Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 304 (всего у книги 361 страниц)

– Не отпускайте на середине. – Он встал рядом вполоборота, так что смотреть приходилось не на него, а на его руки. – Вы доводите до середины и бросаете, потому что вам уже видно, что криво. Дайте руке быть кривой.

– Зачем мне кривая?

– Сначала учимся ползать, а только потом ходить. Не наоборот.

Он поднял ладони и повёл узор медленно, напоказ, раскладывая движение по узлам. Айра пошла следом – пустыми.

Два пальца ведут, третий держит. Тут не тянуть – тут только держать. Она прошла перехват, который вчера рассыпался, прошла ещё один, и ещё, и вдруг обнаружила, что не думает, куда смотреть: руки шли сами, а глаз наконец плёлся сзади, где ему и место.

– Двенадцать узлов, – насчитал Кеонис. – Вы начали раньше, чем сами заметили.

Он улыбнулся – коротко, без всякой цели, – и тонкий шрам на его верхней губе двинулся вместе с улыбкой.

– Хорошая работа, адептка Сол.

И пошёл дальше, к Юсту, у которого морок не сползал, а, наоборот, разрастался и уже занял две соседние рамы.

– Адепт Юст. Ваша натура выходит за раму.

– Это уже не натура, – гордо сообщил Юст. – Это обобщение.

Айра осталась стоять с пустыми руками.

Странная штука. За четыре с лишним месяца в этих стенах её работу хвалили дважды. Один раз – мастер Брек, коротким «толково», от которого она потом полдня ходила прямее обычного. Второй – вот сейчас, и не за морок, которого у неё нет и не будет, а за хват, которого, кроме неё самой, никто и не видит.

Был, положим, и третий раз. Только ту похвалу пришлось откапывать из-под трёх слоёв канцелярии, и поняла она её к утру следующего дня, и то не наверняка.

Ни одному из троих с этого ничего не причиталось.

Может, у меня просто редко выходит что-то толковое, – подумала она ненароком, но быстро отсекла. – А может, я просто воровка: просочилась в эту академию и прикидываюсь магом, коим не являюсь. Одно из двух, Айра, одно из двух.

В соседней раме чей-то морок сполз и лёг на пол складками.

Ним поймала её у выхода – на ходу, не останавливаясь.

– После ужина. Не забудь.

Юст догнал её на лестнице сам, без приглашения. После утреннего «только между нами» он, кажется, считал себя при деле – и, если по совести, был прав.

До нижней галереи они не дошли.

Внизу через двор, никем не преследуемый, полз ковёр – тот самый или уже следующий. Курс он держал на кладовую. Погони не было: то ли сдались, то ли пересменка.

В переходе над западным двором их обогнали двое из свиты лорда – из тех, что третий день готовили приезд, – шли быстро и говорили громко, как говорят там, где стены, по их мнению, не в счёт. Один нёс списки на весу и загибал им углы – так носят бумаги люди, которым важнее выглядеть занятыми, чем быть. Второй кивал в такт, как кивают тому, от кого зависят.

– …а с мальчишкой этим, считай, повезло, – донеслось. – Дело закрыли до приезда лорда: несчастный случай, бумага подшита. Обошлось. Вы представьте, если бы оно всплыло на неделе визита.

Юст рядом сделался очень плоским и очень незаметным. Айра успела подумать, что осенью он бы ещё и переспросил.

За приезжими шёл Никандр.

– Повторите, будьте добры.

Сказано было вежливо. До того вежливо, что человек со списками остановился и обернулся с готовой улыбкой.

– Простите?

– Что именно обошлось?

Улыбка постояла ещё пару секунд, сообразила, что её никто не поддержит, и ушла.

– Я имел в виду сроки, господин куратор.

– Сроки, – согласился Никандр. – Идите, вас ждут внизу.

Приезжие ушли – быстрее, чем шли. Куратор Совета остался в переходе, посмотрел им вслед и поправил перчатку, которая не съезжала.

Ну надо же.

Айра стояла в трёх шагах и держала лицо пустым, потому что за три года усвоила: когда сильные при тебе грызут друг друга, самое умное – сделаться частью стены.

