Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 351 (всего у книги 361 страниц)

– Тяжелее себя. – Пауза вышла зловещая. – Подменили.

– Разбухла, – Серак даже не оторвался от рамы. – Пар.

Тай сняла одну гирю, поставила другую, поглядела на балку с глубоким недоверием – и нехотя признала свою:

– Наша. Только распаренная. – И убрала гири в мешок с уважением: – Наука прежняя, дополненная: к ночи набирает, к росе отдаёт, в бане набирает вдвое. Дерево как люди, только честнее.

– Отдаст? – спросила Айра у Серака.

– К зиме. – Серак не обернулся. – Если её больше никто никуда не унесёт.

На «никто никуда» все посмотрели в разные стороны, и каждый нашёл там что-то интересное.

Оставалось последнее, и откладывать его Айра не стала.

Искать не пришлось.

Кейра стояла в нижнем переходе, у простенка, в той точке, где неподвижного человека не видит никто и никогда. Айра увидела её сразу – во-первых, потому что искала, во-вторых, потому что ей позволили. Второе было хуже первого.

– Сол, – сказала Кейра.

– Кейра.

Коса, руки опущены, ни свёртка, ни узелка – при ней, как всегда, не было ничего, и стояла она так, будто ничего ей и не полагалось.

– Вчера в час ужина я, оказывается, распорядилась вынести дверь из мастерской и поставить её в баню.

– Да. Я что-то такое слышала.

– И как я справилась?

– Убедительно. – Кейра подумала и добавила, справедливости ради: – Лучше обычного.

Айра решила считать это похвалой. Не вышло.

– Это была ты.

– Да.

Ни оправдания, ни гордости. Так предъявляют работу: сделано – принимайте.

– Рассказывай.

Кейра стала сдавать – тихо, по порядку, как у Тени заведено.

– Прикинуться я умею давно. Прикинуться мало. Хотела проверить: послушаются ли.

– И взяла дверь.

– Дверь взял двор. – Кейра не поправляла – уточняла. – Двор с первого дня говорил: она пойдёт в баню. Я велела то, чего все ждали. Такое исполняют не глядя.

– Стража?

– Спросила, кем велено. Я ответила. Больше не спрашивали. – Пауза у неё была короткая, точная. – Тебя не переспрашивают.

Ни укора в этом не было, ни зависти.

– Вниз, в мастерскую, ходила?

– Нет. Распоряжаются от порога.

И это было правильно – Айра кивнула раньше, чем спохватилась, как мастер верному ответу.

– Почему я?

Вот здесь Кейра помолчала. Не подбирая слова – слова у неё были готовы. Проверяя, отдавать ли.

– Это было удобно, – отдала она. – Тебя все знают. И на тебя никто не смотрит.

В переходе было прохладно и тихо, только откуда-то сверху, со двора, доносились вёдра. Айра держала лицо, и лицо держалось. Оно у неё было выучено получше походки.

– Работа высшая, – признала Айра, потому что это была правда, а своим не врут. – Теперь правила. Мной прикидываться – только с моего ведома.

– Хорошо.

– И до сверки будь только собой: ни мной, ни прочими. Слышала, что декан говорила про людей с формами.

– Слышала. – Кейра наклонила голову. – Я всё вовремя снимаю.

– Я видела. Снимай и дальше.

Кейра не двинулась. Постояла ещё вдох: дело принято, а уходить рано.

– Работу больше показывать некому. – Тем же тоном, каким сдавала. – Раньше было кому.

Про «раньше» Айра спрашивать не стала.

– Теперь есть. – Слова вышли раньше решения. – Показывай мне. Считай это распоряжением смотрительницы.

Кейра посмотрела на неё – впервые за разговор прямо и на целую меру дольше своего обычного. Потом наклонила голову: приняла, взвесила, приобщила. Куда-то очень глубоко, судя по времени.

– Буду.

И оттолкнулась от простенка, и пошла к лестнице – прямая, лёгкая, экономная, ничего лишнего. У поворота она приостановилась, не оборачиваясь, и проговорила – не Айре, а так, вслух, чтобы прозвучало:

– У тебя походка всегда одна. Утром, вечером, по любой погоде. Я такой ни у кого больше не видела. Так не бывает у людей.

И ушла.

