Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 32. Отвезённые

Глава 32. Отвезённые

Утро после отъезда дома Кер академия встретила молотками, топорами, рубанками и даже парой поленьев – теми же самыми, что две недели стучали на сборке. Теперь они стучали на разборке, и звук был другой: легче.

Архонтия облегчённо выдыхала. Втянутые животы отпускало, идеальные осанки сгибались обратно в человеческие, воротники расстёгивались на верхний крючок – впервые за две недели. Ходить с оглядкой стало не для кого – и пошли как ходится. Голоса попробовали полный и остались довольны. Даже гуси орали как-то распущеннее обычного, и бежать к ним с указкой никто уже не стал.

Помост сдирали с той же артельной сноровкой, с какой настилали, только веселее: работа на разбор всегда идёт бодрее работы на сбор, потому что итог её видно сразу. Скамьи расползались со двора по своим законным местам, ленты сматывали в бухты, воск соскабливали со ступеней ножами, и над всем этим, в утреннем холодке, стоял дух конюшни и смолы. Последние кареты гостей Совета ушли ещё до полудня – гербовым в академии стало смотреть не на что.

Поперёк двора трое нтаров волокли давешнюю праздничную ленту – торжественно и в обратную сторону. Сдавали. Ленту у них никто не принимал, никто её, по правде сказать, и не хватился, но нтарам было важно: взяли – вернули. Дисциплина проводила процессию с крыльца немигающим взглядом ревизора и не нашла, к чему придраться.

Академия жевала две новости, и обе были хороши.

Первая: невеста осталась. Дом уехал затемно, всем поездом, – а дочь дома не уехала. Почему, на сколько, с чьего слова – не знал никто, и незнание никому не мешало: наоборот, с ним выходило душевнее. К полудню у новости имелось шесть версий, одна другой жалостливее, и все шесть сходились в одном: не такая она, как мать. Это нравилось всем.

Вторая новость стояла у доски Тевра, и к ней была очередь.

– По одному! – руководил Тевр. Перед ним на доске стояли обе жестянки: старая, мнений, – вскрытая, и новая, для сожалений, – уже початая. – Возмещение получают внёсшие. Мнение предъявляем словами: кто как вносил, тот так и получает.

– Я вносил «в срок»! – доложил кто-то из старших.

– Все вносили «в срок». – Тевр отсчитал возмещение с лицом человека, который хоронит фонд по первому разряду. – Потому и возмещение: мнение не сбылось – заклад возвращается. Без доли, понятно: доля уходит в выигрыш, мнение – удовольствие платное. Фонд честный. Был.

– А кто выиграл-то?

Вопрос этот задавали, судя по лицу Тевра, с самого рассвета. Он выпрямился и объявил – торжественно, как оглашают завещание:

– Выигрыш причитается единственному мнению «иначе». Одному. На всю жестянку.

Очередь загудела. Из трёх меловых строк, что стояли на доске с зимы, «в срок» была верой, «позже» – сомнением, дозволенным даже при тёмно-зелёном расписании: сроки – дело живое. Под «позже» и стояло с пяток честных пометок, и эти пятеро забирали возмещение со сдержанной гордостью почти угадавших. Но «иначе»… «Иначе» перед свадьбой дома Кер было не мнением – вольнодумством, и строка эта простояла зиму пустой.

Почти пустой.

– Да кто ж такой умный?

– Тайна вклада. – Тевр произнёс это с удовольствием, по слогам, и добавил, уже проще: – Выдам лично. Когда придёт.

Айра стояла в хвосте очереди со своим закладом – она вносила «в срок», как все, для порядка и ради законного места в толпе – и смотрела, как Тевр отсчитывает возмещения. Считал он быстро, а глазами всё время уходил куда-то за очередь, поверх голов, к галерее.

Она проследила его взгляд.

По галерее, в сером дорожном – не в парадном, не в невестином, в простом сером, – шла Адалис Кер. Одна, без сопровождения, со сложенным вчетверо листом в руке: так ходят не гулять, а устраиваться – к кастелянше, к учебной части, за койкой и довольствием. У поворота она приостановилась, посмотрела на очередь у доски – недолго, спокойно, – и пошла дальше, своей выученной поступью, только теперь в этой поступи не было обряда. Просто шла женщина, у которой впервые за долгое время день был свой собственный.

