Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 300 (всего у книги 361 страниц)

– Разумно.

– Я вообще разумный. – Он сложил бумаги обратно, подбивая углы ладонью. – Просто это не всегда заметно.

Айра поднялась и постояла, глядя вниз, в тёмный колодец между стеллажами, где горела одна лампа и лежало десять лет чужой бумаги.

Архив ответил на вопрос, которого ему не задавали.

Ты чего добиваешься, старый? Чтобы нашли – или чтобы нашли именно нас?

– Верен. Карточку и папку – обратно. Сегодня же.

– Обратно? – Он даже приподнялся. – Это же...

– Это же лежало десять лет и никому не мешало. – Айра говорила спокойно, тем голосом, которым на улице разгоняют панику. – А сегодня вылезло само, среди ночи, прямо к нам. Если завтра утром кто-то придёт смотреть, что поднималось из закрытого фонда, – пусть увидит, что всё на месте.

Верен подумал.

– Я перепишу. – Он уже прикидывал в уме. – Всё, до последней запятой. У меня почерк мелкий.

– И спрячь не в архиве.

– Я и не собирался в архиве, – обиделся Верен. – Я не совсем идиот. Я собирался за подкладку.

Виерна стояла у нижних дверей.

Просто стояла – в темноте, без лампы, сложив руки, – и стояла так, сразу видно, не пять минут и не случайно. Нить на створках за её спиной Айра различила и в потёмках: светлая косая черта, оба узла по концам – шов затянут, след-в-след, как она его и оставила.

Выдал не шов.

Айра остановилась в трёх шагах. Бежать было некуда, врать – не о чем: ночь, запертый архив, адептка первого курса с внутренней стороны двери.

Ну здравствуйте, госпожа декан. Долго ждали?

– Адептка Сол.

– Госпожа декан.

Виерна молчала – долго, с тем расчётом, при котором человек начинает заполнять тишину сам. Айра тишину не заполнила. Этому её учили дольше, чем академия.

– Дверь заперта, – произнесла наконец Виерна. – Шов цел. Я его смотрела.

– Я вижу.

– Что вы видите, адептка?

– Что шов цел.

Виерна приняла это молча, и молчание вышло длинное – из тех, в которые у неё умещается целый разбор.

– Один вопрос. – Виерна шагнула ближе, и Айра разобрала её лицо даже в потёмках: спокойное, усталое лицо человека, который не спит третью ночь и не считает это поводом. – Кому вы служите?

Айра подумала о девятнадцати строках под кошачьей тушей, о карточке с пометой «изъят из оборота», о четырёх буквах, которые не влезли под кляксу, и о мальчике, за которым приехали ночью, без огней.

Я просто хочу нормально есть, спать в тепле и чтобы за мной не бегала стража! Себе я служу! Себе!

– Академии, – сказала она, ни секунды не сомневаясь.

Виерна смотрела на неё ещё немного.

– Идите спать. – Виерна повернулась к дверям. Стежка сошла под её пальцами в две петли – так распускают своё вязанье, – и замок открылся её ключом без звука. – Практикум в девять. Мастер Брек не любит, когда на плац приходят с лицом, как у вас.

Айра прошла мимо и уже у поворота услышала за спиной – без всякого выражения, в пустой коридор:

– И передайте адепту Верену, что лампу на третьем ярусе гасят в полночь. Он знает, но напомнить будет не лишним.

В крыле было темно и тихо, и своя дверь показалась ей самой хорошей вещью на свете.

Айра отперла, вошла, повесила шубу и только тогда посмотрела на подоконник. Сначала дело, потом всё остальное – этому её тоже учила улица.

Камень стоял на своём месте. Она и не ждала другого – этот камень никогда не выдавал гостя заранее.

Под ним, поверх её тряпицы, лежала сложенная вчетверо четвертушка. Чужая рука, убористая, буква к букве.

Может, мне уже завести отдельный ящик для корреспонденции?

Она развернула её у окна, при снежном свете.