У людей?..

Айра осталась в переходе. Одинаковая походка не запоминается. Этому она училась три года – по камням, по слякоти, по чужим дворам – и выучилась так, что походкой можно было мерить время. А теперь выходит, что всё это написано на ней крупным почерком. При должном глазе – читай с двадцати шагов.

Она постояла ещё, честно подождав, не придёт ли к этому что-нибудь смешное.

Не пришло – ниоткуда.

Прогон устроили в тот же вечер – из принципа. Дверь, может, и разбухла, но настоящая ноша тоже спрашивать никого не будет.

– Порядок вчерашний, – объявила Айра. – Все по местам.

– А ронять кому? – спросила Тай. – Вчера не назначили – и вышло как вышло.

– Сегодня назначаю: никому.

– Так и запишем, – одобрил Верен.

Уронили на третьей ступени стенда. Дверь съехала углом, грохнула о порог рамы, и все четверо высказались – кто вслух, кто воздержался. Один Верен горевать не стал: метнулся к своей дощечке с непозволительным для учёного человека счастьем.

– Строка «уронили», – доложил он, занося. – Заполнена.

– Взывала же, – припомнила Тай.

– Больше не взывает. – Верен оглядел запись с нежностью. – Теперь дисциплинирует.

Со второго захода дверь прошла раму чисто: узкое место, три ступени с выбоинами, разворот – и мягкая приёмка на той стороне, где ждал Серак со своей ладонью строже мерки. Дуб плыл над головами не качнувшись, хваты держали, войлок молчал.

Её петля легла на плечо привычно: узел под ключицей, войлок тёплый от ладоней. Это сидело на ней правильно. Это она надевала сама – и снимала сама.

Возвращались через двор уже в сумерках. У доски объявлений Айра замедлилась, и не по привычке: там стоял Отт и оглаживал свежий лист ладонью, как доброго коня: за то, что довёз.

– Раньше срока идут, – доложил он с почтением к каждому слову. – Дома прошли сверку все как один, день в день. – Он тронул столбец пальцем, бережно. – Порядок.

Столбец, переписанный набело, читался легко – учёная рука постаралась: строки одна к одной, буква к букве, глазу не за что зацепиться. Вычёркивали теперь тоже легко. Строку за строкой, вниз, к пустой графе в самом низу.

И быстрее, чем вчера.

Глава 13. На два голоса

Глава 13. На два голоса

Утро началось с того, что ей сдали пустоту.

Кейра обнаружилась у выхода во двор – в простенке между дверью и водостоком, там, где стоящий без движения человек пропадает из глаз сам собой. Айра её увидела. Ей опять позволили, и к этому предстояло привыкать.

– Сол.

– Кейра.

– Ты велела показывать, кем прикидываюсь. – Паузы Кейра отмеряла скупо, впритык. – Показываю: никем. Со вчерашнего слова – только собой.

Айра посмотрела на неё. Кейра стояла свободно, руки без дела, коса волосок к волоску, и ждала – не ответа даже, а приёмки.

– То есть ты пришла доложить, что докладывать нечего.

– Да.

Отчёт об отсутствии. За три года улицы и год академии Айре сдавали много чего: краденое, найденное, вырванное с боем. Пустоту ей сдавали впервые. И пустота, между прочим, была честная: полновесная, предъявленная по всей форме.

– Принято, – сказала она, потому что принимающему положено что-то говорить.

Кейра наклонила голову и ушла – прямая, лёгкая, ничего лишнего.

Распоряжение смотрительницы исполняется. Смотрительница в восторге. Смотрительница только пока не решила, что ей с этим исполнением делать.

В подвале Тени было как всегда: камень, холодок, мел. Виерна заняла своё место – спина к стене, лицо никакое. Запоминать это лицо Айра давно закаялась: себе дороже.

– Неделю назад я велела проверить, что на вас наросло, – начала Виерна без приветствия. – Показывайте.

Наросло у всех, и у каждого – своё.

Юст встал, одёрнул куртку и признался, как в болезни:

– Обхожу. – И, поскольку класс молчал, пояснил: – Всё. Всегда. Захожу в аудиторию – и сперва по стенке, кругом: двери, окна, кто где сидит. Лекции теперь слушаю стоя. Так... обзор лучше.