Тевр проводил её взглядом и вернулся к жестянке. Больше он ничего не сказал, и по этому «ничего» Айра всё поняла – как понимала всякий счёт, который сходится сам.

Ставила против собственной свадьбы. Единственная во всей академии. Знала лучше всех – и поставила на себя.

Возмещение Айра получила, взвесила на ладони и опустила в жестянку сожалений.

– Это о чём сожаление? – Тевр занёс было руку записать.

– О том, что я не догадалась поставить «иначе».

– Не ты одна, – вздохнул Тевр и записал: «общее».

Архив встретил её запахом, по которому она узнала бы это место с завязанными глазами: старая бумага, а поверх – корица. Пирог уже стоял на холстине, и Тай уже воевала с ним ножом. Верен ждал при своей тетради. Серак пристроил у торца стола что-то мелкое и блестящее – не замок и не петлю, а вроде флюгерка на игле, который крутился от одного дыхания.

– Хоронить пришла? – Серак кивнул ей на табурет, не отрываясь от иглы.

– Отпевать.

Она села и доложила – коротко, по-рабочему, как докладывала всегда: дом Кер уехал, весь и насовсем. Слово снято – кто вчера смотрел на небо над помостом, тот видел, что смотреть там больше не на что. Что станется с опекой по бумагам, пусть решают кабинеты, но бумаги дома уехали тем же поездом, что и лари, – командовать довольствием в академии стало некому. Человек, который всю зиму читал их строки, дочитал и уехал.

– Дочитал ли? – Верен держал перо над тетрадью, не опуская.

– Дочитал. До конца, я полагаю, – Айра усмехнулась краем рта: слово легло само, по въевшейся за вечер привычке. – Конец ему не понравился.

Верен посидел над тетрадью ещё немного. Потом обмакнул перо и вывел – вслух, как выводил всё важное:

– Дело о читающем. Закрыто. Не дочитано. – Подумал и прибавил третью строку: – Продолжения не значится.

– Не значится, – согласилась Айра.

Тетрадь Верен закрыл двумя руками, как закрывают ворота. Тай немедленно положила на неё ломоть пирога – по её разумению, всякое закрытое дело полагалось прижимать сверху чем-нибудь съедобным, чтобы не открылось.

– Ну и всё, – подытожила Тай. – Досидели тихо. Говорила же: мы лучшие.

– Не всё. – Серак поставил свой флюгерок на стол. Тот крутнулся и замер. – Зимнего вора никто из нас в глаза не видел, а нашли. Про мертвеца, который ходит, – слышали от живых и не отмахнулись. Ключ считали, строку считали. – Он перечислял, как перечисляют детали разобранного замка: без гордости, деталь к детали. – Это никуда не делось. Это мы теперь умеем. И я вот думаю, куда такое умение девать. В Совет не понесёшь – Совет сам приезжал, мы видели, какой он. Суда второго не будет. Получается, некому нести.

– Получается, никому, – отозвалась Айра. И услышала, как это прозвучало: пусто.

– Нет. – Серак крутнул флюгерок ещё раз и накрыл ладонью. – Не никому. Смотри. Всякий замок кто-то один в округе знает насквозь: не хозяин – мастер. Хозяева меняются, мастер сидит на месте. Случись что с замком – идут не в управу. Идут к тому, кто знает. – Он поднял глаза, и было видно: мысль он не докладывает, а собирает прямо сейчас, деталь к детали. – Знающего можно спросить. Вот и всё, что с этим делают. Нас теперь можно спросить.

В архиве стало тихо – до задней полки.

Айра сидела очень прямо. Формулу эту она уже слышала – раз в жизни, ночью, от человека, который вкладывал в неё противоположный смысл: знающего можно спросить, потому и не знай. Тот прятал за ней людей. Этот выкладывал её на стол лицом вверх, как выкладывают починенный замок: забирайте, работает. Два мастера, не знакомых друг с другом, дошли до одной и той же детали с разных концов – а так, по её опыту, выходило только с деталями, которые правда есть.

– Записать? – спросил Верен. Тетрадь под пирогом дрогнула, но осталась закрытой.

– Такое не записывают. Такое просто теперь так.

