Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

А пока страж перечислял капусту, левее ворот, где стена шла глухая, без единой щели, обнаружилось прибытие поважнее обозного.

Сначала сквозь стену прошёл сундук. Сам по себе, углом вперёд, невозмутимо, как входят к себе домой. За сундуком – второй, за вторым – шляпная коробка, и только потом Айра разглядела носильщиков: серых, полупрозрачных, в ливреях столетней моды. Слуги-призраки таскали поклажу прямо сквозь камень – жалованья за это, судя по лицам, им не платили уже лет двести.

Возле поклажи, не касаясь снега, ждали трое: дама в мехах – мех был так же мёртв, как и хозяйка, но сидел безупречно – и две девочки в шубках, одинаково серые, одинаково прозрачные. Девочки, как все девочки на свете, вертели головами по сторонам – и одна, конечно, уставилась на Айру в упор.

– Осторожнее, девочки. – Голос у дамы был как сквозняк под дверью. – Не смотрите на живых. Вы же знаете, сколько у них бывает болезней.

Девочек взяли за руки и увели в стену. Камень принял всех троих без звука – только шляпная коробка на миг застряла, и слуга протолкнул её плечом: привычно, как дверь, которую перекосило ещё при жизни.

Обозные лошади всё это время стояли очень, очень смирно.

– Хладная Графиня, – пояснили сбоку. Старшекурсник с дорожным мешком на плече обходил очередь, не сбавляя шага, – но на лице у Айры, видимо, было написано достаточно, чтобы притормозить. – Первый раз видишь? Она тут давно живёт. Дольше стен, говорят. На лето отбывает в северные земли: летом у нас, по её мнению, слишком людно.

– А зимой?

– Да кто её разберёт, у призраков какие-то свои дела, в которые лучше не влезать.

– Это почему? – искренне удивилась Айра, уже предвкушая истории о проклятье, убийствах и прочих ужасах.

– Они все на удивление идиотские. Прямо вот совсем идиотские. Голого старикана видела? Знаешь, почему он голый? Нет? А я вот знаю. Лучше бы не знал. – Он перехватил мешок поудобнее. – Ладно. Вернулась – значит, всё, зима легла. Она в этом ни разу не ошиблась. Да, и если столкнёшься с ними в коридоре – не заговаривай, не чихай, да и вообще делай вид, что тебя тут нет. А то визгов потом не оберёшься.

И ушёл под арку, оставив намного больше вопросов, чем дал ответов.

Айра проводила семейство взглядом – точнее, стену, которая его приняла. Всю жизнь её сторонились из-за того, что тряслись за свой кошелёк. А сегодня её сторонятся потому, что она живая. Что-то новенькое.

Она протиснулась мимо саней, пешей тропкой. Поравнялась с нишей и кивнула – вежливо, с запасом: от этого сторожа зависело, с какой стороны забора она сегодня ночует.

Каменные глаза нашли её. Скрипнуло.

– Тебя я привечал в минувший год.

Тот стих доселе в силе – до весенних вод.

Второго не проси: излишен переход.

Ступай, адептка Сол. Тебе свободен вход.

– Экономно, – согласилась Айра.

– Что сказано как должно – то не тлеет.

Оно с годами только тяжелеет.

И страж вернулся к капусте.

За спиной страж снова загремел – про репу и про недовес. А потом, уже ей в спину, прибавил к строфе ещё одну, не по делу:

– А тот, кто встал вдали и дальше не идёт,

не всякому даётся сей высокий взлёт.

Ему – оглобли, сани, поворот,

а нам – искусство. Пусть себе живёт.

Пересказывать она не станет. Обещания надо держать – особенно те, которых не давала.

Торопливый в очереди сделался белее собственного пара: до него дошло, что бывает с теми, кто выделился.

В чёрном железе ворот, как и летом, на короткий миг проступил её Знак – узнал. Она кивнула железу как старому подельнику: молчим оба.

Знак под рубашкой шевельнулся теплом – коротко, как здороваются занятые люди. Впереди, над двором, стоял корпус, и окно ректорского кабинета было по-дневному тёмным.

