Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 302 (всего у книги 361 страниц)

Она отпустила, отдышалась и взялась снова.

Второй раз было хуже. Оно не просто держалось – оно упёрлось, как пиявка на середине кормёжки: тяни, рви, отдирай – сама не отпустит, пока не отберёшь у неё то, что она уже считает своим. И тянуло в ответ, жадно. По верхней губе стало горячо и мокро. Айра утёрлась запястьем, не глядя, и продолжила тянуть.

Со стороны и глядеть-то было не на что: сидит человек, держит себя ладонью за ворот, пыхтит, бледнеет. Штаб и не смотрел со стороны – штаб стоял вокруг, близко, как стоят у полыньи, когда туда уже провалились.

– Стой. – Серак сказал это ровно, как отводят чужую руку от горна. – Ты тянешь не её. Ты тянешь себя.

– Знаю. – Голос вышел чужой, но слова были её. – Оно моё. Мне и платить.

Она давно знала про себя эту дурную черту: чужое брать легко, а своё отдавать – хоть режь. Вот и теперь не отдала – держала, пока пальцы не перестали слушаться.

Холод к тому времени поднялся выше запястий: ленивый, спокойный, будто ему некуда торопиться. Не больно. Просто её потихоньку выключали, как задувают лампу в чужой комнате, уходя.

Айра отпустила. Отдышалась. Посмотрела на свои руки – белые, чужие, с синевой под ногтями.

Холодно.

Она подняла голову.

– Я мёрзну, – сказала она вслух, медленно, будто пробуя мысль на вес. – Я тяну – и мёрзну. Не потею, не задыхаюсь: мёрзну. Значит, оно берёт у меня тепло. Всё это время брало, потихоньку, и сейчас берёт – чем сильнее я тяну, тем жаднее.

– Допустим, – осторожно сказал Верен.

– А теперь смотри, что у нас есть. – Она повернула голову к плечу, за которым стояла Тай. – У нас есть демонидка.

Тай уже улыбалась – той самой улыбкой, от которой в Клинке отходили на шаг.

– Ты хочешь его накормить, – сказала она.

– Я хочу его закормить. Досыта. И сверх того. – Айра снова накрыла пятно ладонью. – Тай. Дай ему столько, сколько оно не сможет проглотить.

– Наконец-то по делу.

Тай накрыла её ладонь своей, и сквозь обе ладони под кожу пошло сухое печное тепло – щедро, без счёта, как отдают своё тем, за кого не торгуются. Потом ещё. Потом столько, что у Айры зашумело в голове и захотелось отдёрнуть руку.

Хватка ослабла. Пиявка, знавшая всё это время один-единственный тощий источник, вдруг получила его в избытке, даром, без торга – и, кажется, растерялась.

И проступила.

Посреди серого пятна набухло тёмное зёрнышко – как дробина, всплывающая в молоке. Тай отняла руку. Айра сдавила кожу с двух сторон большими пальцами – коротко, зло, как выдавливают глубокую занозу, – и пиявка наконец разжалась: вещь вышла наружу с крошечной каплей крови, оставив на пальцах ощущение мокрой косточки.

Серак подставил жестянку. Зерно легло в песок с несерьёзным, глупым звуком – тук.

Само оно было тусклое, свинцовое, размером с ноготь. Не пуговица и не грузило – вещь, сделанная нарочно и давно. И тёплая: это чувствовалось даже над жестянкой – тепло, которому неоткуда было взяться.

Айра осела на скамью. Кровь из носа шла деловито, не спеша, и капала на оттянутый ворот – а под ключицей, на месте выселенной жилицы, осталась крошечная красная точка, как от укуса. Серое вокруг неё уходило прямо на глазах: так сходил бы синяк, если прокрутить над ним неделю за десять вдохов.

И там больше ничего не тянуло. Впервые за четыре дня – как перестаёт ныть зуб: не «стало легче», а вернули мир, который был всегда, просто Айра успела его забыть.

Ну и кто из нас тут теперь главный? Получил? – подумала Айра, злобно глядя на жестянку.

Все четверо смотрели в жестянку.

– Я обязан сказать вслух то, чего никто не сказал, – произнёс Верен, не отрывая глаз от песка. – Такие вещи не теряют и не роняют. Их кладут – заранее, тому, за кем придут. Готов спорить на весь каталог: на Дайне была такая же, и её потом забрали. Теперь считайте сами.

