Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 303 (всего у книги 361 страниц)

Человек не закрылся. Человек придвинул табурет.

– Вот! – обрадовался он. – А мне что отвечают: не твоё дело, Унн, тебе бы кристаллы считать. Ночью второго у нас тут свет горел, я говорил. Не поверите – никому не интересно.

Айра очень медленно повернула голову.

– Свет.

– В зале. Занятий не было, а свет был, и долго. Я за кладовой живу, у меня каморка, мне из-под двери видно. Лежал и ждал, когда погаснет. Не дождался, уснул. – Он развёл руками. – Я и сторожу говорил, и в канцелярии обмолвился. Всем некогда.

Всем некогда. Десять дней он ходил с этим по академии и предлагал каждому встречному – а у каждого встречного находилось дело поважнее.

– Мне интересно, – сказала Айра и села на табурет, который он пододвинул.

Унн до того обрадовался, что стало неловко.

– Свет вы увидели когда?

– Не увидел. Заметил. – Он показал на пол у дальней стены, где под низкой дверью каморки лежала щель в палец шириной. – Оттуда полоса. Я лёг, а она есть. Я полежал, а она есть. Обычно к ночи гасят.

– Долго?

– Не знаю. Уснул. – Он развёл руками виновато, будто это он недоглядел. – Утром встал – нету.

– Голоса?

– Не было. Ни голосов, ни ходьбы. Тихо совсем.

Один. И тихий.

– А раньше так бывало?

Унн задумался всерьёз – и это оказалось хуже всего, что он говорил до сих пор.

– Бывало, – сказал он. – Всю осень бывало. Я и внимания не обращал: мало ли, готовятся к занятию. У ассистентов свои часы, им можно.

Айра сидела очень прямо.

Всю осень. Кто-то месяцами сидел в этом зале ночами, и ни у кого ни разу не возникло вопроса зачем, потому что человеку было можно. А Дайна в его последнюю ночь вёл по снегу морок – работа того самого разбора, какому учат в этом самом зале. Теперь она знала, сколько эту работу готовили: всю осень, при запертых дверях, в одиночку и в тишине.

И в ночь, когда во дворе лежал Дайн, свет горел опять.

Утром Юст, сдаваясь Ним за двадцать секунд, выболтал про нижний зал главное: при зале живёт книга учёта – пришёл не в свой час, изволь оставить строку. Смотрители пишут, служители пишут.

Интересно, писал ли тот, кому можно.

– Спасибо, – сказала она. – Правда.

– Да не за что. – Унн смутился. – Я же ничего не сделал.

Уходя, она задержалась у мешка с треснувшими кристаллами – теми, которые больше не держат.

– А эти совсем никуда?

– Эти? Держат минуту, может две. Списаны.

– Жалко, – сказала Айра, и один кристалл – вот тот, с краю, всё равно ведь списанный – переехал ей в рукав так плавно, что она сама почти поверила: подобрала.

Стоялый человек. Ну надо же, какая полезная в хозяйстве вещь.

– Заходите, – сказал ей вслед настоящий Унн. – Я тут всегда.

– Знаю, – сказала Айра. – Оба.

До явки она добралась позже обычного: пункт сорок третий не отменяли и в те дни, когда круг подозреваемых дорастает до размеров академии.

Дверь была отворена ровно настолько, насколько её отворяли всю зиму. Изнутри доносилось перо.

– Девятнадцать тридцать одна, – сказали из-за двери. – Вы сегодня припозднились.

– Я сегодня много ходила.

– Пятнадцать дверей, – сказали из-за двери. – Мне доложили.

Айра закрыла глаза.

– Четырнадцать. Пятнадцатая – чулан.

Перо не остановилось.

– Академия ведёт учёт своему имуществу, адептка. В том числе тому, которое вы оставили открытым.

– Я закрою.

– Не трудитесь. – Пауза. – К утру их будет шестнадцать.

Айра устроилась под лампой и стала думать про восемь пар рук, девять с Котом, и про то, что ни одна из них ничего не сужает. Спросить у человека за дверью, кому в этой академии можно ходить в нижний зал по ночам, было бы делом одной минуты. Он бы даже ответил. А потом задал бы свой вопрос – и вот на него у неё ответа не было.

Перо остановилось.

– Адептка. Кто вам сегодня отказал?