Стеной ей побыть не дали.

– Адептка Сол.

Юст растворился так тихо, что даже она не поймала момента. Растёт мальчик.

– Господин куратор.

– Вы про меня спрашивали.

Не обвинение. Он произнёс это как погоду.

– Позавчера – у писаря в приёмной. Вчера – у младшего из стражи, того, что с обмороженным ухом. Оба раза одно и то же: когда именно я приехал.

Спрашивала она, положим, не так. У писаря – про сани: чьи это который день стоят у конюшни и не пора ли им уже честь знать. У стражника – сперва про ухо, сочувственно, и только тремя шагами позже, уже уходя, – давно ли свите носят воду по утрам. Оба раза – скучно, между делом, по всей выучке.

И оба раза, выходило, её срисовали.

Айра прикинула, какая из четырёх заготовленных дорожек из вранья тут годится.

Не годилась ни одна.

– Спрашивала.

– Думаю, вы бы сэкономили порядочно времени, если бы просто спросили у меня самого. – Он сунул руку за отворот и достал сложенный лист – не из папки, из внутреннего кармана, где такие бумаги держат люди, привыкшие, что их спрашивают. – Подорожная. Выехал из столицы третьего, трое суток в дороге, в ворота въехал шестого поутру. Печати две: губернская и здешняя. Здешнюю ставил ваш смотритель ворот, он же вносил меня в книгу. Проверьте, я подожду.

Он держал лист развёрнутым, на весу, и ждал.

Айра не взяла. Прочла с его руки – медленно, потому что читала она медленно и стеснялась этого не настолько, чтобы показать.

Шестое. А Дайн умер в ночь второго.

– Сходится. – Никандр сложил лист. – Правда, наполовину: до первой смерти меня здесь не было, а до второй уже был. Это вы тоже посчитали?

– Посчитала.

– И что вышло?

– Что вы могли бы убить одного. Но не обоих.

В пустом переходе это прозвучало гораздо громче, чем ей бы хотелось.

О. Прекрасно. Сегодня я обвинила куратора Совета в убийстве. Что там дальше? Поджечь западное крыло?

Никандр не рассердился. Он убрал сложенный лист за отворот и только потом ответил.

– Хотите вторую половину? Я хожу по вашей академии ночами. Один. Каждую ночь. Меня даже пару раз приняли за одного из местных призраков, хотя, признаюсь, я думал, на мне слишком много одежды для подобного.

Айра не ответила. Вчерашний урок обещал, что за такое молчание с неё что-нибудь да возьмут. Она решила, что переживёт.

– Днём здесь всюду люди, – продолжил Никандр. – А мне нужны не люди.

– Вам нужны места.

– Мне нужны места.

Он двинулся вдоль перехода. Она пошла рядом – не из вежливости: просто она сама себе выписала приглашение, а Никандр не возразил.

– Нижний зал на ночь запирают, – сказала она. – Иллюзорную.

– Запирают. Я был там дважды. Пусто, холодно и пахнет горелым. – Он сказал это буднично, как называют улицу. – На третий раз меня остановили.

– И?

– Предъявил бумагу. Мальчишке из стражи, тому, с обмороженным ухом. Он всё сделал правильно, и мне было за это неловко.

Неловко ему. Знал бы ты, скольким людям я в жизни предъявляла бумаги, которых у меня не было.

– А кому не предъявляли?

Никандр посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

– Ректору, – ответил он наконец. – Тот бумагу читать не стал. Обронил: «Я знаю, кто вы» – и пошёл дальше.

«Я знаю, кто вы». Она услышала это, как наяву: ровный голос и пауза на такт перед «кто». Эту паузу она знала наизусть – вместе со всеми её репетициями. Поймала себя на улыбке – не к месту, не по делу. Осадила.

Он помолчал.

– Дело закрыто, адептка. Заключение подписано, семья уведомлена, и открыть его заново я не могу – не по чину.

– А что можете?

– Не заканчивать сверку. – Никандр остановился у поворота. – Пока сверка не окончена, дело числится за мной. Бумага, за которой кто-то ходит, – живая бумага.

