совсем ничего. Я усматриваю... – он поискал слово и нашёл своё: – Неспроста это всё.

– Это называется «хорошо прожитая неделя». Пустой день Тени – лучший её день. Ваша тень. Нашли?

– Никак нет. Но я сузил круг подозреваемых. До пяти человек.

– Нас здесь шестеро.

– Себя я исключил, – пояснил Юст. По голосу было слышно, что исключение далось непросто.

Где-то слева тихо поперхнулись. Виерна выдержала свою полсекунды и перевела взгляд:

– Адепты Ир.

Близнецы поднялись вместе, как одно отражение в двух зеркалах. Докладывал брат – сестра стояла рядом и заканчивала его паузы.

– Объект провёл неделю в слежке, – доложил брат.

– За мной, – закончила сестра.

– Мой объект тоже вёл слежку, – добавил брат, подумав. – За мной.

Стало тихо. Шестёрка пересчитывала это в головах, и по лицам было видно, у кого быстрее сходится.

– Вы следили друг за другом. Все четыре дня. По кругу.

Близнецы переглянулись – коротким собственным взглядом, каких Айра за ними помнила наперечёт. Похоже, до этой секунды каждый из них считал, что уж его-то цель – настоящая, а слежка за спиной – так, довесок.

– Целей вы не потеряли ни разу, – добавила Виерна. – Хвостов не заметили ни разу. И то и другое – правда о вас. Садитесь.

Кто-то у раздачи сегодня разбогател на медяк, – отметила Айра. – «Близнецы друг за другом, и сами не знают». Ставка старших зашла в самое яблоко.

– Адептка Сол. День цели.

Айра поднялась и сдала день Юста – по часам, как сдают выученное наизусть, потому что это и было выучено наизусть:

– Семь десять – умывальни. Объявил о пропаже полотенца с вышитой меткой. Всем. Семь сорок – завтрак, спор о том, честно ли считать сданную метку победой. Спор проиграл, но не сдался. Десять – переход, осмотр колонн. По одной. Всех.

– Семь двенадцать.

– Что?

– Умывальни. Семь двенадцать, не семь десять. Дальше.

Айра на мгновение встретилась глазами с тем местом, где у декана полагалось быть лицу.

По своим часам. Она сказала – по своим часам. Я думала, это фигура речи. Здесь не бывает фигур речи.

– Полдень – обед, – продолжила она, не сбившись. – Ставок не делал, осуждал чужие. Вслух. После обеда объект вёл переговоры со своей тенью. Переговоры прошли успешно: тень обязалась докладывать объекту обо всех, кого заметит у него за спиной.

Секунду в подвале не дышали. Потом Юст медленно повернул голову.

– Это была ты, – сказал он. Не спросил – именно сказал, тоном человека, у которого на глазах рушится картина мироздания. – На подоконнике. С яблоком. Ты сказала «не-е-ет»!

– Я сказала, что я там сижу, – уточнила Айра. – И я там сидела. Всё до последнего слова – чистая правда.

Юст открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Виерну – как ищут управу. Управа смотрела в ответ с выражением, которого не было.

– Доказательство, после которого не спорят, – оценила Виерна. – Спорить будете, адепт?

Юст сел. Круг подозреваемых, судя по его лицу, только что сузился окончательно – и счастья это не принесло.

– Ваша тень, адептка Сол.

Вот оно. Айра знала, что вопрос придёт, – знала с той самой ночи, и всю неделю носила ответ при себе, так и не решив, в какой он монете. Сейчас решать было поздно, а значит – просто.

– Знаю. Не назову.

Полсекунды. Ещё полсекунды. По здешним меркам – крик на площади.

– Причина.

– Мне это отдали даром. – Айра держала голос скучным, как на досмотре. – Даровым не торгуют.

Лампа над столом потрескивала. Пятеро сидели так тихо, как умеет сидеть только Тень, которой очень интересно.

– Принято, – сказала Виерна и перевела взгляд. – Адептка Ним. День цели.

Адептка Ним сдала день Тевра тихо и убийственно точно: подъём, умывальня, завтрак, «до полудня вёл наблюдение за адепткой Сол, после полудня вёл наблюдение за адепткой Сол, вечером вёл наблюдение за адепткой Сол и делал записи».

Ни одна голова не повернулась – здесь уже умели не смотреть. Тень, которую адептка Сол отказалась назвать, сидела за этим же столом и медленно розовела ушами.

Вот и вся цена моему молчанию, – Айра держала спину прямой. – Тайну, которую я не сдала, сдали в порядке общей очереди.

– Ваша тень, адептка Ним?

– Адепт Юст, – назвала Ним без всякой мстительности, как пересчитывают бельё в стирку. – Доказательства: любые. Он заглядывал за мной в прачечную. Он кричал «ага» мне в затылок в библиотеке. Он спрашивал у прачки, я ли это.

– Я работал открытым методом! – не выдержал Юст.

– Метод засчитан прачке, – заключила Виерна. – Адепт Тевр. День цели.