Она открыла рот – и закрыла.

Никто ей сегодня не отказывал. Ей отвечали все – лаборант, которого нет, лаборант, который есть, и Юст, который отвечал даже на то, о чём его не спрашивали. Отказа не было ни одного, и оттого она третий час ходила злая: когда отвечают все, а сузить нечего, это хуже отказа.

Айра не сказала ничего.

За дверью перо тронулось дальше – и она услышала, как на один такт оно запнулось.

Утром меня этому учили. Вечером мне это показывают. Наглядно у вас тут поставлено обучение.

– Два дня, адептка.

– До бала.

– До бала.

Про то, что после бала останется шесть, они оба промолчали.

Юста она нашла в нише над лестницей – той самой, из которой он считал обходы стражи. Он сидел, сложившись втрое, упирался коленями в противоположную стену и дулся – обстоятельно, молча, с запасом на неделю.

Внизу двое старших волокли по ступеням еловые лапы и переругивались, чья была идея нести их через парадную. Ветки цеплялись за перила, с них сыпалась хвоя, и на площадке уже набралось столько, что пахло не академией, а лесом.

– Я не сдал, – сказал Юст, не поворачивая головы. – Я объяснил.

– Ты сдал.

– Спасибо.

– Ты сдал за двадцать секунд. – Айра села на ступень ниже. – Я засекала. Но объяснил ты при этом такое, за что на Нижнем рынке платят.

Юст покосился на неё подозрительно: приятное ему говорили нечасто, и он привык искать в нём подвох.

– Например?

– Например, что книг учёта две. Для смотрителей и для служителей. – Она повернулась к нему. – Я тут четвёртый месяц и не знала. А ты знаешь, где какая лежит.

– Я все знаю, – отозвался Юст, и прозвучало это без хвастовства, как «я умею читать». – Их девять. Одна на кухне, две в библиотеке, потому что нижний зал считают отдельно, и не спрашивай почему, я до сих пор выясняю…

– Юст.

– …и одна в нижнем зале, при иллюзорной, – закончил он и посмотрел на неё уже иначе. – Ты про второе число.

Айра промолчала.

Промолчала так, как её учили этим утром, – и с интересом посмотрела, что получится, потому что молчание в руках Юста было примерно как отмычка у того, кто впервые взял её в руки.

– Все про второе, – сказал он тихо. – С той ночи. Только вслух – про метель.

Он подтянул колени и стал похож на очень большого и очень серьёзного кузнечика.

– Я в ту ночь тоже был в нижнем зале. Я же туда, считай, через ночь хожу – утром вон рассказывал, ты слышала.

– Слышала. И расписался.

– Конечно расписался. – Он даже удивился. – Я всегда. У меня и книжка про поклоны до сих пор числится за мной, я её честно продлеваю каждый месяц…

– Юст. – Айра положила ладонь на его колено, и он умолк. – В той книге, кроме тебя, кто-нибудь ещё в ту ночь расписывался?

Юст сдвинул брови.

Он не сказал «не помню» – он честно пошёл смотреть куда-то внутрь себя. Записывать Тени нельзя, поэтому Тень помнит, и у Юста это выходило лучше, чем у всех: третьего дня, на лекции, он пересчитал на пальцах, сколько раз она клюнула носом, и сообщил ей число. Дважды – потому что она успела клюнуть ещё раз.

– Строка была, – выговорил он наконец. – Одна. Выше моей. Писали не при мне: я ладонью повёл, когда переворачивал, – сухая. Значит, раньше в тот же вечер. На саму строку я не смотрел, я смотрел, куда мне писать.

– Чья?

– А я почерков не знаю. – Он развёл руками, насколько позволяла ниша. – Я знаю цифры. Там было время. Десятый час.

– А когда ты пришёл – свет горел?

– Нет. Темно было. И пусто: там гулко, я бы услышал.

Внизу что-то большое стукнуло о перила, и чей-то уставший голос сказал, что если так пойдёт, ёлку они будут вносить уже без веток и без него.

Айра сидела и складывала.

Занятий той ночью не было. Свет в иллюзорной горел, и горел долго – так долго, что человек за стеной устал ждать, когда он погаснет. А в книге учёта нижнего зала за этот вечер стоит одна строка: десятый час, чья-то рука, высохшие чернила.