А вот это было не глупо. Это было совсем не глупо – настолько, что она поймала себя на кивке и разозлилась на собственный кивок.

– Зачем вы мне это говорите? Второй раз уже.

– Затем, что вас в этих стенах я встречаю чаще, чем стражу. И затем, что человек, который проверяет мою подорожную, полезнее человека, который мне верит на слово.

Он двинулся было вниз, потом обернулся. Пауза перед тем, что он сказал дальше, вышла длиннее всех, что были за этот разговор.

– Его звали Дайн Ир. Я выучил имя в первый же день. Мне не хотелось бы, чтобы к балу его в этих стенах называли «этим».

И пошёл вниз, туда, где двор гремел еловыми лапами.

Айра постояла ещё немного.

Хороший человек. Приятный, честный, работает ночами, помнит имя убитого мальчика и сам суёт тебе под нос свою подорожную.

И ходит ночами. Один. Везде.

Глава 19. Третья закуска

Глава 19. Третья закуска

Она бы и не оказалась на верхней галерее, если бы не Тай, которой понадобилось посмотреть, «как тут всё разукрасили», и которая тащила Айру за рукав, не допуская мысли, что развлекается тут она одна.

Так что на бархатный шнур они смотрели с двух шагов, из-за угла, вместе с половиной академической прислуги, которой тоже было интересно.

Шнур был натянут поперёк лестницы на две медные стойки – тяжёлый, вишнёвый, с потёртой кистью, – и означал он именно то, что означал: дальше гостевые ярусы, дальше не всем.

Перед шнуром остановился человек со списками и посмотрел на кисть недовольно.

Айра узнала его раньше, чем он повернулся: та же спина, та же манера держать бумаги на весу и загибать им углы. Вчерашний. Тот, у которого «с мальчишкой этим, считай, повезло».

– Так, – сказал он лестнице, шнуру и всем, кого это могло касаться. – Завтра прибывает лорд Мат. Мне нужно наверх: самому всё пройти, проверить и разметить, кому где стоять, кому откуда смотреть. Уберите это.

Под «этим» разумелся шнур.

– Шнур висит по регламенту. – От стены отделился смотритель – немолодой, сутулый, с чистым полотенцем через плечо, будто собрался в баню и по дороге застрял тут лет на двадцать. – Вам бы жетон, господин.

– Есть у меня жетон. – Приезжий, не глядя, хлопнул себя по груди – туда, где под воротом полагалось жить шнурку. – Ношу, не снимая.

– Показать бы, – вздохнул смотритель.

– Я здесь третий день, – объяснил приезжий тоном, которым объясняют очевидное несообразительным. – Меня в лицо знает половина Совета.

– Как вам угодно, – не стал спорить смотритель и полотенце с плеча снял.

Приезжий шагнул за шнур.

Айра потом много раз прокручивала это в голове и всякий раз убеждалась, что ничего страшного там не было. Не грохнуло. Не сверкнуло. Не завыло. Даже не взвизгнуло.

Просто в галерее вдруг стало пахнуть кухней.

Хорошей кухней: горячим маслом, луком и мясом, близким к готовности. Запах был такой уютный и такой не отсюда, что Тай рядом сглотнула.

А человек за шнуром начал делаться круглее.

Не меньше – вот что было страшнее всего. Рост при нём остался весь, до последнего вершка. Просто человека в этом росте становилось меньше, а тефтеля – больше.

Он ещё успел обернуться – недоумевая больше, чем пугаясь, – и сказать «позвольте», и «позвольте» вышло у него уже не совсем словом. Дальше смотритель, который, судя по всему, стоял тут именно на такой случай, коротко ругнулся, поднырнул под шнур, ухватил гостя поперёк и выдернул обратно.

На эту сторону приезжий вернулся уже… не то чтобы человеком.

На эту сторону вернулся тефтель. Большой, в человеческий рост, гладкий, с поджаристой глянцевой корочкой – и пах он так, что сглотнула уже вся галерея, включая тех, кто только что позавтракал. Где-то в глубине этого великолепия предполагался человек.