– Сколько это длится?

– С той ночи, как я ходил сторожем. – Юст подумал и добавил с честной тревогой: – Сторож во мне отслужил и ушёл. Обход остался.

– Это и есть «наросло». – Виерна не переменила голоса. – Служба снимается труднее лица. Работайте.

Ним не встала – Ним выложила. На лавку лёг свёрток: гребень, платок тёмного ситца, башмаки со стоптанным правым каблуком, вязаный чулок.

– Это что?

– Личина, – объяснила Ним. – Про запас.

– Чья?

– Пока ничья. Которая понадобится.

– Личины впрок не носят, адептка.

– А я не ношу. Я делаю заготовки.

Виерна задержалась взглядом на свёртке – на лишний вдох против обычного – и спорить не стала. Спор с «у меня – есть» тут уже проигрывали при свидетелях. Деканы, как-никак, учатся быстрее адептов.

Тевр отчитался, что на нём ничего не наросло. Чистая правда – и от неё делалось за него тревожно. Кейре Виерна кивнула – и всё: кивок у этих двоих, судя по всему, шёл за полный отчёт.

– Сол. Что наросло на вас?

– Ничего. Хожу собой.

Пауза вышла на полсекунды длиннее обычного. По меркам Виерны – разнос, и обстоятельный.

– Походка, которая не меняется ни от ноши, ни от спешки, – сказала она наконец. – Жест у ворота, двумя пальцами. Тон распоряжения, после которого не переспрашивают. – Она перечисляла без выражения, как читают приметы с розыскного листа. – Смотрительница, Сол. Надета с лета – а вы её уже не снимаете.

Она выдержала ещё одну паузу – короткую, рабочую, как перед второй половиной приговора.

– Потому адептка Ир вас так легко и разобрала. И надела. – Ни поворота головы в сторону Кейры, ни укора в голосе – одна наука. – Наросшее копировать проще всего: оно не меняется. Судомойку приходится сочинять. Вас – достаточно выучить.

По лавкам прошло движение. За один вдох класс узнал больше, чем за всю неделю: лучших, оказывается, тоже разбирают. Кейра выслушала это как приёмку: сделано – принято.

– Должность снимается труднее службы. – Виерна уже отворачивалась. – К сверке проверьте, снимается ли. От вас я ожидала большего.

Хожу собой. Единственный предмет, где надо было всего лишь посмотреть на себя. Провалила.

– И последнее. – Класс подобрался: цену её «последнего» здесь знал каждый. – Поздней осенью ваш курс идёт на выездную работу. За стены, в поле, на несколько дней. Что это такое, вам объяснят ближе к делу. Пока запомните одно: в поле смотрят не так, как в этих стенах, – в поле смотрят все. Готовьтесь. Всё. Ступайте.

Первым, ещё на лестнице, высказался Юст:

– А расписываться там где?

– Там будет видно, адепт.

По голосу Виерны нельзя было понять, шутит она или нет. По голосу Виерны вообще никогда ничего понять было нельзя. Тоже личина, должно быть. И снимать её декан не собиралась.

К обеду лист о выездной работе висел на доске. Рядом стоял Отт и страдал: запретить выезд он не мог, выезд назначили свыше. А не запретить ничего он не умел. Кончилось тем, что под листом выросла приписка: «В поле вести себя как в стенах». Двор её одобрил: стены двор видел, поле видел, а как ведут себя в стенах – не видел никогда.

У колодца парень с конюшен держал девушке из прачечной коромысло, пока та перехватывала вёдра. Держал так, будто легче коромысла в его жизни не бывало. Мойщик у корыт поглядел на них, на серое небо, на облетающий двор – и вынес вердикт со знанием дела:

– Осень такая.

Двор согласился. Осень и правда стояла такая: парами ходили те, кого никто не сватал. Почему – не объяснил бы никто в академии, включая самих ходивших. Айра догадок не строила – у неё и без того хватало необъяснимого ниже третьего яруса. Она пошла собирать своих.

Собрались быстро – наука встала у всех со второго раза. Бечёвка нашлась у Тай, войлок у Серака, Верен принёс дощечку и два грифеля – «один сменный». Связку они связали сами, без неё, пока она запирала верхний ход. Оставалось принять работу.