«Второе – сегодня ночью.»

Ни имени. Ни места. Ни часа.

Айра стояла над тремя словами, и в комнате сделалось до того тихо, что стало слышно двор: под чьими-то сапогами хрустнул наст и стих.

Она подняла глаза к окну.

За стеклом стояла ночь – глухая, зимняя, давно за полночь.

Сегодня. Оно уже сегодня. Оно уже часа три как сегодня.

Глава 14. Слишком поздно

Глава 14. Слишком поздно

Сборы взяли меньше минуты: сапоги, шуба, лезвие за голенище, отмычки во внутренний карман. Плана не было – руки собирались сами, как умели.

Считать было почти нечего. Три слова – без имени, без места, без часа. Тот, кто писал, знал больше и не написал – то ли не успел, то ли не захотел, то ли решил, что ей хватит. Она злилась на него один вдох, потому что на второй поняла: он вообще не обязан был писать.

Вопрос был другой: кому нести. Страже? Стража первым делом спросит «откуда» – и остаток ночи будет разбираться с ней, а не с убийцей. Никому? Тогда к утру в академии будет второй мертвец, а у неё в кармане так и будут лежать три слова, которые она никому не показала.

Оставался один человек – тот, кто умел поднимать людей среди ночи и не любил объяснять зачем.

Лист у неё был чистый и краденый – Тени бумаги не выдают, а бумага в хозяйстве нужна не реже отмычек. Она написала печатными буквами, каждую ставя отдельно, как чужую, а некоторые ещё и левой рукой:

«Этой ночью в академии убьют второго. Как убили первого. Поднимите людей.»

Подписи не поставила. Сложила вчетверо – так же, как была сложена та, другая.

На записку без имени – записка без подписи. Переписка у нас налаживается.

В коридоре было темно и стыло, из щелей тянуло ночным морозом. На перилах, там, где кончался отсвет её свечи, сидела знакомая темнота в форме кота – неподвижно, столбиком, мордой к лестнице, как сидят не спящие, а несущие службу.

Хоть стража на месте.

Она задула свечу и пошла вниз без света – темнота была быстрее.

Ректорское крыло ночью не охранялось – его охраняла репутация. Ну и какие-нибудь убийственные заклятия, конечно же, но в первую очередь репутация. Под высокой дверью кабинета лежала полоса света: четвёртый час ночи, а полоса лежала себе, будто так и надо. Она положила записку на камень у порога, стукнула костяшками три раза – коротко и зло, как стучат те, кто пришёл за долгом, – и ушла за поворот раньше, чем в кабинете отодвинули кресло.

За поворотом она вжалась в холодный камень и приготовилась.

Если оттуда вылетит что-нибудь убийственное – прыгаю влево. Или вправо. Определись заранее, идиотка. Ладно. По обстоятельствам.

Дверь открылась, постояла открытой и закрылась.

Двор взял её морозом в лицо – таким, что первый вдох вышел коротким, вроде удивления. И наст под сапогом хрустнул на всю академию: в такую ночь тихо не ходит никто, в такую ночь ходят громко и надеются, что все спят.

Прекрасно. Воровка, которую слышно из соседнего уезда.

Со двора, уже на бегу, она оглянулась на окна Клинка. Тёмные. Она не считала, сколько они простоят тёмными.

Соврала. Считала.

Тай открыла на втором стуке – сразу, целиком, уже в сапогах. Плац приучил её просыпаться в обуви.

– Кого? – спросила она. Не «что случилось» и не «ты знаешь, который час».

– Не знаю. Кого-то. Этой ночью.

Тай не спросила откуда. Сдёрнула с гвоздя ремень, затянула, помолчала столько, сколько нужно, чтобы застегнуть пряжку.

– С кого начнём?