– Уже посчитала, – спокойно отозвалась Айра. – Вчера, у тела. Я была следующая. Была. – Она кивнула на жестянку. – Теперь у него недостача.

– И второе скажу, раз уж начал. – Верен ткнул пером в воздух, как ставят точку. – Посчитаем Дайна. Раньше дня приезда ему подложить не могли – он был не здесь, он был дома, как все мы. Приехал он вместе со всеми, а нашли его на вторую ночь. Значит, он проходил с ней сутки. Ну, полтора. – Верен посмотрел на неё поверх очков. – А карточка обещает «непрерывно, без меры и насыщения». Вы носите свою четвёртые сутки, стоите на ногах, и у вас даже цвет лица есть. Значит, врёт либо карточка, либо вещь, либо мы чего-то не видим. Я не знаю, почему вы живы, адептка Сол. Не знаю – а я очень не люблю, когда я не знаю.

Тай молча пересела ближе к Айре. Скамья под ней скрипнула, как под двумя.

– Погоди с этим. – Айра подняла палец. – Ты сейчас сказал вещь получше. Если раньше приезда ему подложить не могли – значит, подложили в заезд. В воротах, во дворе, у подвод: сотня человек, все толкаются, все с узлами, каждый второй кого-то обнимает. Ровно так же, как мне на приёме. – Она усмехнулась одним углом рта. – Ему, выходит, не повезло приехать вовремя.

– Записываю, – сказал Верен и записал.

– А почему я живая – не знаю. Может, оно было сытое, может, я жёсткая. Выясните с Сераком – вы вдвоём любую загадку расколете.

– И третье. – Верен всё-таки не удержался. – Я поднял старую опись изъятия – ту, из которой карточка. Номеров в ней девять. Значит, их сделали девять, и одна теперь у нас. Оснований считать, что у него нет второй, – никаких. Больше пугать никого не буду. На сегодня я закончил.

– Её записал, а своё – нет? – хмыкнула Тай.

– Своё я помню. – Верен промокнул перо. – А чужое записываю. Память врёт всем, бумага – реже.

Айра смотрела на зерно в песке. Четыре дня эта дрянь жила у неё под кожей, ела её сон, её ужин и, может быть, её везение, – а теперь лежала перед ними, маленькая и тусклая, и весила меньше пуговицы.

– Звать будем Снежок, – объявила она.

Верен поднял голову так резко, что очки съехали.

– Что?

– Снежок. – Она пожала плечами. – Оно меня морозило, пока я его тянула. Словно снежинка за шиворотом, которая никак таять не хотела. А теплом мы её выкурили. Для сугроба мелковата, а снежок – в самый раз.

– Это орудие убийства, – сказал Верен с расстановкой, как объясняют очевидное. – Ему нельзя давать имя. Имя даёт... отношения.

– Можем назвать «Невероятный убийца магов». «Пожиратель крови». «Голодная смерть»...

– Снежок звучит отлично! – тут же запротестовал Верен.

– Ну вот и отлично, – сказала Айра и, наклонившись к песку, добавила ему лично: – Слышишь? Теперь ты Снежок. Радуйся. Мог бы стать Невероятным убийцей магов, но Верен не разрешил.

– Снежок так Снежок, – рассудила Тай. – Растает – плакать не буду.

– В опись внесу как есть. – Серак забрал жестянку. – «Снежок, один. Хранение: песок, железо. Руками не брать».

Верен смотрел на них троих, как смотрят на людей, с которыми предстоит долго жить.

– Учётное имя, – сдался он наконец и записал. – Но в моих выписках оно будет значиться «объект Снж.».

– Конечно, – согласилась Айра. – А звать все будут Снежком.

Расходиться никто не спешил.

– Раз уж все здесь, – Серак придвинул жестянку обратно на середину стола, – давайте попробуем выяснить, что из себя представляет наш Снежок. Опытным путём.

Начал он с простого – с огня. Вынул зерно щипцами, длинными и кузнечными, за которыми сходил отдельно, и поднёс к свече.

Пламя сникло.

Не погасло от движения воздуха, не дрогнуло – сникло, как сникает человек, у которого забирают из рук тяжёлое и ничего не дают взамен. Огонёк сжался до синей бусины, посидел так – и умер. Фитиль остался стоять чёрный, прямой, и от него не шло дыма.