– Тогда я запомню. У меня надёжнее.

– Спрошенным быть – это как? – Тай разложила последние ломти. – К нам будут приходить люди и спрашивать?

– Будут, – сказала Айра. Она знала это твёрже всех за столом, только объяснять не собиралась. – Не скоро и не толпой. Но будут.

– Тогда надо, чтобы было чем угощать. – Тай отряхнула руки, довольная: вопрос устройства мира свёлся к устройству стола, а тут она была сильна. – Спрошенные с пустым столом – это не спрошенные, это допрос.

На этом совет кончился. Расходились как всегда – по одному, в разные двери. Айра выходила последней, и у порога Верен, не поднимая головы от тетради, которую уже снова открыл на другой закладке, произнёс ей вслед:

– Тебя завтра не будет. И послезавтра, вероятно, тоже.

Она остановилась. Верен перелистнул страницу.

– Корзину я видел, – пояснил он. – Дорожную, у Тай, с вечера. И это не вопрос. Это чтобы ты знала, что не значится.

Вышли ещё в темноте, как выходят люди, которым к вечеру надо поспеть в дальний конец: Айра, Тай и корзина, которую Тай собирала с вечера и несла сама, никому не доверив.

Гурт ждал за хозяйственным проездом – то есть ждала телега, борт откинут, Ягода в оглоблях, а над козлами уже вился дымок, деловитый, утренний.

– Отвезённые! – обрадовалась пустота над козлами. – По второму кругу, стало быть. Полезайте. Ягода, слышишь? Наши.

Ягода повела ухом: наши так наши.

Дорога вниз шла веселее зимней и грязнее весенней – просохшая по гребню, чавкающая по низинам. Навстречу тянулся разъезд: округа везла домой всё, что не съели на свадьбе, и по возам можно было читать, как по хронике. Воз с нетронутыми клетками для птицы. Воз с досками от чьих-то разобранных прилавков. Воз, на котором ехали втроём музыканты с зачехлёнными инструментами и лицами людей, которым заплатили за молчание в самом буквальном смысле: играть не пришлось.

– Не грусти! – крикнул им Гурт через дорогу. – На поминках доиграете!

Музыканты обернулись. Голос был мужской, прокуренный, самый что ни на есть возчицкий. На козлах никого не было. В телеге ехали две девицы. Какое-то время все трое честно пытались сопоставить одно с другим – а потом, видимо, решили, что это тоже входит в оплаченное молчание, и раскланялись со всей телегой сразу, на всякий случай.

За музыкантами тянулся воз с чужим сеном, за сеном – двуколка, на которой восседал давешний гость с треногой: художник, всю свадьбу рисовавший гусей. Тренога торчала у него из-за плеча, как знамя разбитого, но непобеждённого войска, папку он держал на коленях обеими руками – и, поравнявшись, вдруг узнал в них свадебную обслугу и приподнял шляпу.

– Гуси! – крикнул он через дорогу с чувством, объясняющим всё. – Скажите там гусям!

Что именно сказать гусям, дорога дослушать не дала. Тай пообещала в спину двуколке, что скажет всё, и ещё от себя добавит.

Тай спала полдороги, привалившись тёплым плечом, – с корзиной в обнимку. Айра смотрела на дорогу и складывала – по порядку, как научили её в прошлый раз на этой же дороге: по порядку оно короче.

Складывалось так. Два столбца она знала зимой на память – имя к имени, дата к дате. Старший столбец, где умирали как по писаному, «от сердечной немощи», с пустой графой о погребении, – тот столбец не умирал. Тот столбец выводили: меняли на бумагу и отпускали жить, где не знают. Одна из того столбца заваривает травы в дне пути отсюда. Второй едет сейчас впереди неё на попутном возу. Столбец младший – настоящий, тот лежит. И Ренн Сол в нём.

Сошлись, значит, столбцы. И вышло так, как ей пообещали однажды над этими самыми списками: сойдутся – окажется, что дело больше одного лорда и старше одной зимы. Сошлись. Оказалось. Больше и старше – на годы и на дороги, которых она ещё не знала.

Лежите. Которые лежат. А которые ходят – тем я, выходит, теперь развожу гостинцы.