Начали с Верена. Он один из всех сидел ночами там, куда ходят убивать тихо, и он один последние дни дёргал за нитки, за которые дёргать не советуют. Лампу ему гасят в полночь – значит, он у себя. Он и был у себя: открыл после третьего стука, в наброшенной на плечи шубе поверх ночной рубахи, очки надеты криво, одна дужка поверх уха.

– У нас комендантский час. – Это был упрёк. Он разглядел их лица – и упрёк убрал. – Что случилось?

– Может быть, ничего. Запрись и до утра не открывай.

– А если постучит кто-то свой?

– Свои сегодня уже приходили. – Она поймала его взгляд и держала, пока не убедилась, что дошло. – До утра, Верен. Кто бы ни позвал – не открывай.

Верен снял очки, надел правильно – и только теперь разглядел их как следует.

– Ночь. Вы вдвоём. «Запрись до утра». – Он складывал вслух, как складывают опись. – Вы что, подожгли архив?!

– Что?.. Нет! Просто... просто запрись и не открывай никому.

– Хорошо, – наконец согласился Верен, всё ещё подозрительно косясь на Айру.

Засов лёг с той стороны – тяжело, солидно, дважды. Хороший засов. Она успела подумать, что дверь Дайна тоже, наверное, была не из худших, и мысль эту не додумала: с такими мыслями не бегают, а ей надо было бегать.

У двери Кейры они постояли молча. Стучать не стали. Из-за досок слышалось дыхание, глубокое и сонное, и было оно одно – никого чужого в комнате не было. Тай подержала ладонь на филёнке и кивнула: идём. За дверью спали, и это было всё, что эта ночь могла им дать хорошего.

До мастерской Серака было через весь двор и мимо ворот. Она подумала – и не пошла: первого увели тихо, ночью, из общежития, среди своих. Кто так работает, на отшиб не потащится. Она повернула к галереям.

Дальше ночь пошла кусками: коридор, двор, галерея, снова двор.

В нижнем переходе сбоку вдруг сделалось тепло – будто кто-то приоткрыл печную дверцу и забыл закрыть. Айра остановилась и повела плечом. Тепло переехало вместе с плечом.

Про это в столовой рассказывали ещё осенью: будто из лекарской удрало плетение-грелка и с тех пор живёт по коридорам, отогревая кого попало. Она тогда слушала вполуха – мало ли какие байки ходят между столами.

– Не отпихивай, – сказала Тай, не оборачиваясь. – Оно доброе.

– Так оно правда есть?

– У нас на Клинке зимой в спальне ночует. Мы его подкармливаем.

– Чем?

– Ничем. Сидим рядом, ему и хватает.

Тёплое пятно пристроилось Айре под левый локоть и пошло рядом, как собака, которую никто не звал. От Тай оно держалось шагах в двух: то ли уважало, то ли считало конкуренткой.

– Оно за нами до утра будет, – предупредила Тай.

– Пусть идёт. Оно хотя бы делает то, для чего его вязали.

На галерее их перехватил Брек – с фонарём, при двух старших клинковцах, в шинели поверх ночного. Он не удивился им ни на волос, из чего следовало, что записка дошла и что Брек, как всегда, экономил удивление для рапортов.

– Крыло Тени?

– Спит. Я проверила.

– Принято. – Фонарь качнулся, свет прошёл по её лицу – не проверка, пересчёт. – Западные залы я беру на себя, ворота закрыты с вечера. Раз уж вам обеим не спится, берите восточный двор. Внутрь зданий не заходить. Увидите что – кричите. Не геройствовать, а кричать. Это приказ, адептка, а не совет.

– Поняла.

– Понимала бы – спала бы у себя. Кричать не забудь. – И ушёл, унося фонарь и обоих старших, широким шагом человека, у которого до рассвета ещё восемь постов.

По стенам и галереям ходили фонари – она насчитала одиннадцать. Одиннадцать огней подняли среди ночи три слова без подписи. Этот счёт она себе разрешила.