Кто-то пришёл в иллюзорную ночью – и записался.

Пустое место. Ну конечно.

Пустого места не было. Место было занято, аккуратно, разборчиво, по всем правилам, и от этого делалось гораздо неуютнее, чем от любой пустоты.

– Юст. Мне нужно посмотреть на эту строку.

– Так пойдём посмотрим.

– Просто пойдём?

– Ну да. – Он выпрямил ноги и стал спускаться, а на её лице, видимо, что-то отразилось, потому что он обернулся, и в глазах у него была та ясность, от которой у неё второй раз за день свело зубы. – Книга учёта лежит для того, чтобы в неё смотрели. Это не тайна. Это учёт: пришёл в чужой час – распишись, что приходил.

Книга учёта нижнего зала лежала на конторке у входа в галерею – толстая, в облезлом кожаном переплёте, с медной скобой на углу.

На книге спал Кот.

Он лежал поперёк, всей своей чёрной длиной, накрывая ровно ту треть страниц, которая была нужна, и на появление двух человек отозвался одним движением уха.

Юст взялся за книгу и потянул.

Книга не поехала.

– Тяжёлая, – сообщил он с уважением.

– Очень.

Юст упёрся и потянул обеими руками. Книга сдвинулась на палец и вернулась обратно – не рывком, а с неторопливостью предмета, который лежать намерен.

– Разбухла, – решил Юст. – Тут сыро.

– Тут дует, – согласилась Айра и положила ладонь на переплёт. – Подвинься. По-хорошему.

Юст оглянулся, желая понять, к кому она обращается, и никого не обнаружил.

Кот открыл глаза – сразу оба, круглые, цвета старой латуни. Осуждение в них было такой чистоты, что хоть вешай в раму. Потом он переполз на две ладони влево: ровно настолько, чтобы освободить нужный разворот и не уронить достоинства.

Книга поехала легко.

– О, – сказал Юст. – Отпустило.

Страницы были разлинованы в четыре графы: число, час, зачем, роспись. Заполняли их редко и неаккуратно – сплошь смотрители, сплошь одним и тем же «осмотр по обходу».

Второе число – ночь, когда умер Дайн.

Строк было две.

Нижняя – Юста: разборчивая, старательная, с полным перечислением, зачем именно он ближе к полуночи пошёл в нижний зал, – Айра прочла и решила при случае объяснить ему, что такое лишние подробности. Хотя, если подумать, объяснять это Юсту она сегодня уже пробовала, и не она одна.

А выше стояла первая.

Час десятый. В графе «зачем» – короткое «по надобности». И роспись: две буквы, слитые в одну петлю, с длинным сухим хвостом, уходящим за край графы.

Айра смотрела на неё долго.

Час десятый.

В восьмом часу того вечера её отпустили из приёмной, и она пошла через двор, и увидела у западной стены огни – не фонарь сторожа, а несколько разом, низко и кучно. К девяти во дворе стояла половина академии: стража, за ней ещё стража, поверх исподнего накинутые тулупы, – и снег, прошивший складки одежды белыми швами.

А в десятом часу человек поднялся сюда, взял перо, обмакнул, вывел «по надобности» и расписался.

Пока все смотрели на мёртвого мальчика, кто-то спокойно работал за две стены от них – и не поленился отметиться.

Она умела читать людей по сапогам, по рукам, по тому, как человек кладёт монету, – но чужие росчерки были не её грамотой. Её выучка была про обратное: не оставить своего, а не прочесть чужое.

– Юст. Сбегай в архив. Найди Верена и скажи, что я в нижнем зале и мне нужен человек, который знает почерки.

Юст просиял так, что стало ясно: за этот день его наконец использовали по назначению.

Он вернулся быстрее, чем она думала, – и не один: Верен явился с очками на лбу, в наспех подвёрнутом рукаве и с тем нехорошим блеском, который у него появлялся всякий раз, когда работа обещала быть неприличной.

– Мне сказали, требуется знаток почерков, – объявил он с порога. – Я, между прочим, узнаю руку писаря, который умер в прошлое царствование. Только сразу условимся: если это опять по вашему делу, я обязан внести предложение. Я его вчера обдумал и считаю разумным.

– Ну.

– Мортимер.

Айра посмотрела на него.