Серак потрогал воск у фитиля и молча показал пальцем: холодный.

– Свежо, – сказала Тай с уважением.

– И вот вам подтверждение. – Айра смотрела на мёртвую свечу с мрачным удовлетворением человека, которому только что вернули долг. – Тепло оно ест. Не поперхнулось даже.

– Одно с другим не сходится, – возразил Верен, и по лицу было видно, до чего ему это неприятно. – Ест тепло – а от тепла же и отпустило. Полчаса назад. При четырёх свидетелях.

Стало тихо. Серак посмотрел на свечу, потом на щипцы в своей руке – взглядом человека, у которого механизм повёл себя двумя разными способами.

– Смотря сколько дать, – проговорил он медленно. – Свечка – это обед. А то, что было полчаса назад...

– А тем оно подавилось, – закончила Айра. – Как любой, кому влили в глотку ведро разом. Я это чувствовала, когда держала: оно не наелось. Оно захлебнулось.

– Так я дыхну! – просияла Тай. – Со всей души! Ну-ка разойдитесь...

– Нет, – сказали Серак с Вереном хором, не сговариваясь.

– Единственная улика, – прибавил Верен. – Единственная. Улика.

– И один случай – ещё не правило, – поддержал Серак. – Может, мы его до того раскормим, что он всех нас тут поубивает.

Утренний пункт первый – «бросить в какую-нибудь печь, может, тем дело и кончится» – дожил своё, и Айра проводила его без почестей.

– В печь, выходит, тоже нельзя. Печь – это малый жар, долгий. Это ему не пытка, это ему заслуженный отдых. А устраивать ему большой... – она покосилась на Тай, у которой уже было лицо человека, готового устроить, – жалко улику.

– Похоже на то. – Серак вернул зерно на место, закопал в песок по самое дно и опустил крышку с бережностью, с какой опускают засов на клетке. Потом зажёг вторую свечу и поставил её вплотную к жести.

Пламя стояло ровно.

– Песок морит, железо глушит. – Он вывел это мелом прямо на крышке. – Значит, в описи я не соврал. – И поднял глаза на Айру: – Ну?

Он один догадался спросить. Айра прислушалась – не ушами, а тем местом под ключицей, где ещё вечером сидел нахлебник.

– Ничего, – сказала она. – Как отрезало.

– Хорошо. – Серак кивнул своим мыслям. – Хуже было бы, если бы тянуло на расстоянии. Чем его убить – не знаю. Можно попробовать разбить, но пока я бы не рисковал.

Он дописал на крышке ещё две строки – «Малым огнём кормится. Большим давится?» – и знак вопроса вывел с явной неохотой: открытых вопросов Серак, видимо, не терпел.

Верен писал своё, на бумаге, и на середине застрял.

– Как записать про свечу? «Погасла» – неверно. Её никто не тушил, и сквозняка не было.

– «Сникла и умерла», – предложила Айра.

– «Сникла» – не термин.

– Зато правда. – Она подумала. – Ладно. Пиши: «Свеча номер один скончалась при исполнении».

Верен открыл рот, чтобы возразить. Посмотрел на мёртвый фитиль. И записал именно так – а потом, подумав, приписал сбоку: «свидетелей четверо».

Серак убрал жестянку за пазуху, поближе к собственному сердцу, – как убирают не ценность, а опасность, за которой нужен глаз.

Разошлись за полночь, с планом на оставшиеся до бала дни: Серак пытает Снежка дальше – тихо и без огня, Верен ищет по описям остальные восемь, не поднимая ярусов, а на балу все четверо смотрят не на танцы. Убийца потерял один инструмент и не знал об этом. Это было немного. После вчерашнего это было очень много.

Внизу, у лестниц, ещё разговаривали: кто-то требовал верёвку потолще, кто-то отвечал, что верёвка не поможет, тут нужен человек с головой, а третий голос устало спрашивал, есть ли среди присутствующих хоть один такой.

Ставлю на кровать, – решила Айра и пошла спать.

В комнате было тихо и пусто. Айра, прежде чем лечь, по привычке, старой, как её руки, подняла камень у подоконника.

Под камнем лежал жетон.