Ректор нашёл их сам – на восточном дворе, у колодца, час спустя. Пришёл один, без света, в наглухо застёгнутой шинели и без шапки, и по тому, как он шёл, было видно: он знает этот двор в темноте не хуже её. Дыхание у него выходило паром ровными облачками – так дышит человек, который никуда не бежал.

– Адептка Сол.

– Ректор.

Он остановился в трёх шагах. В руке у него, сложенная вчетверо, белела её записка.

– Ваша?

– Автор не подписался.

– Ваша. – Это был не вопрос. Он убрал листок в карман, как убирают вещественное доказательство. – Откуда сведения?

– Не могу сказать.

– Не «не знаю». Не можете. – Пауза у него была всегдашняя, на такт, только сейчас в ней ничего не было заготовлено. – У вас есть час каждый вечер. Я полагал, что за этот час вы могли найти минуту для того, чтобы поговорить. Видимо, я полагал один.

Ответа у неё не было. То есть был, но он лежал под камнем на её подоконнике, писанный чужой рукой, и отдать его значило отдать всё остальное.

– Бумага без подписи, – произнёс он в темноту, тем же голосом, каким оглашают регламент, – проверяется полчаса. Кто написал, зачем написал, не ловушка ли. Подписанная не проверяется вовсе. Сегодня эти полчаса заплатил не я.

Вот теперь считать стало нечем. Тридцать две минуты – она отмерила их сама, от тёмных окон Клинка до первого огня в них, и уже тогда знала этим минутам цену с точностью до последней.

– Я поняла.

– Надеюсь. – Он повернулся идти, приостановился. – По двору не ходите одна.

– Она не одна, – сказала из темноты Тай, и прозвучало это как «занято».

Ректор посмотрел в сторону Тай. Кивнул – один раз, по-уставному, – и ушёл к северной галерее, где качался чей-то фонарь.

Тай выждала, пока шаги стихнут, и без спроса приложила ладонь ей к затылку, как ставят компресс.

– Ледяная, – сообщила она. – Это медицинская справка, а не жалоба. Иди на полшага ближе: я на две трети печка, а топить два места сразу не умею.

Восточный двор они прошли трижды – вдоль стен, по хозяйственным углам, мимо поленниц, задами кухни, где даже ночью тянуло топлёным салом и вчерашним хлебом. В остальном пахло дымом из труб и стылым железом – так пахнет мороз, когда берётся всерьёз. Дыхание оседало инеем на вороте, ресницы слипались, а пальцы в рукавицах она давно перестала различать по отдельности. Ничего. К третьему кругу она поймала себя на том, что вполголоса ставит грелке боевую задачу: если кто полезет через стену – греть, пока не сдастся. Грелка возражений не имела. Лучший подчинённый в её жизни.

У дальнего края плаца, где каменные ступени уходили вниз, к окованной двери нижней тренировочной, Айра задержалась: дверь сидела в камне глубоко, снег на ступенях лежал сбитый – тут ходили каждый день, ничего не прочтёшь. Замок был старый, кованый и честный, на два оборота, – и он был заперт. Айра оголила палец и провела по скважине: ни заусенца, ни свежей царапины. Железо тут же прихватило кожу крапивным жаром, как прихватывает всякое железо в такую ночь, и она отняла руку раньше, чем оно надумало оставить себе клок. Этим замком сегодня не работали – она поручилась бы своей рукой.

Заперто – значит, пусто.

Они пошли дальше.

К шестому часу тревога начала выдыхаться, как выдыхается любая тревога, которой не дали врага: посты стояли, фонари ходили, но уже медленнее, уже с той механической добросовестностью, за которой начинается сон на ногах. К восьмому небо над стеной наконец посерело.

Ночь кончилась, никого не отдав.

Может, у призраков тоже бывают дурные ночи. Может, он ошибся. Может, «сегодня» значило что-нибудь другое. Второй завтрак, например. Или сегодня ты второй раз опозоришься на всю академию...

Она не верила ни в одно из этих «может» – но при сером небе позволила себе подержать в руках хотя бы четверть того, первого. С четвертью и пошла на плац: практикум в девять никто не отменял, а с каким лицом туда не приходят, ей уже объяснили.