– Мортимер, – повторил Верен твёрдо. – Он в фонде по ночам. Он там всегда. Его никто ни разу не проверял, потому что его нет в ведомостях, потому что он умер. А это, если вдуматься, лучшее алиби, какое я встречал в своей практике.

– И как ты собираешься его допрашивать?

– Я уже пробовал, – сказал Верен с достоинством. – Он ухнул дважды. Я склонен считать это отрицанием, но, признаться, не уверен в методике.

Айра молча отступила от конторки.

Верен опустил очки на нос, наклонился над книгой и стал разглядывать строку – сначала целиком, потом только петлю, потом хвост. Он даже поднёс палец, не касаясь бумаги, и провёл над росчерком по воздуху, повторяя движение чужой руки.

Блеск в глазах погас.

Он выпрямился, снял очки и посмотрел на них – на очки, не на Айру.

– Что? – спросила она.

– Это рука декана, – сказал Верен.

За окном галереи, во дворе, кто-то опять уронил еловые лапы, и голос сверху потребовал прекратить безобразие, потому что до бала два дня и до людей уже долетает.

Айра стояла над раскрытой книгой.

Декан Тени. В чужом зале, в десятом часу – в тот самый час, когда её первокурсник лежал во дворе под фонарями и половина академии стояла вокруг. По надобности.

Юст ей однажды всё про это объяснил, и очень собой при этом гордился. Кто расписался – тот взял. Кто не расписался – украл. Разница в одну строку.

Этот расписался.

Выходило, что по арифметике Юста человек, который в тот час поднялся в нижний зал, ничего дурного не сделал. Раз расписался – значит, не крал. Значит, по надобности. Бумага была им довольна.

Первым с доски они тогда вычеркнули Кеониса – ассистента иллюзорной. Быстро, спокойно, в одну черту по линейке: его проверила сама Виерна, и на этом разговор кончился.

А саму Виерну – декана – не проверял никто.

Глава 18. Живая бумага

Глава 18. Живая бумага

Верен не спал.

Это выяснилось сразу, как только Айра поднялась к нише: очки у него сидели на лбу, рукав был подвёрнут со вчерашнего, а у локтя стояла кружка, в которой чай остыл так давно, что его уже можно было смело хоронить без лишних церемоний. Чай. Не Верена. Хотя он тоже выглядел так себе.

– Я всю ночь думал, как проверить руку декана, – объявил он, не здороваясь.

– И?

– И я придумал шесть способов. – Он поднял палец. – Все шесть требуют, чтобы мы сначала спросили декана.

Айра поставила на конторку то, что принесла: половину рыбного пирога, завёрнутую в тряпицу, потому что не спавший всю ночь человек обычно и не ел, а ей нужен был не мученик, а архивист.

– Объясняй.

– Роспись сверяют по образцу. – Верен пирог заметил не сразу, а заметив, откусил рассеянно, для порядка. – И вот тут беда в классе подписи. На казённых бумагах декан Виерна подписывается полным именем – таких у меня в архиве сотни. А в книге дежурств стоит росчерк: две буквы в одну петлю и хвост. Росчерком расписываются за вещь, и образцы росчерков лежат в одном месте – в ключевой ведомости, где берут ключи.

– А ведомость?

– В канцелярии декана факультета.

– То есть проверить руку декана можно, попросив её у декана.

– Именно. Здравствуйте, госпожа Виерна, дайте, пожалуйста, вашу подпись – я хочу убедиться, что вы не убийца.

– Не годится.

– Я и говорю: шесть способов. – Он вздохнул. – Все шесть заканчиваются одним и тем же разговором.

– Ты её позавчера узнал без всякой ведомости.

– Узнал. – Верен положил ладонь на стопку описей, будто придерживал её от возражений. – Узнать – не сверить. Две буквы и хвост, и я могу ошибиться. А ошибиться тут нельзя: если я скажу «это её рука», вы четверо будете думать про декана то, что потом не отдумаете.

Айра отошла к окну и посмотрела вниз, во двор, где со вчерашнего вечера лежали еловые лапы, а двое из хозяйственной службы волокли к парадному крыльцу скатанный ковёр, наступая на него по очереди. Волокли, судя по спинам, не в первый раз.

Тупик был честный, добротный. В такие обычно упираются, когда долго и упорно идут по неправильному пути.