Работает. Кто бы сомневался.

Айра поддёрнула лямку и вошла под арку.

Ну здравствуй, академия. Семья на выезде передавала поклон. Вся, сколько её есть.

Глава 4. Явка засчитана

Глава 4. Явка засчитана

За аркой её никто не остановил.

В прошлый раз на этом месте была очередь на полдня – с писарем, с горой чужих сундуков, с тётушкой, которая никуда не хотела везтись. Теперь она просто прошла – с сумкой на плече, мимо, внутрь, – и ни одна живая душа не спросила, кто она и куда. Знак на груди, лицо в списках, походка своя. У своих не спрашивают.

К такому она ещё не привыкла. Привыкать было приятно.

Двор жил съездом – вполсилы, по-зимнему. У складов разгружали двое саней. Старший с Клинка нёс сундук на плече легко, как хлеб. Кто-то кого-то хлопнул по спине так, что с карниза осыпался снег. Через двор, наперерез, промчалась девица с воплем «Мои лыжи! Кто взял мои лыжи?!» – и по тому, как незаинтересованно все смотрели ей вслед, лыжи взяли все. Ну а что? Лыжи – продукт ходовой, нечего глазами хлопать.

Академия за две недели сбросила остатки осеннего наряда и всерьёз оделась в зиму. На красной башне лежал снег, на серой лежал снег – чёрная стояла голая: то ли снег её найти так и не смог, то ли она с ним не разговаривала. У водостоков наросли ледяные бороды. Из труб поднимался дым, прямой, столбами – мороз держал его, как держат свечи.

Огоньки зимовали гроздьями: жались в нишах по пять, по шесть, тесно, как воробьи под стрехой, и грелись друг о друга. Один отделился, подлетел, сделал вокруг Айры круг – доложился – и поспешил обратно в гроздь: холодно.

У большого сугроба возле столовой обнаружился голый призрак-старик. Он стоял в снегу по колено – не проваливаясь, а как бы из принципа – и проводил смотр.

– В моё время мело гуще, – сказал он. Не ей – сугробу. – Мело с понятием. Неделями. Сугроб стоял от ворот до кухни, единый, с настом – по насту телега шла и не спрашивала. А ты что? Навалило тебя за ночь – и доволен. Рыхлый. Ни хребта, ни осанки. С южного бока уже поплыл, я всё вижу. В моё время такие, как ты, до весны не доживали – сами таяли. Со стыда. И правильно делали, потому что сугроб – это не куча, сугроб – это статус...

Айра миновала их между «хребтом» и «осанкой»: уличная наука учила распознавать нотации, у которых не бывает конца, а бывает только разгон.

– ...и я ведь не для себя стараюсь! – догнало её в спину уже у самых дверей. – Мне-то что, я умер! Но тут же Графиня ходит. Её почтенные дочери! Как можно показывать им такой, с позволенья, снег?..

Сугроб виновато молчал.

В западном крыле стояла тишина нежилых дверей – полкрыла ещё не съехалось, и шаги отдавались дальше обычного. Зато с её пролёта уже слышалась деловитая возня и мягкий стук перекладываемого добра.

Дверь напротив её собственной стояла настежь, и из неё пахло воском, новым мылом и бойкой торговлей.

Тевр сидел на полу своей комнаты, а вокруг него, как войско на смотру, стояли ряды: свечи вязанками, чай в холщовых мешочках, мыло брусками, и отдельно, на почётном месте, – жестяная коробка, от которой пахло пряником. Сам он держал в зубах огрызок грифеля и что-то писал в тетрадке, шевеля губами.

– О, – сказал он, не выпуская грифеля, отчего вышло «а». Потом выпустил. – С возвращением, соседка. Осторожно, не наступи на третий курс. Вот эти два ряда, у порога, – третий курс, они уже расписаны.

– Вижу, лавка пережила зиму. – Айра прислонилась плечом к косяку, не заходя: пол в этой комнате был витриной.