Брод открылся к вечеру – той же россыпью крыш по-над рекой, только зазеленевшей по краям. У корчемного двора их встретил радостный собачий переполох: собаки Брода телегу Гурта опознавали издали и любили всей округой, как любят чудо, которое пахнет лошадью и никогда не пинается.

К дому за грушей шли пешком, огородами. Груша успела зацвести – стояла белая, гудела пчелой.

Дверь была открыта.

Сарн колол дрова.

Айра услышала это раньше, чем увидела: мерный стук колуна с задов дома. Потом он вышел из-за угла с охапкой – доехал, выходит, жив и при деле, – увидел их и не удивился. Кивнул. Не по-соседски, как кивал всю зиму всем подряд, а коротко, всерьёз: узнал.

– Дрова у неё были сырые, – сообщил он вместо приветствия. Как отчитался. – Теперь сухие будут. К осени.

– Так вы же уезжаете, – не удержалась Тай.

– Мы уезжаем. – Сарн перехватил охапку поудобнее. – Дрова остаются.

И понёс их в сени – так, будто вопрос «кому дрова» в его хозяйстве был решён давно и навсегда.

– Он у меня со вчерашнего утра печь перекладывает, – Тилла вышла на крыльцо, вытирая руки. – Не просила. Встал, посмотрел на мою печь, сказал: тяга дурная. И всё, и пропал человек. – Она посторонилась, пропуская их в сени. – Ноги. О скобу.

В доме было как было: скоблёный стол, травы по стенам, огонь в печи – и при всём этом что-то в нём сдвинулось, и Айра не сразу поняла что. Потом поняла: у двери, где годами лежал невидимый собранный узел, теперь лежали два. И оба – видимые, честные, увязанные: один Тиллин, аккуратный, второй – Сарнов, тощий, вчерашний.

Собираться им не пришлось – они были собраны всю жизнь.

Предисловий Тилла не тратила и теперь – начала прямо с отвара и с дела:

– Заночуете – и с рассветом тронемся. Гурт сговорился с водовозом до перевоза, дальше сами. Куда – тебе не скажу, и не спрашивай.

– Я и не спрашиваю.

– Вот и умница. – Она поставила кружки. – Спрошенных не жалко, жалко спрашивающих.

– А округе что? – Айра кивнула на окно, за которым лежал Брод со всеми его крышами и хворыми. – Травница пропала – округа шуметь начнёт. Искать.

– Округе – сестра у меня захворала. За перевозом. – Тилла отвечала, как сдают сдачу: не глядя. – Дом стоит, травы висят, значит, вернусь. Пока спохватятся, что не вернулась, – я уже буду не я. Мне не впервой. – Она помолчала и прибавила, суше: – Гурт по дороге обронит где надо. Он на это мастер: скажет одному – к вечеру знает округа, и все от себя.

Тай за ужином изложила Сарну устройство правильной тяги – Сарн слушал не перебивая, а под конец сказал «нет» и объяснил почему, и они проспорили о печах до темноты, оба страшно довольные. Тилла молчала, чинила ремень на своём узле и один раз, поверх спора, посмотрела на Айру – коротко, глазами показав на этих двоих: видишь. Живут.

Айра видела.

Он так и не сказал ей ни одного доброго слова – ни за столом, ни после. Но когда Тай, размахавшись, чуть не смела кружки со стола, он поймал ближнюю на лету и поставил перед Айрой. Не глядя. Так, как делают для своих.

Сойдёт. Спасибо мне ещё лет десять будет враньём. А кружка – не враньё.

Ночевали на тех же лавках. Дом человека, готового уйти, в последнюю свою ночь скрипнул-таки – один раз, где-то в стропилах, тихо и удивлённо, как скрипят дома, до которых только что дошло. Перо у Айры под рукой грело своим обычным теплом, и этого на сегодня хватало.

Поднялись, когда небо только серело. Телега водовоза уже ждала у околицы, и узлы легли в неё рядом, тощий к аккуратному. Сарн сел спиной к Броду – как садился спиной к академии, у него это, похоже, было правило: не смотреть на то, что кончилось. Тилла задержалась у калитки.

Дом она не оглядела. Груши не тронула. Только скобу у порога – ту, о которую годами скоблили подошвы все её хворые, – тронула носком, коротко, как здороваются и прощаются разом.