Хуже другое. Проверить подпись было нечем, а значит, и версию не снять. А версии, которые нельзя ни подтвердить, ни снять, имеют дурную привычку сидеть в голове и тихо портить всё остальное – как гвоздь в подошве, вроде и ходить можешь, а вроде и ржавая железяка тебе в пятку впивается.

– Тогда откладываем. До бала.

За спиной скрипнуло: Серак сдвинул табурет и разложил перед собой ярлычки – маленькие, из тонкой жести, каждый с процарапанным номером. Он подписывал их не глядя, одной рукой придерживая мешочек, и каждый мешочек после этого завязывал одинаковым узлом. Узлы выходили одинаковые, как чеканка. Красть у Серака она бы не пошла – из уважения. Ну и попадаться неохота.

– Три пробы из девяти, какие задумал. – Серак не поднял головы. – Песок из-под неё, соскоб с жестянки, воск от свечи, которая при ней померла. Остальные – до бала не успею.

– А до бала – успеешь?

– Успею, если меня не будут звать таскать ковры. – Он затянул узел. – Меня уже звали дважды.

– Отказался?

– Первый раз отказался. Второй раз таскал.

Про ковры Айра всё поняла ещё утром.

Их вынесли к балу вчера – и вчера же они начали возвращаться: парадную залу ковры не любили, а любили кладовую, где темно, сухо и никто по тебе не ходит.

Утром, поднимаясь в архив, Айра встретила одного на лестнице. Он полз вниз, вспучиваясь горбом посередине и подтягивая себя короткими рывками, – огромная неторопливая гусеница, у которой в жизни есть цель. Айра посторонилась и пропустила. Ковёр прополз мимо, не поблагодарив.

Внизу, на площадке, его ждали двое – и, судя по всему, ждали эти двое не впервые.

– Опять пополз! – донеслось снизу. – За угол хватай, за угол! Не за середину, дурень, он тебя стряхнёт!

Держись, дружок. Я за тебя.

Тай пришла последней и сразу заняла собой половину ниши, как умела только она: плечом сдвинула стопку описей, локтем – чернильницу, а на освободившееся место поставила кувшин.

– Пейте, пока горячее.

– Оно не горячее, – заметил Верен, потрогав бок кувшина.

Тай молча обхватила кувшин обеими ладонями, подержала так, сколько нужно, и подвинула его обратно.

– Теперь горячее.

Верен посмотрел на кувшин. Потом на Тай. Потом снова на кувшин – и вздохнул, потому что мир опять доказал, что для некоторых он устроен неприлично удобно.

Ну вот, все в сборе.

Она вытащила из-под локтя Верена вчерашний лист – обратную сторону бракованной описи, на которой он ночью нарисовал большую залу, – и разложила на конторке.

– Работаем.

Зала на бумаге выглядела беспомощно: прямоугольник, восемь крестиков-колонн, дуга галереи сверху и подпись «двери» у трёх мест, из которых одно Верен подписал дважды, потому что забыл, что уже подписывал.

– Вот тут вход для гостей, – начал он. – Тут для наших. Тут кухонный ход, им ходит прислуга и, по слухам, все остальные. Галерея опоясывает залу по второму ярусу, но за бархатным шнуром…

– Знаю.

– …за бархатным шнуром гостевые ярусы, и туда нас не пустят.

– А кто там будет-то, наверху? – Тай грела ладони о кувшин.

– Дом Кер. Куратор с писарем. И лорд Мат – этого ждут к самому балу. – Имя Верен произнёс с той интонацией, с какой называют сумму прописью. – Столичный попечитель. Половина пристроек академии стоит на его деньгах, если верить табличкам на пристройках. Свита прибыла вперёд и третий день готовит приезд так, будто едет не человек, а наводнение. Дальше список гостей Совета, но его мне не показывали, и это отдельно обидно.

– А осенний? Ну, этот. С ладаном. Дейрус. – Тай сморщила нос, будто ладан уже стоял в нише. – Который матушке моей почтение передавал.

– Не значится, – сказал Верен с заметным облегчением.

Вот и хорошо. Вот и пусть дальше не значится.

Айра положила ладонь на дугу галереи.

Гостевые ярусы. Место, с которого видно всю залу и с которого никого из них не будет видно. Слепая зона в самой середине их аккуратного плана – и обойти её нечем, потому что чары там читают не лицо, а кость с гербом на шнуре, а костей с гербом первокурсникам не выдают.