Узел Верена был вывязан по науке – хоть в учебник. Узел Тай выглядел как последствия драки, но держал как клятва. Один узел – серединный, ничей – Айра перевязала молча.

– Плохой был? – спросила Тай.

– Хороший. Будет лучше.

Вчера она весь день проверяла исполнение, которого не назначала. Сегодня предстояло проверить исполнение всерьёз – своё собственное, ниже третьего яруса. В этой должности всё рано или поздно оказывалось правдой. Просто с опозданием на день.

Кот ждал их у арки.

Он всегда ждал у арки. Это был его пост, и нёс он его как положено: сидя, невозмутимо, глядя сквозь приходящих. Страже не по чину оборачиваться на всяких, кто шляется тут без спросу. Сегодня вышло иначе. Когда связка втянулась под низкий свод и темнота приняла всех, Айра услышала за спиной мягкую поступь.

Кот шёл следом.

Этого он не делал никогда, но думать об этом стало некогда: пришла цена. Звон вступил куда глуше прежнего: то ли защита привыкала к ней, то ли она к защите. Виски отозвались и стихли. На первых же ступенях она вела связку экономно, по-хозяйски. Остальным полагалась темнота, верёвка и вера в проводника. Вера была: сзади дышали спокойно. В первый спуск так не дышали.

В кладовых, на втором ярусе, Серак придержал шаг у низкой дверцы, косой и тёмной, с двумя выемками в косяке – одна над другой.

– Хромая, – определил он с сожалением мастера. – Верхняя ещё отвечает, нижняя год как омертвела. Таких по академии с десяток. На одной ноге стоят, в холода не отвечают вовсе.

– Починить?

– Некому. – Серак тронул мёртвую выемку пальцем, будто собаку, которая уже не встанет: не разбудить – проститься. – Эти замки делали под две руки. Пока обе живы – работает. Одна омертвела – стоит и мучается.

– А оживить вторую?

– Второй нужна своя рука. – Он пошёл дальше, к лестнице. – Рук таких нет.

Айра оставила это без ответа. Отвечать было опасно: тёплый камень она ещё помнила ладонью. А что она такое, эта своя рука, сегодня и предстояло проверить – на двери посерьёзнее дверцы.

Вниз, за арку, сквозь темноту без света – и по старым ступеням, тёсанным на двоих, к пустому своду, где ничего не переменилось: те же три двери, тот же холод, тишина без единого шва.

Так ей показалось сначала.

Плита была на месте – тёмный камень в рост, глухой, без скважины, с двумя выемками-ложами одна над другой. Серак развернул мерную нить и повёл её по камню, от узелка к узелку, сверяя плиту со своей рамой, – и на третьем узелке остановился.

– Что?

– Ничего. – Он подумал. – Рама у меня в размер. А ходит суше. Здесь оно... – слово Серак выбирал долго, а выбрал простейшее, – дышит.

Больше он объяснять не стал, а она не стала спрашивать. Вопросов на сегодня и так было припасено – главный из них она принесла с собой в правой ладони.

– Так. – Айра отошла к торцу плиты. – В тот раз я запретила класть сюда руки. Запрет снимаю. По одному, по моему слову.

– Прошу отметить, – немедленно отозвался Верен, – что порядок, установленный вами, нарушается с вашего же ведома.

– Отмечено. Дальше?

– Дальше у меня всё. – Верен с достоинством взялся за грифель.

Первой пошла Тай. Верхнее ложе сидело выше её головы – Тай дотянулась без труда, приложила ладонь и надавила так, что у плиты, будь у плиты совесть, не осталось бы выбора.

– Не дави. Это не спор.

– Всё спор, – не согласилась Тай, но давить перестала.

Камень под её рукой молчал. Не мёртво-вежливо, как молчат чужим, – просто молчал, как молчит камень. Тай подержала, послушала ладонью и отошла с видом человека, которому не заплатили.

Верен прикладывал по науке: примерился, вытер ладонь о полу куртки, лёг рукой в выем точь-в-точь – пальцы по бороздкам, как по чертежу. Постоял и занёс результат.

– Ничего, – доложил он. – Что и заношу.

– Серак.

– Я отсюда. – Серак даже не шевельнулся.