– Травы, – сказала Айра. – Жалко. Столько лет собирала.

– Травы везде растут. – Тилла поправила платок. – Это в них и хорошее.

Она уже поставила ногу на колесо – и остановилась. Постояла так, спиной, держась за борт. Потом обернулась.

– Скажу тебе одно, раз уж ты из тех, кто помнит. – Голос у неё был обычный, сухой, каталожный, и оттого слова легли тяжелее любого крика. – Когда меня брали – тогда, в первый раз, до вывода, – искали не меня. Меня спрашивали, где лежит одна вещь. Три ночи спрашивали. Я не знала, о чём они, – потому и жива: незнающая я им была без надобности. – Она подобрала подол и поднялась на телегу, к своему узлу. – А вещи той я так и не видела. И тебе не советую.

– Какая вещь? – спросила Айра тем самым голосом, каким спрашивают «который час».

– А вот такая. О которой спрашивают три ночи, а после выводят из живых. – Тилла уселась, выпрямила спину. – Всё, девочка. Дальше нам без тебя.

Водовоз почмокал, телега тронулась. Сарн не обернулся. Тилла обернулась один раз – не на Айру, на грушу, – и больше не оборачивалась.

Айра стояла у околицы, пока телега не свернула за амбары, и прятала новую строку там же, где у неё хранилось всё несвоевременное: на дне. Вещь, о которой спрашивают три ночи. Спрашивали у той, кого потом пришлось выводить из живых. Строка была тяжёлая, чужая и никуда сегодня не вела.

Полежи там. Ты не первая и, чую, не последняя.

Обратная дорога ждала у корчмы, дымила над козлами и была, по всему судя, в отличном настроении.

– Ну что, – спросила пустота, когда они влезли, – свезли своё?

– Свезли.

– Хорошее дело – своё свозить. – Гурт тронул. Ягода взяла с места ходко, по-домашнему. – Порожняком-то я не езжу. Скучно, и Ягода осуждает.

Брод уходил назад, крыша за крышей, и где-то в нём оставался пустой дом с травами по стенам, которые везде растут, и грушей, которая отцветёт без хозяйки. Айра не оглядывалась. Она училась у лучших.

Глава 33. Спокойной ночи

Глава 33. Спокойной ночи

За томом приехали в четверг.

Возок был с рогожей, служители – прежние: двое молодых, на которых грузят, и старший, на котором всё остальное – включая писарский прибор. Академию они застали в разгар разъезда и некоторое время стояли у ворот, пережидая, как пережидают реку: мимо шли возы, сундуки, узлы, чьи-то родители, приехавшие за своими, и сами свои, делавшие вид, что незнакомы. Год кончился. Академия распускалась на лето – шумно, вся разом, в полсотни возов.

У дверей учебной части с утра висели списки перехода – кого куда, с какими допусками, кому летняя практика, а кому доучивание, – и возле них стояла очередь плотнее, чем у доски Тевра в лучшие дни. Читали себя вслух, читали соседей, спорили о чужих допусках со знанием дела. Айра прошла мимо, не притормозив: свою судьбу она предпочитала узнавать без очереди.

У врат мерно бубнил Стихоплёт – провожал каждый воз по полустрофе, и возчики кланялись ему на выезде истово, как кланяются заставе, которая может и не пропустить. Поперёк двора трое нтаров в балахонах шли за каждым обозом до ворот торжественным строем – их никто не звал, но нтары в таких делах и не ждали, что позовут. Стояльцы ушли ещё вчера, все до единого: стоять в этой академии стало незачем.

Служители переждали возы, вошли и направились через двор – к поставцу, который Юст соорудил сам и никому не доверял. Там лежал том.

Полный устав грелся на утреннем солнце – смирный, обеими застёжками кверху.

– Имущество Совета, – объявил старший служитель, сверяясь с листом. – Том уставной, полный, один. К перевозке.

Юст стоял рядом. Руки он держал за спиной. Крепко.

– Распишитесь, что сдали в сохранности, – старший протянул ему перо.

Юст расписался. Так подписывают приговор себе: разборчиво, с достоинством.