– Это не лавка. – Тевр даже отложил тетрадку: таких серьёзных вещей с грифелем в зубах не говорят. – Лавка – это где торгуют. А я достаю. По дружбе. Друзей у меня много, у друзей нужды, вот и всё.

– А записи?

– А записываю, чтобы никого не обидеть. По справедливости.

– А третий курс, который расписан?

– Очередь дружбы.

– Как каникулы прошли? Как город? – сдалась Айра.

– Город стоит. Отец кланялся. Я ему про тебя немного рассказал, он говорит: «Держись этой Сол. Сразу видно – честная девушка. Такая плохому не научит!» А, и кстати. – Тевр порылся в рядах, вытащил свёрток и протянул ей через порог. – Это тебе. Свечи, те самые, которые не текут. И пряник.

Честная? Не научит? Ох-хо-хо. Ладно, что он там такое припас?

Айра взяла свёрток и взвесила его на ладони. Свёртка было много.

– Почём?

– Нипочём. – Тевр вздохнул с лёгкой мукой человека, которого всё ещё почему-то воспринимают как торгаша, хотя это очевидно не так. – Отец сказал: соседке – бесплатно. Я говорил, что так нельзя, что это подрывает морально-нравственные устои. Он сказал: и хорошо, что подрывает. Я спорил. Я проиграл.

А, ну это я могу, это я умею.

– Соболезную.

– Переживу. – Он снова взялся за тетрадку, но тетрадка его не удержала. – Новости рассказать? У меня много. Веснушчатый с Клинка на каникулах женился – говорит, само вышло. В лекарской новая кастелянша, порядки завела: теперь всё по журналу, даже чихнуть. А у стража на воротах, обозные жалуются, новая поэма. Про овёс.

– Уже про капусту. Я под неё входила.

– Значит, цикл. – В голосе Тевра появилось уважение к масштабу. – Отец говорит, возчики скоро доплачивать станут, чтобы через южную стену: с мешками, но без искусства.

По коридору протопали шаги – Тевр аккуратным, привычным движением накинул на пряничную коробку пустой мешок. Шаги ушли к лестнице. Мешок он снял.

– Серак? – спросила Айра.

– Серак вечером приедет. Это так, общая готовность. – Тевр разгладил мешок, как разглаживают рабочий инструмент. – Но при нём коробку лучше не показывать. Он же спросит, откуда пряник. А врать я не умею, ты знаешь. А правда ему не понравится: пряник, скажем так, въехал в академию не через ворота.

– А через что?

– Через то, о чём человеку с тонкой душой знать незачем. – Тевр поглядел на неё честно. – Я его тонкую душу берегу.

Под уважительным взглядом Айры он собрал два ряда третьего курса в короб и ушёл разносить – «пока все по комнатам, потом ищи их».

Айра вернулась к себе. Кровать была её, одеяло – её, вмятина на тюфяке – её собственная, никем за две недели не пересиженная. Странное имущество. Приятное. Она послушала, как в коридоре стихают шаги Тевра – голос его здоровался с каждой дверью по очереди, – потом встала и подошла к подоконнику.

Камень сидел в кладке плотно, своим, незаметным. Она сняла его без звука, привычным хватом.

Тряпица лежала как лежала. Три листка внутри – как она их сложила той ночью: про куртку и мазь, «Он здесь», «Не ищи». Волосок, которым она перетянула тряпицу перед отъездом, был цел, узелок – её узелок, никем не перевязанный. Никто не приходил.

Она сидела на корточках у стены и смотрела на свёрток дольше, чем требовало дело.

По всем правилам её науки схрон, который знает чужой, – не схрон. Точка, которую засветили, сгорает: выноси, что лежит, и не возвращайся. Правило старое, кровью писанное, и всю осень она жила по нему – а теперь сидела и держала в руках прямое его нарушение.

Он знал это место. Он вошёл, положил и вышел, и по всей её науке отсюда полагалось съезжать этой же ночью.

Она завернула листки обратно в тряпицу и уложила под камень.

А по его науке – он оставил мне дверь открытой. В открытые двери не съезжают. В них смотрят.

И я в них посмотрю. Первая.