Сделано по уму – вот что обидно.

В кармане у неё лежала такая кость.

Она об этом не сказала.

В списке того, о чём никому не расскажет, прибавилась строка.

Выходило, что со своими она поступает ровно так, как ректор поступает со всей академией: молчит и не врёт. Неприятная мысль. Особенно тем, что так оно всё и было.

– Пусть будет слепой. Дальше.

– Я всё нарисовал, а спросить забыл, – признался Верен. – Что мы там делаем?

– Смотрим на пятерых. – Айра повела пальцем по прямоугольнику. – Завтра вечером в одной зале окажутся все, кто вяжет морок высшего разряда, вся свита Кер и половина Совета. Такого случая до конца сессии больше не будет.

А сессия – это всё, что у неё есть. Об этом она тоже не сказала.

Дальше пошло дело. Верен расчертил залу на четыре части, каждую подписал именем и трижды переспросил, все ли согласны, потому что любил, когда очевидное проговаривают вслух.

– Кухонный ход и восточная стена. Серак. Если у кого-то в руках окажется вторая такая дрянь – увидишь ты, больше некому.

– Кухонный – это где ковры таскают?

– Это где таскают всё.

– Тогда хорошо. Буду при деле. Звать будет некому.

– Двери и лестница – Тай. Тебя видно отовсюду, а на дверях это как раз кстати.

– Я, между прочим, умею быть незаметной, – сообщила Тай.

Ниша помолчала.

– Ладно, – согласилась Тай. – Двери.

Верену досталась колоннада.

– А тебе? – спросила Тай.

– А я хожу.

– Это не сектор.

– Это лучший сектор. Меня в нём никто не ждёт.

– Допустим, я увидел, – сказал Верен. – Через всю залу я кричать не буду, я проверял: у меня голос не для этого.

– И не надо. Увидел – за ним не идёшь. Идёшь к ближайшему из наших и говоришь про погоду.

– Про погоду?

– Про погоду можно сказать кому угодно и при ком угодно. – Айра обвела их взглядом. – Кто услышал – передаёт дальше по кругу, тоже про погоду. Пока это доходит до меня, никто из вас не сдвинулся ни на шаг.

– А если я увижу, а рядом наших нет? – спросила Тай.

– Тогда встань в дверях и никого не выпускай. Это ты умеешь.

– Это я люблю, – поправила Тай.

– Записывать роли не будем? – спросил Верен, уже нащупывая перо.

– Не будем.

– Совсем?

– Совсем. – Она обвела взглядом лист. – Верен, убери руку. Верен!

Он убрал. Айра посмотрела на план ещё немного – колонны, двери, кухонный ход, дуга галереи, четыре имени по частям, – потом сложила лист вчетверо и сунула ему обратно за пазуху.

– Так. Спроси меня.

– Что спросить?

– Что угодно.

Верен моргнул, но включился быстро – он вообще включался быстро, если игра была про память.

– Кто на восточной стене?

– Серак. Пять шагов от кухонного хода, спиной к колонне, чтобы дверь была слева.

– Сколько дверей?

– Четыре. Ты одну подписал дважды.

– Не может…

– Может.

Верен вытащил лист, развернул, посмотрел и с достоинством сложил обратно.

– Действительно, – признал он. – Как это у вас так?

– У нас не выдают бумагу. Приходится обходиться головой.

Тай хмыкнула в кувшин.

Оставалось последнее, и Айра нарочно оставила его напоследок, потому что знала: как только скажет, обратно не заберёшь.

– Смотреть мало. Мы можем всем составом простоять весь бал и увидеть столько же, сколько видели вчера. Значит, надо, чтобы он дёрнулся сам.

– Каким образом? – спросил Серак, не поднимая головы от ярлычков.

– Дадим ему повод. Пустим слух, что Снежка не просто нашли – что его уже разбирают и что скоро будет известно, кто его подбросил.

Стало тихо. Серак наконец поднял голову.

– Это неправда.

– Лучше – это дезинформация.

– И кто это разнесёт? – спросил Верен. – Мы четверо не самые популярные личности в академии. Мы, честно сказать, и между собой-то…

– Юст.

Тай засмеялась первой, коротко и очень довольно.