– Полотенце! – заорал смотритель. – Второе давай, он горячий! И носилки! И кто-нибудь пусть сбегает в лекарскую, скажет – опять!

Тай смотрела во все глаза.

– Он что, – выговорила Тай с чувством, – тефтель?

– Частично.

– Насколько частично?

– Тай.

– Я спрашиваю из сострадания, – обиделась Тай.

Уносили его быстро и умело – на носилках, вчетвером, подпихивая полотенцами, чтобы не обжечься, и накрыв сверху ещё одним. Из-под верхнего полотенца доносился слабый, полный достоинства звук, который очень хотелось назвать возмущением, – и Айра решила, что назовёт, потому что человек имел на это полное право. Наверное.

Запах жареного лука держался в галерее ещё долго.

– Третий на моей памяти, – сообщил смотритель, сворачивая полотенце. – Первые двое тоже говорили, что их знают в лицо.

Нет, я честно думала, что это очередная бредовая шутка.

– Он же не умрёт? – спросила Тай.

– Не умрёт, – ответили сзади. – Лекари снимут с него чары, и всё будет хорошо. Только неприятные воспоминания.

Ректор стоял в трёх шагах, в своей вечной чёрной мантии, застёгнутой на всё, что застёгивается, и смотрел не на носилки, а на шнур – точнее, на медную стойку, к которой шнур крепился, – так, будто стойка была ему что-то должна.

– Дня два, – уточнил он. – Может, три, если будет спорить с лекарем. Он производит впечатление человека, который будет спорить с лекарем.

– Будет, – согласилась Айра.

– Надо нам уже наконец откалибровать эти чары. Третья... – Пауза была та же, что всегда: короткая, аккуратная и очень слышная. – ...закуска за последние пятнадцать лет.

Тай издала звук. Не смех. Не смешок. Просто звук демонидки, которая отчаянно пытается выглядеть серьёзно в сложившихся обстоятельствах.

Под полотенцем уносили тефтель – это видела вся галерея. Закуска жила только в одной фразе, и фразу эту сказал ректор.

Айра не издала никакого, потому что стояла в двух шагах от бархатного шнура, за который завтра собиралась пройти сама, – а под сорочкой у неё грелась та самая кость с гербом Совета, из-за отсутствия которой человека только что унесли под полотенцем.

Она держала лицо. Лицо она держать умела.

– Пятнадцать лет, – повторила она. – И никто не починил?

– Чары работают безупречно, адептка. – Ректор наконец перевёл взгляд на неё. – В том-то и беда. Они делают ровно то, что им сказали делать, и делают это уже триста лет. Виноват не механизм, а тот, кто когда-то счёл формулировку удачной.

– А кто счёл?

– Не при мне. – Он подумал. – И, признаться, я не тороплюсь узнавать: пока я не знаю имени, я могу считать, что это был хотя бы неглупый человек, который просто позволил себе... лишнего.

Он ушёл в сторону лекарской.

А Ним появилась оттуда, откуда всегда появлялась, – сбоку и раньше, чем её ждали, – и в руках у неё была тонкая книжка в жёсткой обложке, из тех, что выдают дежурным по гостевому крылу.

– У него не было жетона.

– Мы заметили.

– Нет, ты не поняла. – Ним раскрыла книжку и повела пальцем по строкам, шевеля губами. – Жетонов выдано двадцать девять. Гостей двадцать девять, я пересчитывала вчера в трапезной, дважды, потому что двое ходят вместе и их легко смазать. Сегодня я обошла и посмотрела, у кого на шее.

Палец остановился.

– На шеях двадцать восемь.

– Может, кто снял.

– Может. – Ним закрыла книжку. – Но снявший обычно знает, что снял. А этот пошёл за шнур.

И ушла – досчитывать то, что не досчитала.

Айра стояла у стены.

Двадцать девять выдано. Двадцать восемь на шеях.

Двадцать девятый лежал у неё под сорочкой, во внутреннем кармане, где он лежал с позапрошлой ночи, – костяной, гладкий, холодный, положенный под её камень человеком, которого в этих стенах не помнит никто.