На камне, у самого края, зацепилось несколько волосков – короткие, кошачьи.

Серые.

Айра сняла один, покрутила на просвет. Кота она видела не так уж часто – он сам решал, когда его видно, – но уж что-что, а цвет его она знала твёрдо: чёрный. Чёрный весь, до последнего уса, без единого серого волоса – темнота в форме кота.

А эти были серые. Все до одного.

– Ты, значит, сторожил, – медленно сказала она пустой комнате. – А поседел с чего?

Комната промолчала. Как всегда, очень содержательно.

Самого сторожа видно не было. Ни на кровати, ни на подоконнике, ни в углу, из которого он любил осуждать. Две недели она про это честно не думала – в городе хватало своего, – а тут вдруг выяснилось, что комната без него стоит какая-то... непроинспектированная.

– Я не скучала, – предупредила Айра на всякий случай. – Даже не надейся.

Она отломила от пряника Тевра угол – большой, несправедливо большой, с глазурью – и положила на край кровати.

– Это не тебе. Это просто лишний.

Напоследок она села на кровать – на дальний от пряника край – и закрыла глаза. Просто так.

Тьма пришла сразу. Гладкая, глубокая, будто никуда и не съезжала: стены на вдох стали стеклом, этажом ниже по стеклу плыло чьё-то тёплое пятно со свечой. В затылке привычно заныло: цена известная.

– То есть тут ты приходишь, – сообщила Айра темноте. – Прекрасно. Разговор о твоём поведении будет позже.

Темнота не ответила, но присутствовала. Уже что-то.

А когда она открыла глаза, из-под кровати уже высунулась чёрная лапа – неторопливая, хозяйственная – и тащила пряничный угол к себе в темноту, зацепив когтями, как багром. Чёрная, как ей и полагалось. Обычного, будничного чёрного цвета.

– Не смотрю, – сказала Айра и закрыла глаза обратно. – Не смотрю, не смотрю.

На этот раз она продержала их закрытыми подольше, с запасом. Под кроватью кто-то деликатно хрустел.

Когда она открыла глаза, пряника не было, лапы не было, и вообще ничего не было – комната стояла пустая, как и положено комнате, в которой не живёт кот, которого не существует.

Инспекция, выходило, никуда не отлучалась.

Тай вошла без стука – Тай вообще считала стук формой недоверия, – с мешком через плечо и с морозом на воротнике. Мороз на ней таял быстрее, чем ему положено.

– Так, – сказала она с порога вместо здравствуй. – Стоишь. Живая. Уже хорошо. Повернись.

– Ты меня вчера видела.

– Вчера не считается: было темно, и ты тыкала в меня черепком. – Тай крутанула пальцем. – Повернись.

– Зачем?

– Мать велела посмотреть, не отощала ли ты за каникулы. Я обещала доложить. – Тай обошла её кругом, сощурившись, как оценщик. Вертикальные зрачки в жёлтом сузились до ниток. – Отощала. Докладывать не буду, а то и самой влетит, буду исправлять на месте.

Мешок лёг на кровать и распахнулся. Оттуда пошло тепло и корица – так плотно, будто в мешке две недели топили печь. Свёртки, горшочек, залитый воском, связка сушёных яблок, ещё свёртки.

– Это всё мне нельзя, – Тай выкладывала не глядя. – В смысле – можно, но мать сказала «отвези подруге», а врать матери я умею только письменно. Держи. Это перечное, от него слезятся глаза и хочется жить. Это яблоки. Это... – она понюхала горшочек, – это не спрашивай, но оно съедобное. Кажется.

– Передай матери...

– Сама передашь. Она сказала: пусть приезжает летом, я посмотрю, кого моя дочь называет своей. – Тай сказала это легко, между свёртками, и только кончики ушей у неё чуть двинулись – по-демонски, самую малость. – Я ответила, что ты занята. Что у тебя учёба, служба и склонность к неприятностям. Она сказала: значит, наша.

Айра аккуратно расправила связку яблок. Яблоки были нарезаны кружками, высушены до звона и нанизаны на нитку, как бусы, – кто-то сидел и делал это руками, кружок за кружком, для человека, которого в глаза не видел.