Костяной, гостевой, с гербом Совета и прорезью для шнура, – такие выдают приглашённым на большие приёмы, и делать ему было нечего ни под её камнем, ни в её жизни. Первокурсницам жетонов не полагается. Первокурсниц считают по спискам.

А поверх жетона, щепотью, лежала зола. Серая, лёгкая – та самая, которую в этих стенах видела она одна.

Айра стояла над камнем долго. Потом взяла жетон – кость была холодная и гладкая, – сдула золу и посмотрела на герб.

Без единого слова. На этот раз не было даже бумаги – только вещь, которую нельзя подделать, и подпись, которую не прочтёт никто, кроме неё.

Она повертела жетон в пальцах, и сложилось само – как ложится отмычка в знакомый замок. Адептам жетоны ни к чему – своих здешние чары знают и пропускают. Жетон нужен чужому: он говорит чарам «этот – гость», он открывает то, что для адептов закрыто, – гостевые ярусы, верхнюю галерею, всё, что за бархатным шнуром.

Он будет на балу. Там, наверху, среди гостей, которых чары пропускают не в лицо, а по кости с гербом.

И он зовёт её туда – позаботившись, между прочим, чтобы по дороге её не ударило молнией и не превратило в один сплошной тефтель.

Какой предупредительный призрак.

Жетон лёг во внутренний карман – туда, где три года жило всё самое ценное и всё самое опасное, потому что у этих двух вечно оказывался один адрес.

Три дня, – подумала она, взвешивая напоследок кость на ладони. – Осталось выяснить, что надевают на встречу с призраком.

Глава 17. Не расписался

Глава 17. Не расписался

Проснулась она от того, что ей было тепло.

Не жарко – жарко бывало от Тай, это отдельное бедствие с корицей и локтями. Просто тепло, как обычному человеку под обычным одеялом, и это оказалось до того непривычно, что Айра полежала, разбираясь, не заболела ли она чем-нибудь новым.

Спала она часа три. Под левой ключицей саднило, будто туда сунули иголку и забыли вынуть, – но серого пятна не было. Осталась красная точка, вокруг неё немножко желтизны, и всё.

Ну хоть кто-то из нас перестал ужинать мной.

В столовой выяснилось второе. Она взяла миску пшёнки с тыквой, съела половину и обнаружила, что дальше не лезет.

Тай застыла с ложкой на полпути.

– Ты не доела.

– Не доела.

– Ты. Не. Доела. – Тай отложила ложку. Взгляд у неё сделался такой, что Айра для верности проверила, дышит ли. – Пять дней ты ела за нас двоих и приглядывалась к соседнему столу. Вчера ты взяла добавки раньше, чем села.

– И что?

– И то, что теперь ты не доела, – мрачно подытожила Тай. – Или ты выздоровела, или ты умираешь. Пока не пойму которое – доедаю за тобой.

Она подтянула миску к себе. Айра не спорила: ссориться с Тай из-за еды – всё равно что ссориться с погодой, только погода хотя бы не обижается.

За окнами столовой сыпал мелкий колючий снег, во дворе кто-то тащил по ступеням еловые лапы, ронял, возвращался и подбирал. До бала оставалось два дня, и академия наполнялась тем особым гулом, какой стоит в местах, где скоро будут врать нарядно и всем сразу.

Подвал Тени встретил их, как всегда, сквозняком из-под двери без ручки и запахом старого дерева – стол здесь пах сильнее, чем люди.

Их было пятеро.

К этому уже привыкли настолько, чтобы не считать вслух.

Декан вошла – вернее, они вошли к ней, как повелось: только что за столом никого, и вот она сидит, и по лицу не сказать, давно ли. Посреди стола стояли песочные часы. Маленькие, в деревянной оправе, на одну минуту.

Единственная вещь на всём этом голом дереве: за полсеместра тут ни разу ничего не лежало, даже пыли. Айра посмотрела на часы с уважением.

– Наук у Тени шесть, – сказала Виерна. – Первую вы сдали осенью. Со второй мучаетесь до сих пор. Сегодня – шестая.

Она положила ладонь на часы и не перевернула.

– Разговор. Разговорить – и не дать разговорить себя.

Юст выпрямился так резко, что стукнулся коленом о стол.

– Это допрос?