Спине сделалось скверно. Не страшно – именно скверно, как бывает, когда ты уже месяц ходишь мимо места, где под тобой пустота, и вдруг слышишь, как оно потрескивает.

Ним, солнце моё. Не считай так хорошо. Пожалуйста.

– Пойдём. Ты хотела посмотреть, как вешают гирлянды.

– Я уже посмотрела, как уносят огромный тефтель, – отозвалась Тай. – Знаешь, это, пожалуй, было интереснее.

К шнуру она вернулась днём, одна.

Галерея была пустая, если не считать двоих из уборки, домывавших пол там, где утром лежал гость. Пахло мокрой тряпкой и – слабо, на самом донышке – всё ещё луком.

Айра встала у стены, сложила руки и принялась работать.

Она делала это, как делала всегда, когда предстояло войти туда, куда её не звали и, честно говоря, не хотели видеть. Стойки медные, тяжёлые, приверчены к полу – не сдвинешь и не обойдёшь понизу, шнур натянут в четыре пальца над коленом. Слева ниша с подсвечником: если встать в неё, тебя не видно от лестницы, но видно сверху, с площадки. Значит, не туда. Справа поворот, за поворотом ещё пять ступеней и первая гостевая дверь. От шнура до поворота – семь шагов. Семь шагов, на которых ты уже за шнуром и ещё на виду.

Смотритель при шнуре стоит не весь день: тот, что был при выносе, ушёл вместе с носилками, а нынешний топчется у окна и смотрит во двор, потому что во дворе интереснее. Завтра тут будет не смотритель, а стража, и стоять она будет иначе.

Пол под ногами был обычный, каменный, и мерить его верёвкой никому бы в голову не пришло. Внизу, в нижней галерее, вчера ночью кто-то мерил – двое, с иллюзий, при погашенном свете. Посмотреть туда она сегодня так и не собралась, и это лежало в ней неудобным углом, как непроверенный замок.

А ещё по этой академии ночами ходит куратор Совета. Один. Везде. И вот с этим она пока не решила, что делать: бояться или брать в расчёт.

Хуже всего было то, что чары ей ничего не покажут. Ни узла, ни шва, ни нитки – она сколько угодно может смотреть на этот шнур своим особенным зрением и не увидит ничего, кроме шнура. Плетения академии для неё не светятся. Они старше её, сделаны не руками и лежат в стенах так глубоко, что дар только пожимает плечами.

Значит, вся её защита – костяшка с гербом под сорочкой. Вещь, которую она не крала. Вещь, которую ей положили под камень.

А если он ошибся? Если жетон именной, и чары читают не «гость», а «вот этот гость»?

Она стояла и честно додумывала до конца, потому что недодуманное – монета, которую тебе непременно предъявят в самый неудобный час.

Ответа не было. Утром человек шагнул за шнур без жетона и сделался тефтелем при полусотне свидетелей. А проверить, как оно работает с чужим жетоном, можно было одним-единственным способом.

– Барышня, – сказал смотритель от окна, не поворачиваясь. – Туда нельзя.

– Я и не иду.

– Все не идут, – согласился смотритель философски. – А потом полотенца ищи.

Айра отступила от шнура на положенные два шага и сделалась скучной – так скучно, как умела: спина расслаблена, взгляд по стене, руки без дела. Скучным верят. Скучных не запоминают.

Через шнур на неё смотрел Кот.

Он сидел по ту сторону, посреди запретной галереи, точно посередине между двумя медными стойками, и вылизывал заднюю лапу с обстоятельностью существа, которому спешить некуда и объясняться не перед кем.

Айра посмотрела на него. Кот посмотрел на неё – и вернулся к лапе.

Тебе, разумеется, можно.

Ему было можно. Его в списках не было вовсе – ни в ведомостях, ни в жетонах, ни в чьей-либо памяти, кроме её собственной. Чары его, надо полагать, не то что не останавливали – они искренне держали его за часть пола.

– Я завтра тоже пройду, – сообщила она ему тихо. – Только мне придётся сложнее.

