Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 21. Жеребьёвка

Глава 21. Жеребьёвка

Назавтра после завтрака она выбрала для дороги самый пустой переход академии: академия гудела турниром и духом, в коридорах спорили о ставках и молотах, а ей на сегодня хватало своих мыслей.

Пустой переход подвёл.

Ректор перехватил её в галерее второго этажа – на том самом переходе, который она и выбирала за то, что там никого не бывает.

Он стоял у окна – не ждал, а именно стоял, как стоят у окон люди, которым принадлежит вид из них, – и, когда Айра поравнялась, окликнул, не поворачивая головы:

– Адептка Сол.

– Господин ректор.

– Задержитесь.

Она остановилась в трёх шагах, руки за спиной, лицо пресное, по всей форме. За окном, внизу, на главном плацу, стучали молотки: ставили помост – жёлтый, свежего дерева, посреди серого камня он выглядел как заплата не в цвет.

– На плацу завелись сказки, – сказал ректор окну. – Про духа. Ночного, огненного, мстительного. Сторож пишет рапорты. У сторожа хороший слог – я и не знал. «Прошло в шаге, вежливое, лицо из золота». Третий рапорт за два дня. Канцелярия отвечает циркулярами. Плошки я велел убирать – их ставят обратно. Быстрее, чем убирают.

– Я слышала про духа, – вежливо отозвалась Айра. – Говорят, жаждет отмщения.

– Говорят. – Ректор повернул голову. Светлые глаза смотрели ровно тот один лишний миг, который отличает взгляд от выстрела. – Рапорты сторожей подшиваются в общую книгу. Общая книга – на столе у дежурного. Мимо стола дежурного ходит много людей. Некоторые – читают на ходу. У некоторых из них очень хорошая память и очень длинные полномочия.

Пауза.

– Духу, – заключил ректор, – стоило бы пять дней посидеть в трубе.

Он говорил тем же голосом, каким считал ей минуты и выдавал журнал, – и всё-таки не тем. Где-то под словами, глубоко, ходило что-то злое – но злость была странная, не начальственная. Начальство злится вычетом: нарушено – взыскать. Здесь взыскивать было не с кого – дух в списках не значился, – а злость была. Бесполезная, беспредметная, вся в подтексте, как драка за две улицы отсюда. Она была даже не на духа, поняла вдруг Айра. Она была на шаг. На тот самый шаг, которым дух прошёл мимо сторожа, – потому что на месте сторожа мог стоять кто-то с ямочками и хорошей памятью.

Он не за академию боится. Она стоит триста лет и ещё простоит вдвое больше.

Мысль пришла – и Айра убрала её так быстро, как убирают с прилавка чужое.

– Я передам. Если встречу.

– Передайте. – Ректор снова смотрел в окно. – И вот ещё что, адептка. На турнире деритесь в полную силу.

Секунду она честно думала, что ослышалась.

– В полную?..

– В полную силу, как вас и учила госпожа Виерна, – сказал ректор без единой перемены в голосе. – Не жалейте её. Скупых на помосте видно.

Он оторвался от окна и ушёл в сторону лестницы – своим мерным шагом, не оборачиваясь. Айра осталась в галерее одна, между двумя пятнами света, и стояла там на два счёта дольше, чем собиралась.

«Как вас учила госпожа Виерна». Один – ноль, господин ректор. И ведь даже не улыбнулся. С таким лицом милостыню не подают – с таким лицом её просят.

Внизу стучали молотки. Помост рос. Отсюда он почему-то напоминал плаху.

Обед на третий день ссоры был бобовый – густая похлёбка на копчёной кости – такой, какую зимой обгладывают целый день. Айра взяла миску, ломоть серого хлеба и устроилась, где всегда, – спиной к залу, лицом к своим мыслям.

Напротив стукнул поднос.

Тай села, не глядя, выставила свои две миски уступом и принялась за первую – молча, деловито, как едят на плацу. Айра ела свою. Между ними, над паром, висело всё несказанное, и обе делали вид, что это просто пар.

Ешь суп, Айра. Суп – дело понятное. Перед супом тебе стыдиться нечего.