Он стоял в трёх шагах от плиты – там, где занял место с самого начала, – и с этих трёх шагов командовал:

– Тай. Ещё раз, плашмя, без нажима. Сдвинь на палец ниже. Так и держи.

Его руки работали – чужим телом. Сам он к плите не подошёл ни разу. Никто и не спросил почему: в мастерской не спрашивают. Это правило он завёл первым и держался его крепче всех. Плита не заметила и этого.

– Что скажешь? – спросила его Айра.

– То же семейство, что дверца наверху. – Серак кивнул на плиту со своих трёх шагов. – Резано под две руки, и руки не любые. Нижняя выемка – под тонкую руку. Верхняя – под волю хозяина места.

– Хозяина места, – повторил Верен и открыл рот. Постоял так. И закрыл, ничего не занеся.

Никто не переспросил.

– Нижнюю пробую я. С верхней – Тай. Обе разом.

Она шагнула к плите, примерилась – и отступила на полшага, давая Тай место у верхнего ложа. Отступила, повела взглядом по стене.

И увидела.

По обе стороны плиты, в нишах ли, в тенях ли – не понять, – стояли двое. Каменные статуи – в рост, тёмные, из того же камня, что и плита. Стояли по-хозяйски, на своих местах: не прячась и не выступая, будто всегда тут и были.

У них не было лиц – вернее, лица были, но различить, кто это, не выходило: мужчина, женщина, старик – камень не помнил. Камень помнил осанку. У левого плечи были развёрнуты, и вес лежал на пятках: хозяйская осанка, всё вокруг – своё. У правого голова была чуть склонена, руки сложены – так стоят те, кто привык ждать. Больше в них не было ничего. Кроме того, что их здесь не было.

Айра знала этот свод. Она стояла у этой плиты дважды – летом одна, на днях со всеми – и оба раза уносила его в памяти целиком: три двери, ступени, крюки, сквозняк, где лежит темнота и как ложится пыль. Статуй в этой памяти не было.

Или?..

Она перебрала оба захода, как карманы, – дважды, с изнанки. Пусто. Не «их не было». И не «они были». Дыра. Чистая, аккуратная дыра на том месте, где у неё отродясь ничего не пропадало.

– Верен. – Голос она держала будничным. – Когда мерили – эти двое стояли?

Верен обернулся, посмотрел, открыл рот – и не сказал ничего.

Он молчал долго. Непозволительно долго – для человека, у которого на всякий вопрос был готов либо ответ, либо ссылка, где ответ хранится.

– Не могу утверждать, – выговорил он наконец. Три слова дались ему, как чужая присяга.

Страшнее он не говорил ей ничего и никогда.

– Тай?

– Я на дверь смотрела. – Тай глядела на статуи исподлобья, боком – как на противника, который не представился. – На них – не помню. Совсем.

Серак не ответил вовсе. Серак сматывал мерную нить – медленно, аккуратно, узелок к узелку. И так было ясно: мерку с этих двоих он снимать не возьмётся ни за какие деньги.

Так. Четверо взрослых людей, у двоих память такая, что хоть сдавай внаём. И ни один не скажет, стояло тут два камня в человеческий рост или не стояло. Славное место. Надо чаще бывать.

– Пробуем – и уходим.

Она вложила ладонь в нижнее ложе, не глядя: место она помнила. Камень встретил теплом – живым, знакомым, ждавшим: тут не остывало. Тай накрыла верхнее.

Что-то скрипнуло.

Не в плите, а сбоку: камень пошёл по камню – тяжело, туго, будто веками не трогали. И Айра, не снимая ладони, увидела: у левой статуи поднимается голова. У правой – следом. Медленно, со скрипом, нехотя – выше, ещё выше...

Ни одна не повернулась к ним.

Они смотрели не на людей. Они смотрели туда, где никого не было, – в точку над плитой, поверх всех голов, – и смотрели так, что хотелось отойти и не мешать.

А потом они запели.

Сначала это было еле слышно – ниже шёпота, на самой границе, где звук ещё можно списать на кровь в ушах. Потом – тихо, но уже несомненно: два голоса, каменных, глухих, нечеловеческих – и всё-таки голоса: они вели не гул и не ноту, они вели слова. Язык был не наш. Айра знала городской говор и рыночный, знала, как бранятся возчики и как поют над люльками в бедных дворах, слышала учёную речь и церемонную, – этот язык не был похож ни на что. Слова в нём были короткие, и два голоса не спорили и не сливались: шли рядом, голос при голосе, как ходят прожившие вместе жизнь.