– Скажи ей... – начала она, и голосу понадобился лишний вдох. – Скажи, что яблоки я оценила.

– Она знает. – Тай нырнула в мешок. – А, вот ещё.

Из мешка, с самого дна, появился голыш – тот самый, речной, гладкий, знакомый до последней щербинки. Тай сунула его Айре в руки. Он был горячий насквозь.

– Возвращаю. У меня он балуется, ему скучно: я и так горячая, ему при мне работы нет. А ты мёрзнешь тихо и никому не говоришь. – Она застегнула пустой мешок с видом завершённой поставки. – Пусть служит: выучка без дела киснет. И отказы не принимаются.

– Есть, командир. Тогда и ты держи. – Айра вытащила узел Павы. – Велено передать. Не мне – тебе.

Тай развязала, сунула нос внутрь и уважительно присвистнула:

– Пава. Ценит. – И, не глядя, пододвинула два пирожка к ней: делилась Тай не думая, как дышала.

– Вооот. – Тай села рядом, от неё повалило жаром – и у Айры сами собой оттаяли пальцы, те, что от самых ворот так и держали холод. – Прощальный обед, кстати, был на шесть блюд. Я героически съела все шесть: мать считает, что в академии кормят плохо и мало, и я не стала спорить с добавкой.

– Правильно. С добавкой вообще не спорят.

– Вот и я так решила. – Тай подтянула колени и посмотрела на Айру сбоку, жёлтым глазом, уже без смеха. – Две недели без этого места. Ни плаца, ни столовой, ни Брека с его «зови, а не тужься». Я чуть не умерла со скуки – вчерашний почтовый не в счёт: почтовые не приключение, почтовые – доставка. Только не говори никому, что я по этому месту скучала.

– Могила.

– Вот и я про то же – даже могилы приличной не случилось. – Она встала и потянулась так, что хрустнуло. – Идём вниз. Ужин через час, а до ужина я хочу посмотреть на доску: вдруг расписание уже повесили, и там опять лектор Эйн с утра. Мне нужно знать заранее, сколько во мне будет смирения.

Доска в нижней галерее была пуста – ни расписания, ни циркуляров, ни единого завалящего распоряжения. Голая доска. В академии, где бумага плодилась сама собой, зрелище выходило почти неприличное.

– Безобразие. – Тай изучила пустоту с обеих сторон. – Я готовилась смиряться, а смиряться не с чем. Куда я теперь дену столько выдержки?

– Ты можешь попробовать... смириться с этим?

– Не-е-е-е, смирение так не работает.

Как оно работает, Тай объясняла всю дорогу до столовой. Выходило, что смирению нужен противник. Лучше – два, чтобы было из чего выбирать.

Столовая в первый вечер была полупустой и гулкой: съехалась хорошо если треть, и голоса под сводами ходили редкие, каждый сам по себе. Из котла давали гороховую похлёбку с копчёным салом, и хлеб был свежий – по случаю начала семестра кухня расщедрилась: тренировалась перед большим наплывом.

Они устроились на своём месте, у колонны. Тай наворачивала за двоих и грелась о собственную миску исключительно из уважения к оной.

Айра успела съесть половину, когда напротив, бесшумно, как умеют только очень тревожные люди, возникла Ним – со своей ложкой, разумеется: казённым Ним не доверяла принципиально. Платок на ней был ещё дорожный, не снятый: к столу она пришла раньше, чем к себе. Это говорило о серьёзности дела.

– Ты в крыле живёшь, – шепнула она, поставив свою ложку черенком в стол. – Ты замечаешь. Скажи мне честно: за каникулы в крыле было постороннее движение?

– Меня не было, – сказала Айра. – Я уезжала.

– Знаю. Первым утром уехала, вернулась сегодня до полудня. – Ним сообщила это без нажима, как сверяют список покупок. – Потому тебя и спрашиваю последней. Кто оставался, все говорят – тихо было. Но ты замечаешь то, чего не было. Вернулась – что заметила?

– А что нужно было замечать?