– Ты жива хоть? – спросила наконец Тай у своей ложки.

– Местами.

Тай кивнула, как кивают удовлетворительной сводке, и доела первую миску. На второй она замедлилась – верный знак, что еда кончалась быстрее, чем решимость.

– Я всё ещё дуюсь, – сообщила она. – Официально.

– Я поняла. По походке.

– У меня выразительная походка.

Они доели молча, но это молчание уже можно было есть ложкой – оно стало съедобным. Потом Тай собрала миски, посмотрела куда-то поверх головы Айры и позвала:

– Пошли. Покажу кое-что.

«Кое-что» оказалось подоконником – широким, каменным, в нише перехода между столовой и двором, где из щелей тянуло так, что сидеть тут охотников не водилось – кроме тех, кому надо поговорить. Тай уселась с ногами, спиной к откосу, и стала смотреть в окно. За окном, на плацу, жёлтый помост уже стоял в полный рост, и двое дворовых прилаживали к нему перила.

Айра села на другой край. Проверять переход не пришлось – она проверила его ещё от столовой, привычкой, спиной: пусто. Смешно: сколько раз она готовила себе отход, чтобы соврать. Для правды, выходило, готовят то же самое.

Врать я умею на любом углу. Для правды понадобился пустой коридор и подоконник. Дорогое удовольствие – правда. Понятно, почему её так мало носят.

– Знак – не мой, – сказала Айра.

Слова вышли тихо и сразу, как выходит нож из пригнанных ножен. За окном стучали молотки. Тай не повернула головы.

– И?

Вот и всё «и». Айра ждала этого вопроса три недели – любого: чей, откуда, кто ты тогда, – и заготовки лежали у неё по карманам, каждая на своём месте. Ни одна не понадобилась.

– Я думала, тебе положено спросить остальное.

– Остальное ты расскажешь, когда созреешь. Ты по осени зреешь, я заметила. – Тай подтянула колени к подбородку. Смотрела она всё туда же, на помост. – Я тебе вот что скажу, а ты запомни, у тебя память хорошая. Я сюда попала, потому что мою жизнь купили заранее, оптом, вместе с домом и скамьёй. Кессельроде – потому что родился под правильной фамилией: он ещё орать не умел, а его уже записали. Юст – потому что так велел устав, я спрашивала, у него в роду с этим строго. Никто из нас сюда не «поступил». Нас всех сюда внесли. Списком.

Она повела подбородком в сторону окна – то ли помосту, то ли всему двору:

– …я не знаю никого, кто заслужил быть здесь. Ни одного человека. А ты своё место украла. Сама. Руками. – Тай наконец повернула голову, и в жёлтых глазах было серьёзно и весело разом. – По-моему, из всех перечисленных ты самая честная. Мне вообще кажется, у нас с тобой на двоих одна ворованная жизнь и одна купленная, и обе не жмут. Чего им жать – по нам шили.

Айра смотрела на неё и чувствовала, как где-то внутри, в месте, которому у неё не было названия, отпускает давно затянутый узел.

– Ты страшный человек, Тай.

– Я не человек, нам положено. – Тай удовлетворённо вернулась взглядом к помосту. – Но учти. Дуться я не закончила. Два дня – это несерьёзно. Я обычно мучаюсь три.

– Договорились, Ру.

Слово вышло само – короткое, тёплое, то самое, которое она не потратила тогда в коридоре и с тех пор носила при себе. Потратилось оно легко.

Тай ничего не ответила. Только воздух над её плечами дрогнул и поплыл – живым, обеденным жаром, как плыл всегда, все эти недели, до всякой ссоры. Печку затопили. Дом стоял, где стоял.

– Досижу до вечера, – уточнила она погодя, честно. – Для порядка. Ты не обращай внимания, если я буду смотреть мимо. Я в это время дуюсь.

– Смотри мимо сколько нужно.

– И ещё. – Тай слезла с подоконника и одёрнула форму. – Когда в следующий раз соберёшься куда-нибудь ночью... – она подняла ладонь, упреждая, – я не спрашиваю куда. Шесть слов, помнишь? Мне хватит шести слов.

– Будет дело – узнаешь первой. Теперь – правда.