Кот перестал вылизываться и посмотрел на неё долгим, нехорошим взглядом – тем самым, каким смотрят на человека, собравшегося сделать глупость и явно рассчитывающего, что его отговорят.

Отговаривать он не стал. Он вообще никогда не вмешивался – только приходил смотреть, чем кончится.

Если что, ты же меня не будешь есть? Не будешь ведь?

Кот не ответил. У него нашлось дело поинтереснее – лапа.

Лестница в западном крыле имела дурную привычку: одна ступень в ней считалась дважды.

Не то чтобы она была лишняя. Она была совершенно обыкновенная, вторая снизу, стёртая посередине, – но всякий, кто шёл по этой лестнице и считал шаги, на ней сбивался и приходил наверх с числом на единицу больше, чем спускался. Академия к этому привыкла. Ним эту лестницу ненавидела персонально и ходила в обход, через двор, даже в метель.

Айра поднималась по ней и считала нарочно, потому что это её слегка развлекало, – и на восьмой ступени столкнулась с Тевром.

Через локоть у него висел ворох чего-то белого, и нёс он его бережно, как чужое счастье.

– Воротнички, – объяснил он, не дожидаясь вопроса. – Двенадцать штук. К балу.

– Ты теперь ещё и воротничками торгуешь?

– Я не торгую, – возразил Тевр с достоинством. – У меня случайно оказалось несколько лишних. Вот и решил помочь тем, кому они нужны.

От вороха пахло крахмалом и мылом – чистым, парадным, ненастоящим запахом вещей, надеваемых раз в год.

Тевр двинулся дальше, но на третьей ступени притормозил и добавил, не оборачиваясь, другим голосом:

– Если что нужно к балу – скажи. У меня много вещей... случайно завалялось в последнее время.

И ушёл, пока она не успела ответить.

Айра посмотрела ему вслед, потом на ступеньку под ногой, потом снова вслед.

– Девять, – сообщила она ступеньке. – Я знаю, что восемь. Но пусть будет по-твоему.

После ужина она свернула не к лестнице, а к кладовой.

Уговор был позавчерашний: один танец на балу. Ним изложила его спокойно, как устройство замка, – её не пригласит никто, Айру тем более, а наука зря пропадает, – и на честное «я не умею» ответила: «Я умею за двоих». Про то, что вторую из двоих сначала придётся выучить – после ужина, каждый вечер, сколько их оставалось до бала, – в уговоре не было ни слова.

И тем не менее она здесь. Зачем-то.

Тупичок у кладовой был шириной в два человека и длиной в четыре, пахло там мешковиной и сушёными яблоками, а свет давала одна свеча, которую Ним приносила с собой и уносила обратно.

Зеркало висело на гвозде, вбитом не сегодня и явно не для зеркала.

– Опять смотришь под ноги.

– Там мои ноги.

– Они и без тебя знают, где они.

– Мне тоже хотелось бы знать.

Третий вечер. За два предыдущих Айра выяснила, что танцевать – это как ходить по карнизу: всё решается тем, куда ты смотришь, и всё портится, если начать думать. На карнизе у неё выходило лучше. На карнизе, если честно, ей и платили за это. Ну как платили. Она сама себе платила тем, что удавалось добыть.

Ним встала напротив, взяла её правую руку и положила себе на плечо – не попросила, просто положила, как кладут на место вещь, которая лежала неправильно.

– Локоть.

– Что локоть?

– Между нами должен быть локоть. Не полтора и не половина. – Ним отступила на нужное расстояние и осталась там. – Бабушка мерила. У неё была лента, с узелком.

– А у тебя?

– И у меня. – Ним достала из рукава ленту с узелком.

Айра посмотрела на ленту.

За четыре месяца Айра успела усвоить: спрашивать, откуда у Ним берутся вещи, бесполезно и немного невежливо. Вещи у Ним были. Свеча – в тупичке, где свечей не полагалось. Зеркало – на гвозде, вбитом не для зеркала. А теперь ещё и мерная лента, которую эта девочка везла в академию через полстраны, вместе со своей ложкой, потому что казённым ложкам не доверяла, а бабушкиной ленте доверяла целиком.