– Это разговор. Допрос – это когда обе стороны знают, что происходит. Разговор гораздо хуже.

Она подождала, пока это осядет. Оседало по-разному: Тевр аккуратно сложил руки, Ним чуть подалась вперёд, Кейра не шевельнулась вовсе.

– Правило одно, и оно вам не понравится. У каждого из вас есть то, чего вы мне не скажете. Возьмите настоящее. Выдуманное держится легко, а лёгкое ничему не учит.

Айра сидела прямо и скучно, как умела, и внутри у неё сделалось очень тихо и очень занято. У неё было своё настоящее – размером с виселицу: чужой Знак, который висел под сорочкой в двух пальцах от свежей красной точки. Плюс костяной жетон во внутреннем кармане. Плюс жестянка с песком в мастерской Серака.

Богатый выбор. Как у нищего на ярмарке: смотреть можно на всё, трогать нельзя ничего.

– Пары, – распорядилась декан. – Юст и Ним. Тевр и Кейра. Сол – со мной.

Вот так.

– Минута на попытку, – Виерна перевернула часы, и песок пошёл. – Начинайте.

Юст продержался двадцать секунд.

Айра считала честно – краем глаза, пока сидела напротив декана и ждала своей минуты.

– Что ты делал вчера вечером? – спросила Ним.

– Ничего.

– Где именно ты ничего не делал?

– В нижнем зале. – Юст, кажется, только тут себя услышал.

– Зачем?

– Там книга учёта. Не та, которая для служителей, а которая для смотрителей, их две, и путать нельзя, потому что если расписаться не в той – выходит совсем другая история, и вообще если бы ты знала, сколько там…

– Стоп, – оборвала Ним. – Ты сдал.

– Я не сдал! Я объяснил!

– Ты ответил на пять вопросов. Я задала три.

– И что?

– Про два тебя никто не спрашивал. – Ним смотрела на него без всякого торжества, деловито. – Про книгу учёта не спрашивали. Про то, какая книга, – тем более.

Юст открыл рот, закрыл и уставился на собственные руки – будто это они его и сдали.

Вторая пара шла тише. Кейра спрашивала тихо, без нажима, а Тевр отвечал коротко и вежливо, и минута кончилась, а из него так ничего и не вышло.

– Как? – не выдержал Юст.

Тевр смутился.

– Я не вру. Я просто не отвечаю.

В подвале стало очень тихо. Юст смотрел на него так, будто ему при всех показали фокус, а объяснить забыли.

– Приемлемо, – сказала декан.

Айра отметила это слово и отложила, куда следует. У Виерны была своя лестница: похвально, прилично, приемлемо, – и «приемлемо» с неё она уже получала. Один раз. С двойным дном, которое до сих пор не улеглось.

Часы перевернулись.

– Адептка Сол.

– Вы плохо спите, – сказала декан.

Не вопрос. Айра, приготовившаяся к вопросу, осталась с готовым ответом на руках и первый такт потратила впустую. Отличное начало.

– Сплю как все.

– Вторую неделю вы приходите с лицом человека, который считает не овец. – Виерна не двигалась. Руки на столе, взгляд куда-то поверх плеча Айры, будто там висела бумага, которой не было. – Не спрашиваю, что вы делаете ночами. Спрашиваю: вам это дорого стоит?

– Я справляюсь.

– Это не ответ. Это оценка.

– Это всё, что есть. – Вышло суше, чем она рассчитывала.

Песок сыпался. Айра держала лицо скучным, спину – прямой, и мысленно пересчитывала выходы из подвала Тени, которых было два и оба за спиной декана.

– Хорошо, – Виерна чуть склонила голову. – Тогда легче. У кого вы берёте еду?

Айра моргнула.

Один раз, коротко, и этого хватило. Не потому, что вопрос был страшный. Потому, что он был точный – и не про то, про что она держала оборону. Всю минуту она стерегла ночь, замок, жетон и жестянку, а декан вошла с другой стороны, через дверь, которую Айра даже не подумала запереть, потому что за той дверью лежали три яйца, хлеб и соль в тряпице.

– У доброго человека.

– Имя доброго человека?

– Не моё, чтобы его называть.

Песок кончился.

Виерна не стала переворачивать часы. Она смотрела на неё ещё секунду, и в этой секунде не было ни довольства, ни осуждения – так смотрят на работу, которую ещё будут переделывать.