– Вот. – Тай кивнула. – Да, и учти: меня ставят ловцом на сквозняк. Выпадет твоя волна – поймаю. Ты не обижайся, это служба.

– Буду убегать медленно.

– Договорились. – Расчёт ей понравился, это было слышно. – А теперь пошли, а то из-за тебя и твоих душевных откровений я пропущу жеребьёвку. Между прочим, сегодня решается, кого я уложу на помост при всей академии. Я хочу знать имя. Всегда нужно знать имя поверженного врага.

Жеребьёвка собрала первый курс после занятий у свежего помоста – по-домашнему: без трибун, без гостей, строем по факультетам. Пахло стружкой и варом. Брек стоял у помоста с мешком из-под крупы, и мешок этот, судя по звуку, был полон жетонов.

– Порядок простой, – сообщил Брек строю голосом, от которого на дальнем конце плаца вспорхнули сычи. – Турнир идёт два дня, боёв у каждого – два: первый день разминка, второй – спрос. Бой – пока один не ляжет, не сдастся или не вылетит за кромку. Очки – по сумме, бойцу и его факультету. В мешке жетоны с именами. Тяну два: первый дерётся со вторым. Обе сетки – сегодня. Возражения не принимаются, замены не производятся, болезни лечатся до помоста. Вопросы?

– А если попадутся двое с одного факультета? – спросили из рядов Клинка.

– Обязательно попадутся. Ещё вопросы?

– А плетения правда дозволены? – не удержался кто-то из Архива.

– Дозволены. – Брек обвёл строй взглядом. – Покажете хоть одно – лично запишу очко. Не убьёшься им – запишу два.

Он запустил руку в мешок, и плац притих.

Пары пошли чередой, и по каждой строй отзывался своим: где смешком, где присвистом, где сочувственным гулом. Клинок на Клинок – гул. Архив на Тень – смешок. Ним выпала девочка Мун – обе, кажется, вздохнули с облегчением на весь плац. Двоим из Архива досталось драться друг с другом – они пожали руки с лицами людей, которых познакомили на их собственных похоронах. Юсту достался кто-то из Клинка, жилистый, и Юст немедленно начал готовиться: выпрямился и стал смотреть на будущего противника уставным взглядом.

– Ру, – прочёл Брек, – Феллан.

– Есть! – гаркнула Тай раньше, чем Брек дочитал вторую фамилию, и уже потом, шёпотом, на весь строй Тени: – Кто такой Феллан? Кто-нибудь знает Феллана? Какой он? Мне надо знать, какой он, я хочу запомнить его лицо, прежде чем уничтожу.

Феллан обнаружился в строю Клинка – рослый, сонный на вид, с лицом человека, которому уже рассказали про Тай. Лицо было как лицо. Чем-то напоминало кирпичную стену.

Свою первую пару Айра приняла спокойно. «Сол – Тормар»: здоровяк из Клинка, ростом с дверь, – тот самый, которого на испытании вызывали к чаше первым и у которого чаша тогда полыхнула на весь зал. Он разыскал её глазами поверх строя, посмотрел без вражды – основательно, как смотрят на завтрашнюю работу, – и коротко кивнул. Она кивнула в ответ. Всё честно: он сильнее, она мельче, зрителям будет на что поглядеть.

– Кессельроде, – Брек вытащил следующую пару, – Ир.

Плац оживился. Кессельроде – с этой недели снова при строе, без фартука: месяц у котлов у него вышел аккурат к празднику, и он стоял в первом ряду Клинка, отглаженный так, что о складки можно было порезаться, – чуть приподнял подбородок. Взгляд его прошёлся по строю Тени, выбирая противника, достойного возвращения.

Близнецы стояли в конце строя – два человека, одна наружность.

– Ир – это который? – спросил Кессельроде. Спросил в пространство, никому, но с той врождённой уверенностью, что пространство разберётся и доложит.

Брек сверился с жетоном.

– Ир Д.

Близнецы переглянулись – коротко, поверх голов, на своём беззвучном семейном наречии. Потом тот, что стоял левее, сделал полшага вперёд. Может быть, Дайн. Может быть, нет: щуриться на них было бесполезно, это выяснила ещё вся шестёрка на первой неделе.