Плац к девяти утоптали до звона. Мороз после бессонной ночи резал глаза, над строем висел пар – над Клинком гуще, над Тенью жиже, а над Тай столбом, как над баней. Брек вышел без шинели, с листом в руке, и по плацу прошло короткое движение: парные. Обещанные, «по несовместимости», – со вчерашнего утра об этом гадал весь Клинок.

Брек читал без выражения, как читают ведомость:

– Ратта – Ким. Веллан – Гретт. Тай – Сорн, и зона безопасности сегодня существует, адептка. В том числе для тебя. Далее. Тормар – Сол.

Тишина.

Обычная плацевая тишина, в которой кто-то переступил, у кого-то скрипнул под каблуком снег.

– Тормар, – повторил Брек, не поднимая головы от листа.

Вторая тишина была другой плотности. Её Айра почувствовала кожей раньше, чем головой: так замолкает толпа, когда счёт не сходится.

Из второй шеренги Клинка подали голос – молодой, ломкий:

– Мастер, он ночью выходил. Ещё до шума, до фонарей. Я слышал дверь... я думал, он вниз, он же всегда. Я и не встал.

Брек поднял глаза от листа. Нашёл в строю не соседа Кельва – её. Посмотрел – коротко, в упор, – и она никогда потом не могла себе объяснить, что он в этот взгляд успел понять и откуда. А потом лист в его руке сложился пополам.

– Разомкнуться. Ратта за старшего, учебные пары, без железа. Остальные с плаца ни шагу.

Он уже шёл – не бегом, хуже: тем самым широким шагом, который быстрее бега и который невозможно окликнуть. Айра пошла следом, не спросив разрешения. Тай – за ней.

– Он ходил вниз, – проговорил Брек на ходу, ни к кому. – Сверх часов, вечерами. Я разрешал.

Вчера на лестнице Кельв сказал ей: доживи.

Только не говори, что ты сам не выполнил это поручение. Не смей.

Те же каменные ступени, та же окованная дверь и тот же замок, который она ночью трогала пальцем. Брек отцепил от пояса связку, и ключ вошёл, как входит ключ в замок, который никто не трогал: гладко, скучно, без единого возражения.

Два оборота. Дверь пошла тяжело, выдохнув изнутри холодом и старым песком.

Нижняя тренировочная была длинной и низкой, продухи под потолком цедили белый утренний свет. Вдоль стены стояли стойки с деревянными клинками, в углу висели мешки, а посередине лежал песок, утоптанный за годы до звона.

Кельв лежал на песке, посреди зала, лицом вверх.

Большой человек, когда лежит так неподвижно, делает помещение меньше – это она знала из прежней жизни и предпочла бы не знать. Он был в одном тренировочном, без шубы: через двор в такой мороз в этом не ходят, а он вышел и дошёл. Значит, шёл не сам – как не сам шёл и первый. Ран не было. Крови не было. Правая ладонь лежала раскрытой кверху, пальцы чуть согнуты – так держат что-то маленькое, что боятся раздавить.

Лицо было спокойное.

Это оказалось хуже всего остального.

– Тормар, Кельв, – начал Брек с порога. – Клинок, первый курс, год приёма...

Рапорт кончился посередине. Брек стоял над своим адептом и молчал, и молчание это было такого веса, что даже Тай, вошедшая следом, не сделала больше ни шага.

Айра сделала.

Она встала у тела – не касаясь, на воровской дистанции, с которой видно всё и не оставляешь ничего, – и позвала дар. Тот отозвался нехотя, вторым усилием, и взял за работу вперёд, не спросив, – но она сейчас не торговалась.

Мир отодвинулся за стекло.