– Отметьте себе, адептка. Вы не сказали ни слова лжи и всё равно отдали мне три вещи: что человек есть, что он живой и что он вам дорог. – Она подняла палец. – Молчание – тоже ответ. Только выбирает в нём не тот, кто молчит.

Ой.

– И запомните все, – Виерна обвела их взглядом. – Человек редко выдаёт себя тем, что делает. Человек выдаёт себя тем, чего он не сделал. Смотрите в пустое место. Оно честнее.

Кейра шевельнулась – впервые за весь урок.

– А если человек ничего не сделал, потому что его там не было?

Вышло тихо и без вызова, и всем сразу стало ясно, о ком речь, потому что в этих стенах теперь всё было о нём.

Виерна не отвела глаз.

– Тогда, адептка Ир, вы ищете того, кто был.

Из подвала выходили молча.

Юст в дверях всё-таки не выдержал:

– Два лишних вопроса, – объявил он в пространство. – Которых мне никто не задавал. Я, между прочим, человек молчаливый.

– Ты длинный, – возразила Ним.

– Это разные вещи!

– Пока не проверяла.

– И вообще, – не унимался Юст, – почему ты всё время считаешь?

Ним приостановилась.

– Потому что, если не считать, тебе потом объяснят, что тебе показалось.

И пошла дальше, не оборачиваясь.

На повороте пришлось обойти опечатанную дверь восьмого хранилища. Печать была свежая, шнур новый, сургуч ещё не потемнел – а изнутри в дверь размеренно и деловито стучали.

– Не подходить, – сказал служитель, сидевший напротив на табурете с таким видом, будто это назначение. – Оно так третий день. Само перестанет.

– А если не перестанет?

– Тогда, – служитель подумал, – придёт понедельник, и разбираться будет уже мастер Брек.

В галерее над двором развешивали гирлянды к балу, и артель огоньков висела вдоль карниза неровной ниткой – на два яруса выше, чем заказывали.

А у поворота на нижний ярус её ждал Кот.

Он тёрся о косяк узкой двери без таблички – боком, лбом, всей длиной, – и оборачивался через плечо с выражением существа, у которого дело не терпит.

Нет.

Кот потёрся ещё раз. Настойчиво.

– Я занята, – сообщила Айра двери, потому что вслух обращаться к тому, кого нет, было бы уже совсем.

Кот сел и стал ждать. Ждал он так, как умеют только очень толстые и очень терпеливые существа: всем весом.

Айра закатила глаза и открыла дверь.

За дверью была дверь.

Такая же узкая, такая же без таблички. Она стояла в двух ладонях за первой – как второе дно в сундуке, только дном тут был весь дверной проём. Кот немедленно принялся тереться о вторую.

– Ты издеваешься.

Кот не издевался. Коту надо было войти, и надо было срочно, и это читалось в каждом движении его драного уха.

Она шагнула через порог и открыла вторую. За ней стояла третья.

К пятой Айра работала молча и деловито: думать в таком деле только мешает. К седьмой перестала считать. Где-то на девятой мимо прошла пара старших с Клинка – прошла, притормозила, посмотрела на первокурсницу Тени, которая в пустом коридоре сосредоточенно открывала одну дверь за другой, и ускорила шаг, не сказав ни слова.

Правильно. Не подходите. Я тут открываю... что это за дверь такая?!

Двенадцатая скрипнула. Тринадцатая была тёплая. Четырнадцатую заело, и Айра открыла её плечом, потому что отступать было уже поздно: она вложила в это предприятие полжизни и всё своё достоинство.

За пятнадцатой оказался чулан.

Пустой. Метла, ведро, полка, на полке – забытая рукавица. Ни мышей, ни запаха, ни малейшего повода.

Кот заглянул внутрь, посмотрел налево, посмотрел направо, постоял.

Потом развернулся и с достоинством пошёл обратно по коридору – походкой существа, которому совершенно не сдались ни все эти двери, ни то, что скрывалось за ними.

Айра оглянулась. Позади, одна за другой, стояли распахнутыми все пятнадцать – насквозь, до самого коридора. Улица из дверей, и вела она в чулан.

Ну конечно. Тебе и не надо было.