Тевр встал – единственный на всю шестёрку, кто пришёл с бумагой, – достал из-за пазухи лист и начал сдавать день Айры: канцелярия, читальный час, обед, приёмная с семи до восьми. День был безупречный. Ещё бы: она сама его надиктовала.

– И примечание, – Тевр дошёл до конца листа. Уши его горели, но голос держался. – Объект знал о слежке. Я сообщил сам. В первый же вечер. В уставе на этот счёт запрета нет – я проверял. Устав молчит. Я решил, что так честнее.

Он сложил лист и сел. В подвале стало до того тихо, что сквозь потолок дошли чьи-то шаги этажом выше.

Айра сидела с самым скучным своим лицом и чувствовала себя человеком, который прятал краденое под полой, а оно вышло на середину комнаты и представилось.

О, ну конечно. Давайте все выставим Айру дурой. И зачем я только про него смолчала?.. Очередное доказательство, что благородство есть яд современного общества.

Виерна смотрела на Тевра целую секунду. Дольше, чем на всех прочих разом.

– Учтено. – И поднялась. – След сдан. Все шестеро. Со следующей недели – вторая наука.

– Какая? – не удержался кто-то.

– Узнаете, – сказала Виерна, и дверь отворилась перед ней сама. – Вернее, это она узнает о вас. Первой.

И вышла. Дверь затворилась – мягко, без стука, как закрывают за собой люди, которым некуда спешить ближайшие лет двести.

Шестёрка посидела ещё немного. Потом Юст сообщил в пустоту над столом:

– Я никому не доверяю в этой комнате.

– Учтено, – сказали близнецы. Хором.

Тай перехватила её во дворе, на полпути между Корпусом и вечерним часом. В руке у неё был кулёк, от кулька пахло жжёным сахаром, и сияла Тай загадочно, как человек, который поклялся молчать и надеется, что его умолят.

– Ну? – не выдержала Айра на втором шаге.

– Я выиграла! – Клятва не продержалась и вдоха. – Ставку! Помнишь, я ставила на тебя и не говорила на что? Всё, можно: сдача прошла, ставки закрыты. Я ставила, что ты свою тень найдёшь – и не сдашь. Один к шести! Никто не верил. То есть в «найдёшь» верили многие, а в «найдёшь и смолчишь» – я одна.

– Откуда ставки узнали, чем кончилось? Сдача была час назад. За закрытой дверью.

– Юст! – Тай сунула ей кулёк: бери. – Он вышел из вашего подвала и объявил первому встречному, что никому не доверяет. Его, конечно, расспросили. Он тут же всё вывалил, но попросил никому не рассказывать.

Орех в сахаре хрустнул. Против такого гонца наука Виерны была пока бессильна.

– Откуда ты знала? – спросила Айра.

– Что найдёшь? Ты десять секунд торговалась с чашей, ты...

– Что смолчу.

Тай пожала плечами. Воздух над ней дрогнул, как над летней крышей.

– Я в тебя вложилась, – сказала она тоном ростовщика, у которого спросили очевидное. – В первый же день. А за вложениями надо следить. Я слежу. Ты никогда не отдаёшь того, что тебе дали просто так. Хлеб вон до сих пор Тевру должна, я же вижу, как ты его считаешь.

Айра сгрызла второй орех. Внутри у неё происходило то самое, непривычное и невыгодное: её прочитали. Второй раз за день – сначала женщина, у которой вместо лица вежливый туман, теперь девица, которая путает заслуги с арифметикой. Первое чтение было по науке, и его стоило принять к сведению. Второе было без всякой науки, и с ним нельзя было сделать ничего.

– Выигрыш большой? – спросила она наконец.

– Семь медяков. Четыре уже в кульке. – Тай заглянула внутрь и пересчитала честность: – Три. Остальное Тевру: он заслужил. Юст рассказывал, что Тевр сдал сам себя и не прогадал – я так не умею. Я как-то попробовала сознаться, что подожгла сарай, – и всё равно вышло, что виноват сосед.

К семи вечера Айра поднималась на третий этаж с пачкой бумаг под мышкой и с чувством, которого у неё в академии ещё не бывало: она шла в приёмную по делу. Прошение, три листа заслуг, входящий номер в углу. Не отбытие – доставка. Разница была на вкус как разница между «привели» и «пришла».

Да, господин ректор. Я здесь по делу, а не просто сидеть час и смотреть в стену.

Лампы по коридору линяли, как положено, – чем ближе к кабинету, тем ленивее. Компас работал.

В приёмной всё стояло по-вчерашнему: маятник мерил вечер, стол ждал, Дисциплина спала на подоконнике узлом, из-под которого свисал заломленный хвост. За дверью кабинета писало перо.

Айра вписала в журнал «18:56» – рука уже не спрашивала, как пишется «Сол», – и положила пачку на край стола, стопкой, уголок к уголку. Полюбовалась. За такую доставку в нижнем городе взяли бы медяк, и то с наценкой за третий этаж.