– Пошли. Три шага, поворот, три шага. Я веду.

Они пошли.

На четвёртом такте Айра наступила ей на ногу. Ним это стерпела молча – она вообще всё терпела молча, кроме неправильно посчитанного, – и они начали снова.

– Ты слушаешь свои ноги, – заметила Ним после третьего круга. – Слушай меня. Я тебя веду, значит, я знаю, где будет пол.

– А если ты ошибёшься?

– Тогда мы обе упадём, и это будет мой позор. Тебе-то что? Ты вообще на балу первый раз.

Логично. Обидно, но логично.

Они прошли фигуру ещё раз, и ещё, и на седьмом или восьмом Айра вдруг обнаружила, что не считает шаги.

Это было странное чувство – примерно как обнаружить, что у тебя из кармана ничего не пропало, хотя ты полдня шла через рынок. Она всегда считала. Шаги до угла, вдохи до конца обхода, монеты на слух, секунды у чужой двери. Считала непрерывно, всю жизнь, и никогда не думала, что это можно выключить.

Сейчас было выключено. Вместо счёта было плечо Ним под ладонью и очень простая уверенность, что пол окажется там, где нужно.

– Вот. Пошло.

– Ты не считала вслух.

– Я и не считаю. – Ним довела фигуру до конца, остановилась и убрала руку. – На балу нельзя считать. Бабушка говорила: считай про себя, а слушай музыку. Я три зимы училась не считать.

Она сказала это буднично, без всякого веса, – и Айра постояла, разбираясь, почему у неё вдруг стало нехорошо в горле.

Три зимы ребёнка отучали от единственного, что у него получалось само. И отучили – ради двадцати минут в чужой стране, где музыка, свечи и все нарядные и куда он всё равно попадёт не гостем, а адепткой первого курса, которую никто не пригласит.

– Ним.

– Что?

Айра открыла рот и обнаружила, что сказать ей нечего. Точнее, было что – но оно принадлежало к тому разряду, который она вслух произносить не умела, а училась говорить только делом.

– Ничего. Ещё раз давай.

Ним посмотрела на неё чуть дольше обычного.

Потом достала из-за пазухи свёрток и сунула ей в руки – без предисловий, тем же движением, каким кладут на место вещь, которая лежала неправильно.

В свёртке были перчатки. Белые, тонкие, чуть великоватые, с аккуратной штопкой на левом мизинце, – из тех, что берегут в тряпице годами и надевают дважды в жизни.

– Завтра наденешь.

– Ним, я…

– Потом вернёшь. – И Ним задула свечу.

Явку она отдавала рано – по меркам последних дней.

В приёмной было пусто, тепло и пахло воском. Кабинет стоял приоткрытым на свою вечернюю ладонь, журнал ждал на конторке раскрытым, а писарский стол выглядел так, будто его нарочно вычистили: ни одной лишней бумаги, всё стопками, стопки по линейке.

– Девятнадцать четырнадцать, – донеслось из-за двери. – Раньше вчерашнего.

– Я решила поберечь ваше время. Вам ещё чары калибровать.

– Чары калибруют не ректоры.

– А кто?

– К сожалению – никто. Уже триста лет.

Перо за дверью писало не останавливаясь – быстро, суше обычного, и по одному этому звуку читалось не хуже, чем по лицу: весь день он провёл с людьми, которые ему не нравились, и теперь дозировал последние остатки терпения.

– Как ваш гость? – спросила Айра.

– Отдыхает. – Пауза. – Лекарь сказал, что состояние удовлетворительное, и попросил больше так не делать. Не гостя попросил. Меня.

– А вы?

– А я пообещал, – перо остановилось, – что впредь буду выдавать жетоны настойчивее.

Айра взяла перо. Оно лежало у ближнего края конторки, с её стороны, – и не было в этом ничего, кроме канцелярии.

В графу «явка» лёг час. В графу «подпись» – чужое имя, хвостик к которому за зиму набился так, что рука выводила его уже без её участия.