– Он же не знает ничего.

– Он и не должен. Ему надо сказать одну фразу и попросить никому не говорить. Дальше он справится сам.

– То есть это наживка. – Верен стянул очки со лба.

– Наживка.

– Допустим, он услышал. – Серак затянул узел и не отпустил. – А дальше? Через залу он с криком не побежит.

– Не побежит. Пойдёт. – Айра положила ладонь на план. – Смотри: у тебя в кармане вещь, за которую вешают. И тебе говорят, что вторую такую уже разбирают и к концу недели назовут имя. Ты идёшь проверять. Или прятать. Или к тому, кто тебе её дал. Любое из трёх – это движение, а движение видно.

– В зале на триста человек?

– В зале на триста человек это единственное, что видно. Все на виду, все под музыку, всем положено улыбаться. Кто выйдет – заметят. Кто останется и будет смотреть на дверь – заметят тоже. Нам не надо его ловить. Нам надо знать, на кого смотреть дальше.

– А если он не шевельнётся?

– Тогда мы потеряли вечер. Вечер у нас пока есть.

Серак отложил ярлычок.

– Один изъян. Слух пойдёт от Юста. Юст ходит за тобой.

– Знаю.

– То есть если он и дёрнется, то в твою сторону.

– Это тоже ответ.

– Плохой.

– Быстрый.

Серак помолчал – столько, сколько нужно, чтобы пересчитать за ней. Пересчитал. Спорить не стал: у него выходило то же самое.

– А мне нравится, – объявил Верен. Подумал. – Нет, мне не нравится. Но мне нравится, что у нас есть план, который не заканчивается словами «а потом что-нибудь придумаем».

Кот, как законный и единственный лидер этой операции, пришёл под конец собрания – когда думать было уже не о чем, а распорядиться ещё можно.

Лист к тому времени снова лежал развёрнутым: Верен не утерпел и полез дорисовывать четвёртую дверь. Кот прошёлся по конторке, потоптался и лёг посередине, накрыв собою галерею, обе лестницы и добрую половину колоннады. Эту часть плана обсуждать больше не предполагалось.

– Верен. Северо-запад занят.

– Кем?

– ...Не спрашивай.

Верен посмотрел на конторку – для него пустую, – примерился и повёл перо.

Линия ушла вбок, обогнула что-то невидимое и вернулась на место.

– Рука дрогнула, – сказал Верен, разглядывая аккуратную дугу поперёк своей галереи.

– Бывает.

Айра почесала дрогнувшее место между ушами.

На этом собрание можно было считать закрытым. Начальство высказалось.

Юста она нашла там, где его находили всегда, – у доски объявлений в нижнем переходе.

Записывать Тени нельзя. Юст рассудил, что запрет – про занятия, а он ведёт не занятия, а наблюдения, и с этой мыслью спал спокойно. Тетрадь свою он не показывал никому и правильно делал: там стояли даты, часы и места, куда в академии не пускают. Айра однажды попросила пересказать – из чистой вежливости – и слушала дольше, чем собиралась. Половина его наблюдений была ни о чём. Вторая стоила дороже, чем он думал.

– Слушай. – Она встала рядом и стала разглядывать объявление про порядок съезда гостей. – Только это между нами.

Юст вскинулся так, что чуть не приложился затылком о доску. Кажется, ему такое сказали впервые. Вообще.

– Между нами, – подтвердил он серьёзно.

– Говорят, Никандр с ректором поняли, чем убивали учеников. И даже сумели заполучить одну из этих штук. Сейчас её разбирают – и скоро выйдут на убийцу.

Тишина.

Потом Юст очень медленно застегнул ворот – как закрывают крышку над чем-то, что может выпрыгнуть.

– Я так и знал, – выдохнул он.

Ну ещё бы ты не знал.

– И что же ты знал?

Юст выпрямился. По специальности его здесь не спрашивал ещё никто.

– Я всегда говорил, что дело нечисто, – начал он, понизив голос так, что стало слышно вдвое дальше. – Там же не одно, там всё вместе. Хранилище, которое стучит. Обходы, которые сдвинули. Взвар. Двери. И галерея.

– Что взвар?

– По четвергам гуще, чем по средам. – Юст поднял палец. – Просто так взвар гуще не становится. За этим кто-то стоит.

– А двери?