– А как я узнаю, что мне достался именно Д? – поинтересовался Кессельроде. В голосе у него впервые за месяц прорезалось что-то человеческое – предчувствие.

– Никак. – Брек полез в мешок за следующей парой.

По строю Тени прошёл тихий, глубоко удовлетворённый выдох.

Вторую сетку Брек тянул скорее – плац отстоял своё и думал об ужине. Чужие пары летели мимо ушей.

А потом Брек вытянул её.

– Сол, – прочёл он, – Кестил.

Айра сделала уставные полшага вперёд – скучно, в самый раз, – и поискала глазами пару.

Строй Клинка шевельнулся, пропуская. Кестил вышел из глубины – невысокий, сухой, лет на пять старше остальных, с самым обычным лицом. Не отглаженный, как Кессельроде, не сонный, как Феллан, – никакой. Он встал напротив, посмотрел на неё один раз – спокойно, без интереса, как смотрят на пункт в списке, – и вернулся в строй.

Никто не загудел. Никто не присвистнул. Пара как пара.

Только у Айры внутри, там, где вёлся её собственный счёт, не сошлось.

Она знала первый курс в лицо. Весь. Это была не заслуга – привычка: месяц в одних стенах, одна столовая, одни коридоры – за месяц улица выучивала наизусть и не такие толпы. Шестьдесят шесть лиц лежали у неё в голове, разложенные по примете на каждое: у этого шрам, этот шепелявит, эта ходит носками внутрь.

Кестила среди них не было.

Ни в столовой, ни на общих лекциях, ни в очереди у чаши, ни в толпе у листов. Ниоткуда. Лицо было незапоминающееся – но она-то знала это свойство изнутри: сама им кормилась. Незапоминающееся лицо само по себе не прячет – прячет выучка. Месяц не попадаться на глаза в четырёх стенах – это не скромность. Это служба.

– Жеребьёвка окончена, – сообщил Брек, вытряхнув из мешка последний жетон. – Пары вывешу к вечеру. Готовьтесь. Если есть какие жалобы – всем заранее отказано. Можете идти.

Строй рассыпался в гвалт. Где-то за спинами торопливо зашуршал грифель: Тевр переписывал пары в столбик, и, судя по скорости грифеля, праздник у него уже начался. Тай добралась до неё сквозь толпу – с горящими глазами и полным коробом сведений.

– Феллан! – Она вцепилась Айре в рукав. – Мне выпал Феллан. Я уже всё узнала: северный, спокойный, у него молот и второй молот, поменьше, на будни. Брек зовёт его стенобитным. Я счастлива. А твой второй кто? Я прослушала – я в этот момент планировала, как буду побеждать Феллана.

– Кестил.

– Это который?

– Из задних рядов Клинка. Невысокий, неприметный такой.

Тай наморщила лоб. Лоб честно поработал и не разгладился.

– Не знаю такого. – Сказано было медленно, как докладывают о недостаче. – Слушай. Я знаю весь Клинок. По именам, по тому, кто чем дерётся, и по тому, кто сколько ест. Я же ухо.

– Вот и послушай про Кестила.

– Уже слушаю. – И Тай прищурилась на расходящийся строй Клинка так, что у ближнего ряда зачесались спины.

Айра смотрела поверх её плеча, как строй Клинка расходится, перемешивается, тасуется, – и как человек с самым обычным лицом уходит с плаца первым, ни с кем не заговорив. Походка у него была экономная. Из точки в точку.

Мне выдали партнёра. Заботливо.

Знак под воротом лежал спокойно, не теплея и не остывая, – как лежит железка, которая всё слышала и приняла к сведению.

Вот и я приняла. Работаем парой, напарник: я – посредственность, ты – железка. До помоста нам с тобой надо стать самой скучной парой этого праздника.

Отказано было всем и заранее – но канцелярия-то принимала. Слух о прошении разлетелся к ужину: Кессельроде, не отходя от плаца, подал заявление о замене противника – на любого, но одного, с установленной личностью, – и тем же днём получил резолюцию. Резолюция была короткой: «Отказать. Жеребьёвка обжалованию не подлежит. И. Дейн». Юст, доставивший эту весть столу Тени, добавил от себя: «Порядок есть порядок» – и был, кажется, единственным, кто произнёс это без удовольствия.