Знак под рубашкой прихватило холодом – разом, без предупреждения, всей меткой.

– Что это? – спросила Тай. Ладонь она с верхнего ложа сняла. Голоса не заметили.

– Не знаю.

Это была чистая правда, и легче от неё не становилось никому.

Голоса шли вверх. Не рывком – как прибывает вода: только что было ниже шёпота, теперь – внятно, слово к слову, и в глухом своде, привыкшем к тишине, звук занял всё – от ступеней до дальней стены. Верен застыл с грифелем над дощечкой. Грифель не двигался: первое в его жизни, что Верен не заносил.

Уходим. Сейчас же ухо...

Сверху что-то рухнуло.

Мир сложился. Пол ударил в колени, потом в ладони, сверху придавило тяжестью в полсвода – и первая мысль была короткая и дельная: обвал, присыпало. Так под землёй и гибнут все, кто полез, куда не звали: тихо, сразу, вместе с потолком.

Вторая мысль шла медленнее. Ей мешали частности. Камень, которым её накрыло, был тёплый. Камень дышал – мерно, боками, во всю свою ширину. И – она повела прижатой щекой – камень был отчётливо, безоговорочно шерстяной.

Про обвалы Айра знала немного. Одно, впрочем, знала твёрдо: вылизывать придавленным плечо они не начинают. А этот начал – судя по звуку, основательно, с чувством, как давно намеченную работу.

Правая ладонь – та самая – была уже не в ложе: её сорвало первым ударом. Ложе осталось где-то там, выше, недосягаемое, как прошлая жизнь.

Слезь. Я при исполнении.

Кот не слезал. Кот лежал на ней всей своей верстовой тушей, пахнущей нагретой пылью, и занят был плечом, только плечом. Основательный, неторопливый, никуда не спешащий.

Голоса, потеряв её ладонь, пошли на убыль. Не оборвались – оборвалось бы легче. Они допевали: тише, тише, каждый такт ложился ниже прежнего – как тяжёлая монета на дно. Последний был уже не звуком, а памятью о звуке. На нём оба и смолкли, разом.

Стало тихо – по-подвальному, наглухо. Потом – быстрые шаги: Тай.

Веса на спине не стало – просто не стало, между вдохом и выдохом: будто свечу задули. Когда Тай опустилась рядом на колено, Айра лежала на полу свода одна – в самом нелепом виде за весь свой год в академии.

– Ты цела?

– Цела. – Она села. Отряхнула ладони. – Оступилась.

– Ты? – Тай посмотрела на неё в упор, со всей прямотой своих вертикальных зрачков. – На ровном месте?

– На казённом.

Помогать себе встать она не дала – встала сама, по частям, с достоинством, какое осталось. Осталось немного, но на один подъём хватило.

Статуи стояли как стояли. Головы – она поглядела и заставила себя поглядеть внимательно – были опущены, как раньше, и никакой щели, никакого шва, никакой памяти о движении в камне не осталось. Двое смотрели в пол. Так стоят те, кто привык ждать.

А между ними и плитой – мордой к двери, спиной ко всем – сидел Кот.

Он сидел как на посту. Он и был на посту. Просто тот пост, который он нёс год у арки, отсюда выглядел передовым охранением. А настоящая служба, выходит, всегда была здесь: у тёмной плиты с двумя ложами, между двумя статуями, которые поют.

Уходили молча. У Айры хватило духу оглянуться один раз: Кот сидел, статуи стояли, и никто из троих не смотрел им вслед. Уходящих здесь не провожали.

Наверху, за аркой, когда стало можно дышать и говорить, Верен догнал её на лестнице. Он шёл за ней шаг в шаг – буквально: след в след, в такт, как по разметке.

– Верен. Шаг у тебя печатный. Смажь.

– В каком смысле?

– Иди хуже. Вразнобой. Живые ходят вразнобой.

Верен честно попробовал. Захромал на обе ноги разом, выровнялся, сбился, покраснел – и через десять ступеней снова печатал, как часы.