Грузили том вдвоём, с приседанием. Возок скрипнул всеми осями сразу, рогожу увязали крест-накрест, старший сел рядом с грузом – порядок есть порядок, – и возок тронулся к воротам, набирая ход под горку.

До ворот он не доехал.

Сзади ахнули. Айра обернулась вместе со всеми – и успела увидеть, как том выходит из-под рогожи вверх, тяжело, косо, как гусь с воды, проходит над головами на высоте поднятой руки – народ пригнулся волной, кто-то лёг, – и по широкой дуге возвращается назад. На поставец он лёг с тем же звуком, с каким ложился всегда: не книга – плита.

Рогожа на возке осталась увязанной. Крест-накрест. Пустая.

– Ветром сдуло, – определил старший служитель, вернувшись к поставцу и глядя на том с уважением человека, которому уже случалось возить вещи поинтереснее, но не намного.

– Я его не брал. – Юст стоял, где стоял. – Он сам.

Второй заход готовили серьёзно: том увязали в рогожу отдельно, поверх рогожи – верёвкой, поверх верёвки сели оба молодых служителя, и возок пошёл к тракту в сопровождении, как казна. Провожатых набралось до самых ворот, ставки заключались уже на ходу, и Тевр смотрел на это с мукой человека, который закрыл фонд за день до главного события года.

Том вернулся к обеду. Пыльный, с обрывком верёвки на застёжке, он прошествовал над кухонным крыльцом, где дворня по разъездному времени обедала кто где присел, – люди пригнулись к мискам, не прекращая есть, – и лёг на поставец с видом путника, который дома. Юст обтёр его полой. Обрывок верёвки снял и сохранил – не иначе, для отчётности.

Служители вернулись к вечеру – возок плёлся за ними шагом, как побитый, – и старший долго стоял перед поставцом, держа опись на весу.

– Имущество Совета, – повторил он, но уже без огонька.

– Страница семьсот восемьдесят первая, раздел о хранении. – Юст положил ладонь на переплёт, и том раскрылся сам, на нужной странице. Своей рукой Юст её не открыл бы: устава себе на пользу он не читал ни разу, за всю службу при томе. Но предъявленное томом – другое дело. Предъявленное оглашают. – «Полному списку устава – быть при академии неотлучно». В выписках этой строки нет. Сократили. Триста лет назад. – Он поднял глаза. – Он не улетает, господин служитель. Он исполняет.

Камень под двором отозвался коротким гулом – подтвердил: неотлучно. Что Юст зачитывает из полного списка, в этих стенах не обсуждали – это исполнялось, само, руками и ногами, раньше всякого согласия: академия выучила это ещё к свадьбе.

Старший посмотрел на страницу. На том. На дорогу за воротами, где было ещё два дня пути, и все – под этой тушей над головой.

Потом сел на ступень, разложил прибор и вывел в описи, диктуя сам себе, чтобы рука не дрогнула:

– «Утрачен... при перевозке». – Подумал и прибавил: – «Без злого умысла».

– Чьего? – уточнил Юст.

– Ничьего, – отрезал служитель, и на этом бумага сошлась.

Знал бы ты, служивый, сколько народу в этих стенах мечтало бы значиться утраченным при перевозке.

Служитель уже собирал прибор, когда взгляд его зацепился за крыши. Там, разобрав солнечные места, дремала стая – вся, от шелестящей мелочи до сводов, которых и вдвоём не унести, – сложив крылья, тихая и на вид ничуть не менее уставная, чем тот, что лежал на поставце. Весь день служитель старательно её не замечал.

– А эти? – не выдержал он всё-таки. Спросил через силу, как спрашивают о том, о чём предпочли бы не знать. – Тоже... неотлучные?

– Эти – нет. – На гостевой скамье в тени, где его, по обыкновению, до этой минуты никто не замечал, открыл один глаз лектор Эйн. – Эти мои.

Служитель помолчал.

– В каком смысле – ваши?

– Зачаровал. – Эйн зевнул, не торопясь, всей грудью. – В прошлом году. Скучно было – сил никаких. – Он подумал, честно поискал слово и нашёл: – Шалость. Лёгкая.

Служитель посмотрел на крыши, где дремала «лёгкая шалость», которой хватило бы на отдельный малый Архив. Потом на свою опись. Вписывать такое было некуда, и впервые за день он выглядел человеком, довольным своей бумагой.