Закрывать она их не стала. Пусть академия сама разбирается со своим имуществом. У Айры, в конце концов, тоже было дело – и, в отличие от некоторых, настоящее.

Она пошла дальше, вертя в голове одно.

Вчера ночью Верен дал ей половину: раньше дня приезда подложить Дайну эту дрянь не мог никто – его самого здесь ещё не было. Вторую половину она сложила сама – значит, подложили в заезд. Двор в тот день был полон: подводы, короба, семьдесят с лишним человек, снег, крик, чужие руки везде.

А в ночь, когда Дайн умер, двор был пуст. И где-то здесь есть место, где в ту ночь не было никого.

Или – что куда интереснее – место, где кто-то был и не оставил после себя ни строчки.

Убивали мороком. А всё, что в этой академии делается мороком, – занятия, реквизит, кристаллы, – живёт в нижнем зале и проходит через его кладовую.

И свернула в правый коридор – туда, где при этой самой кладовой сидел человек, про которого никто в академии не знал решительно ничего.

Кладовая при иллюзорной была длинная, низкая и заставленная так плотно, что между стеллажами оставался проход в одно плечо. Пахло тёплой пылью и горелым. Источник нашёлся сразу, у двери: жестяной лоток, а в нём горсть кристаллов, оплывших с одного боку и потемневших, как леденцы, которые передержали на огне. Кристаллы эти Айра знала по практикумам: в них запирают готовый морок, чтобы стоял сам, без рук, – пока камень цел, картинка держится. Эти своё отстояли. Их не выбросили – сложили: так складывают то, что жалко выбрасывать и некуда деть.

Лаборант Унн стоял спиной к двери и разбирал короб.

Он был невысокий, лет сорока, с очень аккуратно подстриженным затылком, и на стук не обернулся. Просто плечи у него стали чуть уже – так сжимаются, когда надеются, что пройдёт мимо.

– Занятие в третьем часу, – сообщил он стеллажу. – Раньше не выдаю.

– Я не за реквизитом.

Плечи остались где были.

Айра постояла в дверях, прикидывая. По уму – сесть напротив, поймать взгляд, спросить прямо: где вы были в ночь второго. Так работает стража, так работал бы куратор, и человек бы окаменел на первом же слове.

Смотрите в пустое место.

Она прошла мимо него, села на низкий ящик у дальнего стеллажа – спиной, между двумя рядами полок, так, что из-за короба её видно не было, – и взяла из открытого ящика горсть кристаллов.

– Куда они у вас?

Пауза.

– По гнёздам, – отозвался он не сразу. – Мутные направо. Которые с трещиной – в мешок, они больше не держат.

– А эти?

– Эти голубые. Голубые вниз, они тяжелее.

Она стала раскладывать. Кристаллы стукали в гнёзда – сухо, коротко, приятно. Ни он её не видел, ни она его, и в кладовой ничего не происходило, кроме этого стука.

Работало.

Она вела его осторожно, как ведут к прилавку нерешительного покупателя: про короб, про то, много ли возни к балу, про пережжённые кристаллы. Он отвечал коротко и без охоты, но отвечал, и Айра мысленно себя похвалила: полчаса – и нелюдимый лаборант, который ни с кем тут не разговаривает, разговаривает с ней.

– И давно вы так? – спросила она.

– По гнёздам, – сказал Унн. – Мутные направо.

Айра остановила руку над гнездом.

Слово в слово. Та же тяжесть на «мутные», та же пауза перед «направо» – точно кто-то во второй раз опустил в шарманку тот же медяк.

Ну, мало ли. Человек живёт один среди полок: заучил своё и говорит.

Она попробовала ещё:

– Мне нужно знать, чьи руки трогают вещи адептов. На практикумах. Не для жалобы.

– Занятие в третьем часу, – сообщил лаборант Унн. – Раньше не выдаю.

Айра медленно положила кристалл в гнездо.

Потом встала и вышла из-за стеллажа – впервые посмотрев туда, куда всё это время говорила.

Лаборант Унн разбирал короб. Руки его брали из короба одно и то же, клали на то же место и брали снова, и делали это с тем прилежанием, с каким не работает ни один живой человек на свете.

Он ни разу не переменил ноги.

– Ах ты ж, – сказала Айра с искренним восхищением.