– Не могу, – сказал он с отчаянием честного человека. – Оно само.

– Работай, – сказала Айра голосом Виерны, и по лестнице они поднимались уже вчетвером вразнобой: трое – от природы, один – старательно и безуспешно.

Двор встретил их сумерками, ужинным дымом и Торпом.

Торп стоял у доски объявлений и делился новостями с двумя первокурсниками, мойщиком и, за неимением лучшего, с ней: она как раз подвернулась под раздачу. Узнавать её в лицо Торп по-прежнему не считал нужным. У Торпа были новости поважнее лиц.

– А про смотрительницу-то слыхали? – сообщил он доверительно. – Проверяющий спрашивал. Лично. Где её, говорит, можно застать.

– И где же? – спросила Айра.

– А я сказал: где угодно. – Торп приосанился. – Она везде. Сегодня тут, завтра там. Хочешь застать – не ищи, само найдётся.

– Толково сказано.

– Я про неё много чего знаю, – скромно согласился Торп и вернулся к остальной публике.

Айра пошла дальше самым обыкновенным из своих шагов. Проверяющий спрашивал про смотрительницу – сегодня, после того как в глубине под академией пели на два голоса. Связать эти два дела было нечем. Она пробовала дважды, пока шла через двор. И оба раза по спине тянуло холодом, как из открытой двери.

Само найдётся. Устами младенца.

Лампы у ректора, ясное дело, работали вполсилы, и стакан уже стоял.

Она докладывала по-рабочему: коротко, по порядку, без украшений. Верхнее ложе мертво – под всеми, пробовали трое. Нижнее отвечает – ей. Замок цел, дверь не шелохнулась. И – двое каменных истуканов по сторонам плиты, которых там раньше не было. Или были. Установить не может никто, включая Верена, а Верен устанавливает всё.

– Когда я положила руку, они запели. На два голоса. Громче и громче, пока... – она чуть запнулась, подбирая казённое слово, и взяла ближайшее, – пока меня не отстранили от двери.

Про то, кто отстранял, она докладывать не стала. Про некоторых служащих не докладывают даже ректорам.

Ректор слушал стоя, у окна, и где-то на середине доклада перестал делать вид, что занят чем-то ещё. На «запели» он повернулся.

– О чём пели, разобрать удалось?

– Ни слова. – Она мотнула головой. – Язык не наш. И не соседский: я в городе всякого наслушалась – этот ниоткуда. Поют складно, а о чём – хоть убей.

Он молчал долго – за такое время другой успел бы что-нибудь соврать.

– Отец рассказывал мне про дверь, – заговорил он наконец. – Про глубину. Про то, что там лежит и почему не должно быть найдено. Про этих двоих он не говорил. Ни слова.

– Может, не знал.

– Может. – Лицо его не переменилось, а у него это значило многое. – А может, при нём они не пели.

Это она додумывать не стала. На сегодня глубина своё взяла.

– Замок под две руки, – вернулась она к делу. – Серак разобрал его со стороны, не подходя. Нижняя выемка – под тонкую руку. Верхняя – под хозяина места. – Она подняла глаза. – Хозяин места – вы.

– Да.

Ни удивления, ни возражения. Он знал, разумеется. Он годами ходил к этой арке стоять. Он отдал ей ключ от собственной тайны. Он при всём дворе сказал «там ничего нет» – голосом, которым не врут.

Дверь внизу открывалась двумя руками: её – и его. Другого набора рук на всём белом свете не существовало. А человек, который слышит сквозь стены, ходил по академии, гнал очередь вниз, к пустой графе, и спрашивал у первокурсников, где застать смотрительницу.

– Нам нельзя вдвоём, – произнесла Айра.

Жалобы в этом не было – был итог: сухой, проверенный, дважды пересчитанный. Гость в первый же свой вечер остановился у крыльца возле двоих, которые познакомились четверть часа назад, – и спросил про них так, будто между ними что-то прозвучало. Она видела это сама. При таком госте им нельзя было рядом стоять, рядом молчать, рядом дышать – что уж говорить про руки на одной двери.

Он молчал. Пауза перед словом была обычная, его. Все его паузы она давно выучила наизусть – эта тянулась дольше.

– Тогда почему дверь хочет иначе?