– А говорили, вас женят, – припомнили из зевак. – Ещё весной, когда они прилетели.

– Не теряю надежды, – отозвался лектор Эйн.

– А устав? – Вопрос лежал посреди двора бесхозный, и Айра его подобрала. – Тоже вы?

– Что вы. – Эйн приоткрыл второй глаз, что случалось с ним на людях нечасто. – Устав делали другие люди. Задолго до меня. И вовсе не для смеха. – Он устроился на скамье поудобнее и, кажется, собирался объяснить, кто и для чего, но сон подоспел раньше.

Айра посмотрела на лектора Эйна так, как весь год не догадывалась посмотреть.

Возок уехал порожняком, зато с рогожей, и по тому, как старший правил, было видно: человек везёт домой лучший итог, какой был возможен, – он наконец сдал то, чего у него не было.

Вот и вся наука, – подумала Айра, глядя вслед возку. – Хочешь остаться – весь год лежи смирно, а в нужный день будь неподъёмным.

Доска Тевра к этому часу опустела: мнения розданы, возмещения выплачены, фонд закрыт с почестями. Сам Тевр как раз стирал с доски последнюю меловую строку – стирал медленно, как стирают нажитое, – когда через двор, тем же неспешным шагом, что и всю неделю, подошла Адалис Кер.

– Я пришла.

Тевр отложил тряпку. Огляделся – в разъездной суете до доски не было дела никому – и всё равно понизил голос до казначейского:

– Выигрыш причитается мнению «иначе». Единственному. – Он достал из-за пазухи мешочек, увесистый, затянутый накрепко, и передал двумя руками. – Пересчитайте.

– Я верю фонду.

– Пересчитайте, – повторил Тевр со скорбной твёрдостью. – Фонд закрыт. Если в нём ошибка, ей больше негде выясниться. Я потом спать не буду.

Адалис посмотрела на него – недолго, внимательно, как смотрят на устройство незнакомой, но добротной работы, – развязала мешочек и пересчитала. Считала она быстро и вполголоса, в доме Кер иначе не умели, и Тевр следил за её губами до последней монеты.

– Сходится.

– Сходится, – выдохнул Тевр, и с плеч у него съехала зима. Он подобрал тряпку, потом вспомнил: – Сожаление вносить будете? Порядок такой: при закрытии фонда каждый может внести сожаление. Жестянка ещё принимает.

Адалис подумала. Было видно, что думает она честно – перебирает.

– Нет, – решила она наконец. – Не наберу.

Тевр записал на дощечке: «прочерк» – и по лицу его было ясно, что случай этот в истории фонда первый и войдёт в предания.

Она уже повернулась идти, когда Айра спросила – без чинов, потому что чины кончились вместе с наймом:

– Насовсем остаётесь?

– На лето. – Адалис приостановилась. Сложенный лист, тот самый, с которым она ходила устраиваться, торчал у неё из-за обшлага – обжитый уже, потёртый по сгибу. – Дальше посмотрю. Учебная часть нашла мне занятие, кастелянша нашла койку. Остальное я найду сама. – Перечисляла она спокойно, без вызова, как перечисляют имущество. А потом прибавила, тем же голосом, каким называют цену, которую решили не прятать: – Мне нужно место, где я не дочь.

Айра кивнула. Понимать такое она умела лучше многого другого, но говорить об этом вслух им обеим было бы одинаково тошно.

– Тюфяк у кастелянши просите сразу потолще, – посоветовала она. – И не у той, что у окна сидит, а у той, что при ларях. У окна – учёт, при ларях – тюфяки.

– Благодарю. – Адалис наклонила голову, чуть суше, чем требовалось, и по этой сухости было ясно, что совет она запомнила дословно. – Это полезнее поздравлений.

Она пошла к крылу – с мешочком и листом, своей выученной поступью, которая теперь была просто походкой. Тевр смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на пустую доску и на всякий случай дописал под «прочерком»: «фонд оправдал».

Ужинали в архиве – в последний раз в этом году, о чём никто не говорил, но все знали, и оттого стол вышел богаче обычного: Марга выдала на своих, не считая. Молодой сыр, зелёный лук, тёплый хлеб, творог с мёдом – стол пах летом, и поверх всего этого, гуще прежнего, шла корица.