– Западный тупик, у чулана. Вчера кто-то открыл все пятнадцать подряд – и ушёл. Настежь. Просто так пятнадцать дверей не открывают. Это сигнал.

Лицо она удержала. Не сразу, но удержала.

– Про галерею давай.

– В галерее вчера мерили пол.

Айра переставила ногу.

– Кто мерил?

– С иллюзий кто-то. Двое. С верёвкой. – Юст пожал плечами. Для него это была мелочь, довесок к главному, а главное у него всегда было про заговор. – Я подумал, к балу морок вешать будут, они всегда мерят. А потом подумал: если к балу, зачем мерить в темноте? Свет-то не горел.

– И правда, зачем.

– Вот и я говорю. – Он приосанился, вытянул из-под ворота шнурок с узелками и отсчитал второй от конца. – Вот. Вчера. Узел вяжу в тот же день, пока помню. А узел – это ведь не запись. Это узел.

– Верю на слово.

Единственная в академии хроника, которую нельзя ни отобрать, ни прочесть. Читать её, впрочем, никто бы и не стал – кроме него самого. И время от времени кроме Айры.

– Ты никому.

– Могила.

– Юст.

– Могила, – повторил он с достоинством. – Я, между прочим, ни разу никого не выдал. Ни разу за всю жизнь. Я вообще не понимаю, откуда в академии берутся слухи.

Спорить Айра не стала.

– Ты только это… – Он замялся. – Если что-то узнаешь про эту штуку, скажешь? Мне не для того, чтобы разболтать. Мне для полноты.

– Скажу.

– Тогда я тоже. – Он заправил шнурок под ворот и пошёл прочь, чеканя шаг.

Айра посмотрела ему в спину. «В галерее вчера мерили пол» стоило дороже всего, что она добыла за сегодня, – и он отдал это даром, довеском, между стучащим хранилищем и загустевшим взваром.

К обеду про это будет знать половина курса. К ужину – вся академия. К ночи в истории заведутся подробности: что за штука, чья она и что сказал ректор, когда её увидел.

Самое удобное в этом слухе было то, что начальству его не перескажут: кто же начальству пересказывает начальственные тайны. А вот убийце – перескажут обязательно.

Прости, Юст. Ты у нас единственное, что работает без сбоев.

А про галерею она подумает после практикума.

Практикум иллюзий шёл в подвале Тени, в длинной комнате с низким потолком, где пол был холодный, как взгляд декана, а по стенам стояли пустые рамы: в них полагалось вешать морок и держать его столько, сколько получится.

В дальнем углу под потолком висел чужой – прошлогодний, ничей. Кто-то не убрал за собой, а он прижился и с тех пор изображал не пойми что: не то куст, не то сидящую собаку. Первый курс его подкармливал, подтягивая узлы, когда провисал, а Виерна которую зиму подряд делала вид, что не замечает в своём подвале лишней собаки в форме куста.

У всех была рама. У Айры – руки.

Осенью, на первом показе крови, она развела ладони и позвала, и нить не пришла. С тех пор они с нитью держались этого уговора и ни разу его не нарушили. Кеонис тогда не стал делать сочувственное лицо. Он просто перевёл её с крови на руки: раз канал спит, пусть учится хват, а проснётся канал – хват уже будет готов.

Наука была знакомая. Кошели её когда-то тоже учили резать сперва по воздуху – до мозолей. Живой кошель пошёл потом.

Третий месяц она работала пустыми ладонями.

Смешное было в другом. Чужая работа лежала перед ней вся, до последней петли: где узел затянут туго, где хитрый перехват, где сосед схалтурил и надеется, что не заметят. Шов она видела раньше, чем его успевали положить. А руки этого не умели – и оттого, что глаз убегал вперёд, хват срывался на середине.

– Опять, – не оборачиваясь, бросила Ним. – Пятый.

– Я считаю сама.

– Плохо считаешь.

Ним, проходя мимо, сунула ей в ладонь катышек воска.

– Пальцы скользят. Потом вернёшь.

Откуда в подвале Тени воск, Айра спрашивать не стала. У Ним – есть. Этим в академии объяснялось больше, чем уставом.

Кеонис подошёл, когда она сорвала в шестой раз и как раз прикидывала, нельзя ли уронить это дело так, чтобы выглядело нарочно.