Бывают на свете люди, которым не везёт красиво. С размахом. Из месяца у котлов – в пару к близнецам. Здешние обстоятельства его просто полюбили. Взаимности, правда, не спрашивали.

По дороге к себе её перехватил четвёртый этаж: из стены, никого не спросив, вышел голый призрак. Айра приготовилась кланяться, но дед смотрел сквозь неё и мерно шевелил губами, отбивая ладонью такт по невидимым перилам. На четвёртом такте она разобрала: «...и юные клинки, отвагою горя...»

Призрак репетировал.

– Ваша милость?

– Приветственное слово, – сообщил он, не отрывая взгляда от вечности. – К турниру. В моё время открывал я. Триста лет открывал. Потом завели колокольчик. – Слово «колокольчик» он выговорил так, как выговаривают имя узурпатора. – Ничего. Меня ещё позовут.

И ушёл в стену – доучивать.

Позовут, дедушка, а как же. Куда они денутся.

К себе она заглянула в сумерках – оставить лишнее и взять тёплое – и обнаружила, что праздник у некоторых уже начался.

Кот спал на её подушке кверху пузом, раскинувшись со щедростью существа, которому принадлежит всё, до чего он дотянулся. Дотянулся он сегодня далеко: под лапой, прижатая по-хозяйски, лежала лента. Белая, шёлковая, казённая – из тех, что завезли к сквозняку и, если верить Юсту, выдавали по счёту и под роспись.

– Это казённое, – сообщила ему Айра.

Кот не открыл глаз.

– Под роспись выдают.

Кот перевалился на бок и накрыл ленту второй лапой. Разговор о собственности был окончен.

Хлеб – ладно. Масло из плошек – тоже ладно. Но вещь по счёту и под роспись – это, дружок, уже не прокорм. Это призвание.

У доски она нашла в вывешенных сетках обе свои строки. Над плечом, никем не званный, повис огонёк – из тех, что так и не отвыкли её провожать, – и услужливо подсветил казённые буквы.

«Сол – Тормар» – день первый, утро.

«Сол – Кестил» – день второй, после полудня.

Прочла, по обыкновению, дважды. Строки не переставились. Буквы стояли смирно, казённые, одинаковые – шестьдесят шесть человек, две сетки, всё по форме.

Только вторая строка пахла не жеребьёвкой. Она пахла назначением.

Глава 22. Ярмарка

Глава 22. Ярмарка

Два дня до праздника академия прожила, как проживают последние дни перед ярмаркой: все чем-то запасались. Клинок запасался синяками – плац гудел с рассвета до темноты. Архив запасался знаниями: в читальне, говорят, впервые за год кончились свободные места. Тень запасалась видом, что её всё это не касается, – и запаслась, судя по лицам за столом, с избытком.

Айра запасалась словом. Носила его, не снимая, как велено: на занятиях, в столовой, в очереди у умывален. Посредственность. Слово сидело уже почти по фигуре – только в одном месте жало, и место это называлось «завтра».

А потом «завтра» наступило, и оказалось, что к празднику она готовилась зря. К такому не готовятся.

Плац она не узнала. Серый камень, месяц глядевший на неё казённо, за одну ночь оделся: по периметру выросли трибуны в три яруса, свежие, в цвет помоста, между ними натянули гирлянды флажков – красное сукно, серебристое, тёмно-синее, – и флажки эти хлопали на ветру наперебой, как торговки. Пахло стружкой, варом и – откуда-то слева, широко и бессовестно – печёным тестом: у западной стены Марга разложила выносные столы, и на столах остывали пироги в таком количестве, в каком Айра их видела только во сне и на чужих поминках.

Так. Спокойно. Это всё ещё просев. Помнишь? Ярмарка, перекупщик, товар сам раскладывается. Вот и раскладывайся, только не спеши: сперва пирог.

Пирог был с луком и яйцом, ещё тёплый. Праздник, что бы он там ни прятал за пазухой, начинался честно.