– Вот. – Она подалась ближе. – Я перед отъездом оставила восемь заначек. Восемь. Приезжаю – восемь. Всё на месте. Ничего не тронуто.

– И?

– И это очень подозрительно, – отчеканила она. – Ровно никогда не бывает. Когда всё ровно – значит, кто-то очень постарался, чтобы было ровно. Я теперь всё перепрятываю.

– Ним, – осторожно сказала Айра, как говорят с человеком на карнизе. – А когда неровно?

– Когда неровно – понятно, кто и зачем. – Ним пожала плечами почти спокойно. – Воры, крысы, нтары – это всё понятно, привычно. Но тут что-то другое. Кто-то нашёл все восемь и решил, что это мелочь. Он ждёт, Сол. Ждёт, пока я заброшу туда что-то крупное. – Она встала, подобрала ложку и уже над столом добавила, глядя чуть мимо: – Я не жаловаться приходила. Просто ты – замечаешь. Если вдруг что... Скажи мне. Можно ночью. Я не сплю, я проверяю.

И ушла перепрятывать. Тай проводила её с уважением.

– Знаешь, что страшно? – Тай подобрала хлебом со дна миски. – В прошлом году я бы засмеялась. А теперь сижу и думаю: а ведь логика железная.

Это я их испортила или они всегда такие были?

За старшим столом, где кучковались съехавшиеся раньше времени, ходил свой разговор – Айра не слушала, но уличное ухо работает без спроса: «...все осенние разом, я вам говорю, первой же неделей... – ...не имеют права, это инспекция сорвала, не мы... – ...права у них имеются, на то они и... – ...кто первым в очередь на пересдачу, тот, считай, отмучился...» Слова «зачёты» и «очередь» Айра решила до завтрашнего утра считать несуществующими. Ей и за первые несколько месяцев этого добра хватило.

В дверях мелькнул Тевр с коробом на плече и лицом человека, у которого разом сбылись все заказы:

– Обоз пришёл! Серак приехал! – сообщил он на ходу, никому и всем. – У меня для него отложено!..

И сгинул в сторону двора. Тай посмотрела ему вслед и вздохнула с умилением:

– Всё. Семестр начался. Официально.

Резерв никто не отменял.

Айра выяснила это ещё с лестницы, по бумажке на доске крыла: «Дисциплинарный резерв – согласно установленному порядку». Порядок был установлен осенью, пунктом сорок третьим, и продолжительность его определял ректор. Ректор распоряжений не давал. Пункт сорок третий стоял себе, как стоит забытая на плацу метла – никому не нужная и совершенно законная.

Так что в семь часов вечера первого же дня она поднялась по знакомой лестнице в приёмную.

Приёмная встретила её без перемен: знакомый журнал на краю стола, чернильница с пером наготове – а на подоконнике, заняв его весь, спала Дисциплина. На звук шагов кошка приоткрыла один глаз, опознала – а, эта, – и глаз закрыла: явка засчитана.

Айра расписалась в графе «явка», с удовольствием выведя хвостик – соскучилась. Где-то за одной из здешних дверей сидел писарь, знавший её адреса лучше неё самой. Ему она при случае выведет хвостик отдельно.

Дверь кабинета стояла приоткрытой – на ладонь: хочешь – считай приглашением, хочешь – не считай.

– Адептка Сол. Зайдите. – Голос из-за двери решил за неё.

Нет, всё-таки определённо приглашение.

В кабинете горели свечи, пахло чернилами и – слабо, самую чуточку – грозой, как пахнет за час до неё, когда небо ещё чистое, но ты уже знаешь, что скоро промокнешь до нитки. За столом, за перьями и стопками, сидел ректор Архонтии, небезызвестный в узких кругах, то есть Айре и Коту, как И. Дейн. Он работал с таким видом, будто две недели никуда не девались, а просто стояли в очереди на подпись. Шкаф, к которому подходил ключ в её манжете, стоял себе у стены – смирный и никакой. Она на него старательно не посмотрела – так старательно, что это, наверное, было слышно.