Корицы было много, потому что Тай было много.

Жар от неё стоял на половину стола – прежний, во всю силу: хлеб возле её локтя не остывал вовсе, мёд тёк веселее, чем ему положено, а Серак молча переставил своё железо на дальний конец стола – защёлку для дорожного сундучка, которую он всю неделю доводил и теперь довёл.

– Воск поплывёт, – пояснил он. – Возле тебя нынче всё плывёт.

– Вернулся, – подтвердила Тай с гордостью, с какой предъявляют выздоровевшую скотину. – Весь. Я проверила: вчера вскипятила умывальный таз. Локтем. Не хотела – само. – Она подумала и уточнила: – Дым Тиллы можно больше не жечь. Дожёг своё.

– За это стоит выпить отвара, – сказал Верен и поднял кружку так торжественно, что едва не смахнул ею стопку книг, стянутую ремнём в дорогу. Стопку он поймал, поправил и извинился – перед стопкой.

Уезжали они утром, оба. Верен – к морю, домой, где, по его словам, всё лето пахнет солью и никто не проговаривает очевидного, отчего к осени он всегда возвращается изголодавшийся. Серак – к мастерским своей родни, чинить то, что там за год наломали. Весь этот вечер он между делом подтягивал в архиве всё, что дребезжало, – петли, задвижку, ножку стола, – коротко, без объявлений: уехать от разболтанного было выше его сил.

– Я составил тебе список чтения на лето, – сообщил Верен Айре. – Короткий. Всего сорок семь книг. И ещё двенадцать – в качестве отдыха. – Он поправил очки. – Осенью проверю.

– А есть и длинный?

– Есть, – ответил Верен серьёзно, как отвечают на серьёзный вопрос. – Но длинный надо заслужить.

Читала Айра, как писала, – медленно и на совесть, и по такой скорости короткого ей хватало лет до девяноста. Двенадцать для отдыха приходились уже на тот свет. Расстраивать человека она не стала.

Разговор шёл кругами, как ему и положено в последний вечер: лето, дороги, чьи возы надёжнее, почём летом место до столицы. Айра слушала, резала сыр и в разговор про «куда» не вступала: её «куда» помещалось целиком в эти стены, и жаловаться на это не тянуло. Где-то далеко, в Ольховом, к осени нальются яблоки.

Она обвела стол глазами – раз, по кругу, по старой привычке считать.

Каждый за этим столом знал про неё своё. Никто не знал всего. И молчали все – вразнобой, кто как умел: кто в кружку, кто в книгу, кто в жар. Были и лица, которых за столом не было, – какие в этих стенах, какие уже на дорогах, которых она не знала, – те тоже знали каждый своё и тоже молчали. Зимой она бы их сосчитала – по головам, как считала всё.

Счёт не пошёл. Лица мешали.

Ну и ладно. Ну и пусть стоят несчитанные. Есть добро, которое счётом только портят.

– Уголь, – вспомнила Тай, когда со стола осталось только то, что доедают из вежливости. – Мне нужен уголь. Хороший, жирный, чтобы мазал.

– Зачем тебе... – начал Верен.

– Долг у меня, – объявила Тай со значением. – Стенке.

Верен посмотрел на Серака. Серак пожал плечами и подтянул последний винт: в чужие долги он не лез, особенно в долги перед стенами.

– Стенка твоя, – рассудила Тай, поворачиваясь к Айре. – Значит, и уголь твой. Неси.

За углём пошла Айра – крыть было нечем. Кухня по вечернему времени уже остывала, и Марга как раз загребала жар, когда Айра изложила нужду: уголь, один, хороший.

– Углей – бери. – Марга кивнула на короб у печи, не отрываясь от кочерги. – Печка не обеднеет.

Айра выбрала уголёк с палец, завернула в тряпицу – и у самой двери остановилась.

На гвозде у косяка висел лист. Простой, кухонный, в разводах от мокрых пальцев: летний счёт едоков – кто остаётся при академии на довольствии, покуда столовая спит. Столбец имён шёл вкривь и вкось, писанный разными руками: кастелянша, стража, лектор Эйн, «Сол Р.» – уже вписанная, узнать бы ещё чьим почерком.