Крайний пирог на дальнем столе стоял отдельно, ничей: Марга, устав воевать со своими «мышами», перешла к откупу.

Дело хорошее. Только тот, кто у неё столуется, разницы между откупом и остальными пирогами отродясь не делал.

У лестницы под гостевой галереей обнаружилась очередь – короткая, деловая, совсем не праздничная. Стояли в ней вперемешку: Клинок, Архив, двое старших из Тени. Во главе очереди, на перевёрнутом ящике, сидел Тевр с грифельной доской на коленях и что-то быстро, аккуратно писал. Ставки были затеей старших – старшие испокон умели считать и не умели друг другу верить, а мел, медь и всю запись они, не сговариваясь, доверили первокурснику: Тевру в этой академии верили все.

– Это что у вас тут? – спросили из очереди новоприбывшие.

– Культурная программа, – вежливо ответил Тевр, не отрываясь от доски.

– А говорят, ты ставки принимаешь.

– Я не игорный дом, я культурная программа. – Тевр поднял глаза – честные и слегка встревоженные. – Игорные дома запрещены уставом, я проверял. Дважды. Я принимаю добровольные взносы в фонд угадывания. Угадал – фонд твой. Не угадал – фонд общий.

Слово «фонд» он нёс осторожно, как чужую посуду: где-то рядом обронил Верен, а Тевр подобрал – и теперь очень старался не разбить.

На доске у него стояли столбцы. Айра скользнула по ним глазами через плечо очереди – привычка, не намерение. «Ру – Феллан». «Сол – Тормар», и против её имени – цифры, от которых у неё дрогнула бровь. За неё давали один к двенадцати.

Один к двенадцати. За Тормара ставит весь плац, а за меня – полусъеденный носок и чьи-то забытые медяки. Обидно даже. Верные сведения о забеге – первый раз за три года промысла – и торговать ими нельзя.

Ниже боёв, отдельным столбцом, шло лучшее: «Дух ночного огня: явится на праздник – не явится». Против духа цифры стояли солидные, взрослые.

Интересно, а чисто теоретически, я бы успела?.. А у меня всё равно нет денег, чтобы делать ставки.

– Кессельроде ставил? – спросил кто-то в очереди с любопытством.

– Взносы анонимны, – твёрдо ответил Тевр и всё-таки не совладал с глазами: посмотрел точно в ту точку, в которой пятью минутами раньше стоял Кессельроде.

Помост посреди плаца за ночь достроили: перила, которые двое дворовых так старательно прилаживали, уже сняли – бою перила не полагались. Кромку обвели белёной чертой, по углам вбили флажки. У помоста стоял Брек и проверял доски – ногой, с силой, каждую по очереди, как проверяют лёд перед обозом. Доски держали. По лицу Брека было видно, что он этим недоволен: недостаточно проверено.

На бортике помоста, на самом углу, умывалась Дисциплина.

Она сидела так, как сидят на своём: обстоятельно, спиной к трибунам, заломленный хвост свисал с бортика в поле. Кто-то из распорядителей сунулся было её согнать – и передумал на полдороге, наткнувшись на взгляд. Не её. Брека.

– Животное не нарушает регламент, – сказал Брек.

И пошёл проверять доски дальше. Дисциплина долизала лапу и принялась за ухо. Вопрос был закрыт по всем инстанциям.

За судейским столом у помоста, среди чернильниц и колокольчика, устраивался лектор Эйн – со стопкой листов, толстой, как зимнее одеяло. Айра поглядела на стопку с уважением и лёгкой тревогой: бои, по всему, предполагались короткими, а листов было на осаду.

На гостевой галерее, над трибунами, стояли те, ради кого праздник затевался. Дейрус – в светлом, с ямочками, готовыми к употреблению, – смотрел вниз с удовольствием, распространявшимся на всё разом: на погоду, на флажки, на молодёжь. Ректор стоял в полушаге, тёмный на светлом утре, и не смотрел, кажется, никуда – так, как умел он один: всеми глазами сразу.

Айра взяла себе место у края тёмно-синей скамьи, села скучно, сложила руки.