– Докладываю: за время каникул дисциплина не нарушалась.

– Занесу в характеристику. – Пауза перед словами была на месте – та самая, отмеренная, с которой снимают заготовленное с полки.

– Не было возможности.

Ну, одну возможность мы всё-таки улучили – скрутили и избили несчастного почтаря. Но это ведь не считается?

– Я догадывался, что причина административная. – Он отложил перо, подвинул его к краю стола – на волос, из чистого принципа, – и выдвинул нижний ящик. – Раз уж вы проявили упорство и явились туда, куда вас никто не звал...

– Меня звал пункт сорок третий.

– ...то заберите то, что вам причитается.

На стол лёг пакет. Плоский, перевязанный бечёвкой – казённым узлом: такие она уже развязывала, летом, на чужих бумагах. Внутри угадывалась бумага тонкая, почти папиросная, из той, на которой пишут то, что при случае легко перестаёт существовать.

Айра не взяла. Сначала посмотрела.

– Вы говорили – до конца недели. – Она подняла бровь. – Это было до каникул.

– Я обещал до конца недели. – Ректор вернулся к перу. – Я не уточнял, которой. В документах точность формулировок – это всё.

Он это заготовил. Наверное, даже репетировал перед зеркалом. Адептка Сол, я не уточнял, которой именно. Бу-бу-бу, я важный ректор.

– Благодарю. – Айра взяла пакет – со стола, не из рук: из рук было бы ближе, чем у них заведено. Пакет был легче, чем весила его цена. – Здесь всё?

– Всё, что было в коробе. Слово в слово. – Пауза. – Читайте не там, где спите. И не там, где едите. У вас, полагаю, есть третьи места.

– У меня есть места, о которых не полагают.

– Доверяюсь вашему профессионализму.

Она убрала пакет за пазуху – он лёг вдоль ребра, тонкий, тёплый от свечей, – и пошла к двери. У самого порога её догнало:

– Адептка.

Айра обернулась. Ректор сидел над бумагами, не поднимая головы, и перо его шло по строке спокойно, без нажима.

– Семестр начинается завтра, – напомнил он. – Постарайтесь в этом году обойтись без перегрузок учебных артефактов.

– Я слышала, они перегружаются сами.

– Разумеется. – Перо дошло до края строки. – Но замечено: при вас – чаще.

– Совпадение.

– Безусловно. – Он перевернул лист. – Спокойной ночи, адептка Сол. Явку я засчитал.

Двор лежал синий от снега, и фонари в нём стояли редкие, честно жёлтые, каждый в своём круге, а между кругами жила зима. Айра шла через двор тёмными промежутками, между кругами света, – по привычке, которая переживёт любую честную жизнь, – и пакет ехал у ребра, шурша при шаге, как маленький сообщник.

На середине двора она остановилась. Сама не сразу поняла зачем.

Окно ректорского кабинета горело высоко и жёлто. И силуэт в нём – прямой, узнаваемый по одной линии плеч – стоял не над столом. Он стоял лицом к стеклу.

К ней.

Между ними лежал целый двор темноты – той, в которой её не нашёл бы ни один сторож с самым лучшим фонарём. Архонтиды, положим, видят в темноте – это она знала на собственной шкуре. Но одно дело видеть в темноте, и совсем другое – найти в ней человека, которого три года учили в ней не быть.

Силуэт в окне поднял руку. Не помахал – просто поднял, ладонью к стеклу, и подержал: вижу.

Не должен. По всем правилам – не должен.

Айра постояла ещё немного. Потом подняла руку и ответила – тем же, ладонью в темноту.

Свет в окне погас – вежливо, как гасят, пожелав спокойной ночи.

До крыла Тени она дошла, ни разу больше не оглянувшись, и только у самой двери разрешила себе договорить. Мыслей было две – на одну больше, чем ей хотелось бы.

С первой – что в этой академии есть один-единственный человек, от которого ей не спрятаться в темноте, – ещё можно было жить.

Вторая была хуже: прятаться не хотелось.

Плохой признак, – отметила она, толкая дверь. – Так воровки и кончаются.