Живые в зале горели: Брек – тяжёлым, устоявшимся жаром, Тай – так, что на неё нельзя было смотреть долго. А там, где лежал Кельв, не было ничего. Не темноты – темнота была бы хоть чем-то. Красное с оранжевой сердцевиной, вставшее над чашей в самый первый день, – она помнила его нить, такую нить забудешь едва ли, – ни красного не было, ни оранжевого, не было даже места, где им положено быть. Вычерпано. До песка, до камня, до конца.

Смерть тяги не пресекает, – сказала внутри карточка казённым голосом. – Нить выбирается до конца.

Она опустила глаза.

На себя она даром не смотрела никогда – незачем было: себе она не врала. Зачем посмотрела теперь, она и сама не знала. Может быть, живому рядом с таким просто нужно увериться, что он горит.

Она горела. Нити её тепла шли, как им положено, – и слева, под ключицей, загибались книзу. К точке размером с ноготь. Точка не была тёмной. Она не была никакой – маленькая пустота, вплетённая в её собственный узор, как чужой стежок. И нити втягивались в эту пустоту – неторопливо, волокно за волокном, как втягивают лапшу.

Она уже видела это три дня назад, в толпе у сладкого стола: тот самый узел, который поглощал нити. Она тогда постояла, посмотрела, как он ест, и сказала себе: потом.

Оно не ходило по зале само. Его носили в чужом кармане, а в толчее у сладкого стола, где её притёрли четыре чужие спины, отдали ей. Карманы она тогда вывернула по привычке и ничего лишнего не нашла – потому что в карман ничего и не клали. Уронили за ворот, щепотью, на ходу – на голую кожу. Вот и вся работа. Остальное оно сделало само.

Здесь полагалась шутка – про постояльца, про то, что бесплатно она не кормит, про что угодно: шутка держала руки твёрдыми три года и ни разу не подводила.

Шутка не пришла.

Не пришло вообще ничего – на том месте было пусто и тихо, и в этой тишине она стояла над мёртвым однокурсником, нося в себе такую же тварь, что его выпила.

Мир вернулся со звоном – звон остался за ухом и не думал стихать, у корня языка легло железо, пол качнулся и передумал. Дар взял вдвое против осеннего. Она сглотнула и осталась стоять прямо. Это она умела при любой цене.

– Вы второй раз рядом раньше стражи, адептка Сол.

Никандр стоял в дверном проёме. Сколько он там стоял, она не знала – а такие вещи она знала всегда, все три года, про любую дверь за спиной. Он не смотрел на тело. Он смотрел на неё, и рук его не занимали ни перо, ни бумага.

– Талант?

– Однокурсник. – Голос вышел суше, чем она хотела.

– Мои соболезнования. – Прозвучало без насмешки – и от этого тяжелее. – К слову, адептка. При приёме тела первого покойного его куртка значилась в описи целой. При выдаче семье у подкладки недоставало куска – с ладонь. Журнал посещений при лекарской между этими двумя описями пуст. Ни визита, ни росписи.

Пауза была не для эффекта – для точности.

– Не отвечайте. Я не спрашивал. – Он повернул голову к лестнице, хотя наверху было тихо. – И приведите лицо в порядок. Сейчас здесь станет людно.

Звон за ухом скакнул и опал. Она не двинулась с места: двинуться было бы ответом.

В той холодной комнате, над свёртком с биркой, она сказала себе: лоскут – оттуда, откуда не хватится даже самый дотошный журнал.

Лоскут, к слову, не дал ничего: ткань помнила мороз, лекарскую и чужие руки – и ни слова о том, что убило её хозяина. Такая ирония: расплата пришла за находку, которой не было.

А про журнал она ошиблась вдвойне. Самый дотошный журнал академии ходил на двух ногах, носил зелёные глаза и не делал записей.

И в комнату Дайна, выходило, заглядывал тоже он – после стражи, до гостя с золой: стопка мимо своего следа, крышка не тем краем. Точно, да не туда. Аккуратный человек без воровской привычки – теперь у этих рук было имя.