Ну что, напарник. Работаем, как договаривались: я – посредственность, ты – железка. Праздник большой, на всех хватит.

Знак под воротом не потеплел и не остыл. Принял смену.

Открывал праздник, по здешнему обычаю, самый опасный человек академии – лектор Эйн.

Он поднялся, разгладил первый лист.

– Нынешний помост, – начал он голосом, каким читают сказки внукам, – стоит на месте старого помоста, каковой, в свою очередь, был возведён взамен ещё более старого. О чём красноречиво свидетельствует смета за соответствующий год. Сама же традиция состязаний восходит к эпохе, даты которой наука предпочитает уточнять осторожно...

На четвёртой минуте трибуны начали оседать, как тесто. На шестой Брек, не дожидаясь, пока все окончательно уснут, ударил в колокольчик и рявкнул:

– Первая пара!

Прочих речей в программе не значилось. Стихоплёт, сочинявший турнирную оду с самого объявления, перенёс это стоически: пообещал, по слухам, прочесть её всем уходящим после праздника – у ворот не отвертишься. Призрак четвёртого этажа, готовивший приветственное слово, не перенёс никак и ушёл в стену до конца торжеств.

Плац проснулся. Эйн нисколько не обиделся – отложил лист, обмакнул перо и приготовился вести счёт – прилежно, не заботясь, слушают его или нет: хроника – она для вечности, а вечность не перебивает.

Бои пошли чередой, и Айра быстро выучила их устройство. Пара поднимается. Брек называет имена, Эйн вполголоса сообщает вечности что-нибудь безнадёжное («оба рода в турнирах прежде не отмечены»). Колокольчик. Дальше устройство кончалось – начинался бой.

Открыли счёт двое красных – соседи по столу: Айра сто раз видела, как эти двое в столовой делят один каравай. Сшиблись они с разбегу, без всякой разведки, так, что помост ухнул, – и пошла работа, от которой у неё заныли собственные рёбра: захват, бросок, грохот досок, снова захват – с хеканьем, с хрустом, с брызгами пота на первые ряды. Трибуны выли. На четвёртой сшибке один улетел за черту плашмя – и встал, сплёвывая кровь и ухмыляясь, как именинник. Брек объявил результат голосом, от которого флажки на гирляндах вытянулись по стойке смирно, а проигравший полез обратно на помост – обниматься.

Юст отстоял против своего жилистого противника почти два круга – и стоял честно: держал стойку, как на картинке в уставе, дважды принял на локти такое, что загудели руки, и раз даже попал – противник моргнул и зауважал. Проиграл Юст тоже по уставу: уложили его аккуратно, почти с уважением, как складывают парадное сукно. Поднялся он с достоинством и объявил: «Результат признаю». Противник, не ожидавший от Тени официальной части, растерянно пожал предложенную руку.

Ним и девочка Мун сперва кружили друг вокруг друга с одинаковым выражением глубокого недоверия к происходящему, а потом столкнулись, зажмурились – и подрались взаправду: часто, обеими руками, безо всякой школы, как дерутся за последний пирожок. Досталось обеим. Разняла их черта: Мун, увлёкшись, села мимо неё. Ним победила и, судя по лицу, так и не поверила в это.

Тевр свой бой провёл вежливее и короче всех. Дождался, пока Брек объявит имена. Дождался колокольчика. Поклонился противнику – тот от неожиданности поклонился в ответ.

– Прошу простить, – сказал Тевр с искренним сожалением. – Длительного выступления позволить себе не могу: меня ожидают дела.

И аккуратно, как переступают лужу, сам перешагнул белёную черту.

Трибуны грохнули хохотом. Противник так и остался стоять посреди помоста в боевой стойке – один. Эйн, помедлив, сообщил вечности: «Самоустранение». А Тевр уже шёл к своему ящику, где очередь без него не знала, кому верить.