Строчки шли сверху вниз частым штакетником: час прихода, час ухода, имя, и так всю зиму. Осенью, в первый свой вечер, она открыла эту книгу и решила, что её завели под неё – как шьют мешок по мерке. Насчёт мерки она не ошиблась. Ошиблась насчёт мешка.

Потому что на конторке лежала единственная бумага на свете, которая знала, где Айра была вчера. И позавчера. И месяц назад, с семи до восьми, до последней минуты. В её квартале таких бумаг не водилось. Там на «где был» отвечали «а кто ж его знает» – и по этому «кто ж его знает» человека брали, ставили куда надо и увозили: человека без часа можно поставить куда угодно.

«Не за что, адептка. Для чего».

Она унесла тогда эту фразу к себе и полночи вертела её, как монету незнакомой чеканки. Решила – угроза. Красиво поданная, но угроза.

Похоже, читала она не с той стороны.

Час шёл своим ходом. На подоконнике объявилась Дисциплина, изучила Айру одним глазом, нашла, что всё в порядке, и улеглась хвостом к двери кабинета: своё она за день отслужила. За дверью писало перо. Айра сидела на своём стуле, руки на коленях, и старалась не думать про кость с гербом, которая грелась у неё под сорочкой, – мысль от этого делалась только громче.

В восемь она встала и вписала убытие.

За дверью перо остановилось.

– Завтра явки не будет.

Айра посмотрела на завтрашнюю строку. Пустую, разлинованную, ждущую часа и имени.

– Академия вся в зале, – пояснили из-за двери. – Я в том числе.

– Ясно.

Один вечер за всю зиму, когда никто не запишет, где я была.

Лет пять назад она за такой вечер отдала бы палец. Не свой, разумеется.

– Адептка.

– Да?

– Завтра будьте на глазах.

– На чьих?

– На любых. – Пауза перед словом вышла короче обычной. – Мне всё равно, на чьих. Лишь бы весь вечер вы были на чьих-нибудь.

На лестнице она всё-таки пересчитала – руки в таких делах работали быстрее головы: до конца сессии в книге оставалось семь строк. Семь вечеров, семь часов, семь раз чужое имя – не считая завтрашней, которой не будет вовсе. Дальше – Харентол, подвода в шесть утра и почта раз в месяц, летом.

Считать она умела с детства и разучиваться начала только сегодня, в тупичке у кладовой. На четверть часа.

Верена она перехватила уже в галерее, у самой лестницы. Он шёл сверху, прижимая к груди стопку листов, и на последней ступени, разумеется, часть стопки уехала вбок.

– Список, – объявил он, ловя листы коленом. – Распорядитель дал. Кто завтра где стоит, кто за что отвечает. Я взял, потому что нам полезно знать, кто будет ходить по зале с правом ходить по зале.

– Умница.

– Я знаю. – Он выпрямился, поправил очки и стал читать вслух, ведя пальцем: – Свечи и лампы – служба хозяйственная, шесть человек. Кухня – четырнадцать. Двери и шнур – стража, восемь человек. Гардеробная – двое. Музыканты свои, приехали с гостями. Так, вот тут интересное: техническое обеспечение залы. Морок для галереи, освещение сцены, всё, что мигает и красиво.

– И кто?

– Ассистент по иллюзорной, четвёртый курс Тени, – прочёл Верен. – Кеонис.

Он опустил лист.

– Логично. Он же вызвался. Мне сказали, сам подошёл и предложил, ещё утром. Иначе распорядитель гонялся бы за иллюзионистами до ночи, а тут человек сам пришёл. Удобно вышло.

– Очень удобно, – сказала Айра.

Ассистент декана Виерны. Той самой, чью подпись нам нечем сверить, – и завтра её человек отвечает за весь морок в зале.

Внизу опять что-то уронили, и кто-то внизу же объяснил уронившему, что он думает про его руки, про его глаза и про завтрашний день вообще. Очень подробно объяснил. В красках.

Наживка была заброшена днём. К вечеру, если Юст не подвёл – а Юст не подводил никогда, – по академии уже шло, что вещь, которой убивали, у них в руках, что её разбирают и что скоро станет известно, чья она.

Рыба пошла в тот же день.

Ловцами они себя пока только считали.