По ступеням загремели сапоги – своя стража и стража Совета, и с ними чей-то приказ, и чьи-то носилки. Её оттеснили к двери. В дверях она разминулась с ректором: он вошёл быстро – по нему было видно, что уже знает, – и взгляд его прошёл по ней один раз, сверху вниз, коротко.

Жива.

Всё. На большее в этом дверном проёме не было ни у кого права.

Она поднялась по ступеням на свет и зажмурилась. Утро было высокое и чистое – по такому утру хорошо жить.

Когда умер Кельв – не знал никто. Тело, из которого выбрали всё, времени не держит – это она знала теперь лучше лекарей.

Значит, было два срока, и оба принадлежали ей. Он ушёл вниз ночью – и, может быть, за той дверью всё кончилось раньше, чем она вообще прочла три слова под камнем. А может быть, он был там, за два вершка дуба, когда она трогала пальцем скважину и говорила себе: заперто – значит, пусто. Между этими двумя мыслями не было ни одной, с которой можно жить, и она забрала себе обе.

Занятия в тот день шли – потому что положены. Кто-то где-то читал лекции, кто-то записывал.

Про дверь она додумала по дороге с плаца, на морозе, где думается коротко.

Замок не соврал. Замки вообще не врут, это люди приделывают к ним выводы. «Заперто» – вот всё, что сказал ей замок. «Значит, пусто» она добавила сама, бесплатно, и с этой добавкой ушла искать дальше, а за дверью, может быть, уже лежал – или ещё дышал – самый большой первокурсник академии, который просил ставить его в пару с той, кто умеет уворачиваться.

Замок она в этом не винила. Себе – стоило бы по лбу настучать.

К обеду её нашла Тай – перехватила на переходе, развернула за плечо и повела в столовую конвоем. Новость она несла бережно, как горячий котелок.

– Ключи пересчитали. При мне. По ведомости двадцать два – на доске двадцать два. Стража считала дважды, я за ними – трижды: у них сошлось со второго раза, у меня со всех трёх. Замок целый. Дежурный божится, что сдавал зал пустым, и ему верят – соврать он бы не сумел, он и стоять-то едва может. – Она перевела дух. – А ещё казначейство с утра требует объяснительную за одиннадцать фонарей, сожжённых сверх нормы. Одиннадцать, Ренн. Их считали.

Хоть кто-то в этом заведении считает так же, как я.

И добавила, уже другим голосом:

– Дверь я готова обсуждать. Кельва – нет.

Дверь, выходило, не открывал никто. А за дверью лежал человек. С такой задачкой её наука ещё не встречалась.

В столовой было тихо и почти пусто. Еду брали и не ели. За дальним столом кто-то начал вполголоса: «Говорят, несчастный слу...» – и получил локтем раньше, чем договорил. Больше при ней этих слов не начинал никто.

Кейра сидела за столом Тени, у стены, – на месте брата. Своё, соседнее, оставила пустым: полсеместра они занимали эти два места вдвоём, а с зимы к ним не садился никто.

Перед ней стояла полная тарелка. Сама она за едой не ходила – значит, кто-то принёс и поставил. Кейра не плакала и ни с кем не разговаривала.

Сидела на месте брата. Просто сидела.

Айра не подошла. Всё, что она могла бы положить перед этой девочкой, ещё не было целым, а нести ей половину она себе запретила. Она только отметила, проходя, что рядом молча сидит Ним – и что у Ним тарелка такая же полная и такая же нетронутая.

Список – вот что она несла с собой весь день, как несут занозу. Ночью она искала тех, кто рядом с делом: копающих, спрашивающих, родню. Логика была воровская, проверенная. Оно ходило по другому списку. По какому – она не знала, и не узнать этого было всё равно что стоять ночью перед запертой дверью.

На явку она в тот вечер не пошла. Никто не пришёл спросить почему.

Вечером у её двери стояли свечи.