Потом села на скамью, приготовилась к часу тишины – и услышала, как в коридоре, за приоткрытой дверью приёмной, что-то мягко и тяжело ступает.

Нет.

Кот вошёл, как входят домой. Не оглядываясь, не принюхиваясь, вразвалку – брюхо его покачивалось в такт шагам, тяжело и вальяжно, как мешок менялы. Через всю приёмную, мимо Айры – даже ухом не повёл, – он проследовал прямиком к подоконнику, где спала Дисциплина, сел внизу и уставился вверх.

Вот куда ты ходил утром. Вот, значит, какие у нас дела.

Айра сидела очень прямо и очень тихо. За дверью писало перо. До восьми оставался почти час, и весь этот час в приёмной ректора собирались находиться: она, спящая кошка и кот, которого здесь не значилось.

– Кыш, – прошипела она одними губами. – Домой. Кровать твоя. Вся. Насовсем.

Кот смотрел на подоконник. Взгляд у него был долгий, обстоятельный – взгляд человека, который пришёл свататься и заодно оценивает недвижимость.

Дисциплина открыла глаза.

Дальше всё пошло так, как ходят лавины: сначала тихо и по одному камешку. Кошка увидела – вскочила – распушилась вдвое, дугой, хвост трубой с заломом на конце, – и зашипела, тонко и зло, как чайник, у которого сорвало крышку. Кот в ответ моргнул. Оба века, медленно, со всей нежностью, на какую способны тяжёлые ставни.

Ухаживание, поняла Айра. Боги всемилостивые. Это у него ухаживание.

– Кыш! – зашептала она, уже привстав. – Кыш, скотина ты бессловесная, она при должности, у неё хозяин за стеной!..

Кот поставил передние лапы на скамью под подоконником. Скамья сказала «крак». Дисциплина с воем взвилась со своего места, метнулась по подоконнику, свернула хвостом вертушку окна, перелетела на стол – по столу поехало: перо, песочница, чернильница...

Чернильница.

Айра метнулась за ней и не успела. Пузатая казённая склянка прокатилась по столешнице и опрокинулась – точно, всей душой, будто целилась – на раскрытый журнал дисциплинарного резерва. Чёрное вылилось на разлинованное. «Явка». «Убытие». «Сол Ренн». Всё, что она подписывала две недели, ушло под чернила одним махом.

Грохнуло – это Кот, устав от церемоний, взял подоконник штурмом. Туша его снесла остатки вертушки, Дисциплина с подоконника ушла на шкаф с прыжком, которого не постыдился бы Клинок, и уже оттуда, сверху, орала на всю приёмную голосом пожарного колокола. Часы качнуло. Маятник сбился с шага, стукнул о стенку короба – и встал.

Тишина получилась оглушительная. В ней было слышно только шипение со шкафа и то, как с края стола, капля за каплей, стекают на пол чернила.

Перо за дверью остановилось.

Окно, – поняла Айра со скоростью, с какой понимала только совсем плохие вещи. – Окно, дурак, окно!

Она рванула раму на себя – та, спасибо снесённой вертушке, отлетела сразу. Кот стоял на подоконнике всеми четырьмя лапами и смотрел на шкаф снизу вверх – задумчиво, оценивающе, как смотрят на крепость, которую не взять с первого приступа, но приступов у осады много.

– Вон, – выдохнула Айра и толкнула тушу обеими руками.

Кот качнулся, как гружёная баржа, – и остался. Только оглянулся на неё с укоризной, как на человека, который лезет в чужое сватовство, – а потом посмотрел на дверь кабинета.

За дверью двинули стулом.

И Кот пошёл. Сам, без спешки, с достоинством отступающей армии: сунул в оконный проём голову, за головой утекло плечо, за плечом, с некоторым трудом и в два приёма, последовало всё остальное. Это было похоже на то, как мешок муки уговаривают пролезть в форточку. Последним, уже из-за подоконника, мелькнул хвост – толстый, презрительный, не торопящийся никуда.

Щёлкнула дверная ручка.

Айра успела одно: развернуться. Не отряхнуться, не сесть, не придумать хоть какое-нибудь захудалое враньё – только развернуться лицом к двери, спиной к распахнутому окну, с пачкой бумаг, которую она, оказывается, всё это время прижимала к груди, как прижимают младенцев и краденое.

Ректор стоял на пороге кабинета. Из-за его спины, из кабинета, тянуло грозой – привычно уже, только теперь к грозе примешивались разлитые чернила.

Он не спросил «что здесь произошло». Он вообще ничего не спросил – просто повёл взглядом, и взгляд его пошёл по приёмной, как перо по строкам: перевёрнутая чернильница. Залитый журнал. Лужа, доедающая угол стола. Перо на полу. Скамья, отъехавшая от стены. Распахнутое окно, в котором стыла вечерняя синева. Кошка на шкафу – дыбом, всклокоченная, орущая в пустоту над подоконником.