Дар она звать не стала – незачем: с двух шагов и без всякой темноты видно было, что кромка воротника у него не шевелится от дыхания. Смотреть надо было раньше. Смотреть надо было сразу – а она полчаса виртуозно обхаживала чужую травму, которой у него отродясь не водилось, и гордилась собой, между прочим.

Из-за угла стеллажа вышел человек с мотком бечёвки на локте.

Невысокий, лет сорока, с очень аккуратно подстриженным затылком.

– А вы кто? – спросил он.

Прекрасно. Просто прекрасно.

– Адептка Сол. Первый курс, Тень.

– А. – Он поставил моток на полку и посмотрел на своего двойника без всякого смущения, как смотрят на подпёртую метлой дверь. – Ну да. Он у меня для проверок. Стоит, отвечает пять фраз, руками шевелит. Их разве отличишь, если не приглядываться.

– Не отличишь, – согласилась Айра. – На чём он у вас?

– На кристалле, на чём же ещё. – Унн похлопал двойника по груди. Звука не вышло. – Заряжаю с утра – стоит смену. Морок такой и зовётся: «стоялый человек». Ставят, когда самому стоять надоело.

– Я его ставлю, когда ухожу, – объяснил Унн, – потому что тут вечно кто-нибудь заглядывает: работает ли лаборант. Лаборант работает. Лаборант всегда работает. Просто иногда он при этом в прачечной, у него там свояченица.

Он сказал это без тени вины, буднично, как называют цену.

– Полчаса, – сказала Айра.

– Что?

– Ничего. Я с ним разговаривала полчаса.

– О! – Унн просиял. – И как он?

– Немногословен.

– Я больше и не закладывал, – отозвался Унн, польщённый до самых ушей. – А вы садитесь, садитесь. Мне тут не с кем словом перекинуться, кроме него, а он, честно сказать, собеседник так себе.

Настоящий Унн, в отличие от своего морока, оказался разговорчив до полной невозможности. Ему не нужны были ни отведённые глаза, ни кристаллы, ни разговор спиной. Ему надо было, чтобы кто-нибудь стоял рядом и не уходил, – и за это он готов был рассказать всё, что знал, включая то, чего у него не спрашивали.

Айра задала свой вопрос второй раз за этот час. Тем же голосом, теми же словами – и с тем же выражением лица, только теперь оно у неё было усталое.

– Мне нужно знать, чьи руки трогают вещи адептов. На практикумах.

– Восемь, – сказал Унн. – Вещи на морок адепты приносят сами и сдают мне. Я принимаю, кладу на приёмный стол, помечаю мелом чьё. Со стола берёт ассистент – раскладывает к занятию. После занятия собирают дежурные, дежурных двое, они разные каждую неделю. Приносят обратно мне. Что осталось невостребованным – уносит уборка, у них своя корзина. Прачечная берёт что стирают. И смотритель, он открывает и закрывает, у него ключ.

– Это семь.

– Восьмая – лекарская, – сказал Унн неохотно. – Если кого с занятия унесли, то вещи с него снимают там и складывают под опись, до выздоровления. У нынешней кастелянши, слыхал, ни одна нитка мимо строки не пройдёт.

– С занятия часто уносят?

– С иллюзорной – не очень. С плаца – постоянно, но плац не мой. – Он подумал. – А если вещь железная или с чарами, чинить её сюда не несут. Железное – на Тень, в мастерскую, там умелец вечно в чём-нибудь копается. А что с чарами – то в архив, у них и руки, и книжки.

Восемь. Девять, если считать Кота, – этот заходил в кладовую как к себе, и меловых пометок ему не требовалось.

И десятая рука, если совсем по совести, сидела сейчас в мастерской на Тени и стерегла чужую жестянку с песком.

Она искала одного человека, который сумел дотянуться до вещей Дайна, Кельва и её собственных, – и вот пожалуйста: до этих вещей за одну неделю дотягивалась половина академии, каждый по делу, каждый с чистой совестью и меловой пометкой.

Отличная новость, Айра. Круг подозреваемых расширился до размеров академии. К вечеру, глядишь, дорастёт и до Совета.

– А зачем вам? – спросил Унн с живейшим интересом.

– Затем, что у нас в академии умерли двое. И я не хочу быть третьей.

Она сказала это буднично, как раскладывала кристаллы, – и приготовилась к тому, что человек закроется.