Свечи в связке, перевязанной простой бечёвкой, – плотного литья, тяжёлые, из лавочных лучшие: такие горят ночь напролёт и не текут. Она знала, почём такие у лавочника за воротами. И знала соседа, который на всё, что уходило из его рук, заводил в тетради строчку – не ради платы, а по справедливости, чтобы никому не досталось меньше.

Записки не было. Счёта не было.

Она забрала свечи, посидела с ними на пороге на корточках дольше, чем собиралась, и вошла.

Тай пришла через полчаса – с миской под полотенцем, без стука, по-хозяйски, как ходила всегда, только тише. Поставила миску на стол, села рядом на кровать, и от неё повалило сухим жаром: демонидка горевала телом, как всё делала телом.

– Ешь.

Под полотенцем оказалась гречка со шкварками и жареным луком – не столовская, кухонная, из котлов, к которым Тай имела доступ по праву симпатии повара. Пахло горячим маслом.

Айра взяла ложку, подержала и положила.

– Ты не ешь, – констатировала Тай с интонацией лекаря, обнаружившего дурной симптом. – Три дня ты мела всё, что не приколочено, включая моё. Сегодня – ничего с утра. Я считала.

Три дня она мела всё, что не приколочено.

Вот теперь эта фраза встала на место – со щелчком, от которого качнулась комната. Три дня она ела за двоих и смеялась над этим, и Тай смеялась, и Юст считал её клевки на пальцах.

Она знала теперь, кто был голоден.

Оно ело её изнутри – тихо, ночь за ночью, пока она спала, и шутила, и подводила счета, – а её тянуло есть, ещё и ещё, потому что где-то утекало и не сходилось. И она хвалила аппетит.

Вот и выловят меня в реке. Теперь – взаправду.

Дыхание сломалось.

Не слёзы – слёз не было, слезам она так и не выучилась, – просто вдох вдруг перестал доставать до дна, и второй тоже, и её затрясло, мелко и сухо, как трясёт пустой лист на сквозняке. Кельв. Дверь, у которой она постояла и ушла. Полчаса тёмных окон. Тварь под ключицей, которая ела её три дня, а она кормила её завтраками и остротами. Всё это пришло разом, одним куском – не проглотить, не выплюнуть.

Тай не сказала ни слова про «поплачь». Она просто взяла её – всю, охапкой, – развернула к себе и прижала к своему жару, положив тяжёлую ладонь на затылок.

– Дыши, – велела она. – Я тёплая. Я на это гожусь.

Айра дышала. Вдох, ещё вдох – рваные по краю, потом ближе к целым. Жар шёл от Тай волнами, как от печи, в которую не жалеют дров, и где-то на десятом вдохе дрожь начала отставать от костей.

– Он один на всём Клинке звал меня полным именем, – сказала Тай ей в макушку, тихо и без слёз. – Остальные – Тай. Даже мастер. Полное у меня достают к пожару, а у него оно значило просто меня.

Она помолчала.

– Пусть с ним и останется.

Потом Тай отобрала у неё миску, поставила её на пол у кровати, стянула сапоги и улеглась поперёк, заняв три четверти постели. Спросить она не подумала.

– Я тут сплю, – сообщила она в потолок. – Это не обсуждается, это отопление. И не спорь: одеяло у тебя тонкое, а я на службе.

За дверью зашуршало и притихло: это грелка, которая дотащилась за ними с ночи, устроилась на пороге. Тай её внутрь не пустила – сказала, что двум печкам в одной комнате тесно, – и та осталась ждать снаружи.

Свечи Тевра горели на столе недрожащим пламенем, и воск действительно не тёк. За окном шла вторая ночь этих суток – глухая и зимняя.

Айра сидела в тепле чужого жара, дышала и слушала, как под ключицей, ниже всех слов, не спеша и не насыщаясь, тянет своё.

Завтра, – пообещала она туда, вниз, как обещают долг. – Завтра я тебя достану. При свидетелях, при свете, всеми четырьмя парами рук. Ешь пока, гад. Больше не подадут.

Оно не ответило. Оно ело.