Кессельроде достался один из близнецов Ир. Бой у них вышел странный, как разговор на разных языках. Кессельроде наступал – красиво, длинно, с оттяжкой, как учат домашние мастера за домашние деньги, – и бил всерьёз: воздух за выпадами посвистывал, доски под шагами вздрагивали. Ир не наступал вовсе – Ир сдвигался: на ладонь, на полшага, в самый обрез, чтобы красивое прошло мимо. Ни разу не отпрыгнул, ни разу не поднял рук – просто всякий раз оказывался не там, куда приходился удар. Трибуны сперва ревели, потом гудели, потом притихли: смотреть, как человек в полную силу бьёт по месту, где только что стоял другой, – сначала смешно, потом неловко, а потом уже не очень. А когда Кессельроде наконец приноровился – Айра видела этот момент: замах укоротился, ноги перестали работать на публику, и следующий выпад пошёл всерьёз, – Ир впервые за весь бой шагнул не в сторону, а навстречу. Пропустил удар у самого уха и коротко, почти между делом, подставил ногу. Всё, что Кессельроде копил, – разгон, оттяжку, красоту, – доски приняли разом. Во весь рост.

Победу записали Иру Д. Хлопали вразнобой и не сразу: трибуны ещё соображали, что именно видели. Кессельроде встал, одёрнул рукава – так, будто это они во всём виноваты, – и сошёл с помоста, глядя прямо перед собой. Победитель спустился с другой стороны, дошёл до строя Тени и встал рядом с самим собой.

Одно своё движение за весь бой – и то ниже колена. Остальное Кессельроде сделал сам, включая падение. Даже завидно.

– Ру! – прочёл Брек. – Феллан!

Вот теперь трибуны сели прямо.

Тай взлетела на помост, не касаясь ступеней, – и над плечами у неё уже плыло, знойно, по-полуденному, хотя утро стояло прохладное. Феллан поднялся с другой стороны неторопливо, по одной ступени, неся учебный молот на плече так, как носят бревно: без выражения.

– Феллан, – протянула Тай почти нежно. – Я запомнила твоё лицо. Готов проиграть?

Феллан ухмыльнулся. У него явно было своё мнение на этот счёт.

Колокольчик утонул в рёве трибун.

Дальше Айра смотрела, не отрываясь, потому что отрываться было страшно: пропустишь. Феллан бил редко и страшно – молот шёл сверху и с развороту, и там, куда он приходил, доски отзывались глухим «гух», от которого вздрагивало в животе у первых рядов. Тай не уворачивалась – Тай уходила в последний миг, впритирку, так, что молот дважды прочесал воздух у самого её плеча, и всякий раз она оказывалась на ладонь ближе. Она смеялась. Не на публику – сама себе, от чистого сердца, и жар над ней поднимался уже столбом, плавя воздух, и сквозь это марево Феллан казался нарисованным на плохом стекле.

– Техника использования боевого молота отсылает нас к известным событиям, состоявшимся примерно за три века до основания Архонтии, – сообщил Эйн вечности. – Этот стиль был назван в честь лорда Мадерика Осмотрительного, который...

На третьем круге Феллан вложился весь: молот пошёл сверху, в перекрестье, – туда, где стояла Тай. Правда её там уже не было. Она нырнула под замах, вывернулась – и зарядила Феллану хорошую такую затрещину.

Всего одна затрещина. Шлепок буквально. А Феллана от него просто впечатало в доски, да с такой силой и скоростью, что он, кажется, даже пробил пару досок своим гранёным профилем. Так и остался лежать – с тлеющей пятернёй на затылке.

Плац замолк. Весь, разом. Даже Эйн.

И только сама Тай, прикинув что-то у себя в голове, схватила Феллана за сапог и – немного натужно – потащила его к черте.

– Извините, сейчас, секундочку, вот... – бормотала она, пока край сапога Феллана не оказался за чертой. – Всё.

И в этот миг трибуны взорвались победным рёвом.

– Очень занимательный приём, исполненный в лучших традициях... – говорил Эйн, но его никто не слышал. Подобие порядка возникло, только когда Брек поднялся на помост и проверил, что Феллан всё ещё жив.

– Результат засчитан, – объявил он. И, глянув на пролом в досках: – Контроль – нет.

– А двоих я стоила? – спросила Тай, ещё не отдышавшись.

Пауза у Брека вышла тяжёлая, как его взгляд. Довольствие, вменённое ему резолюцией, он нёс, как несут чужой сундук: не бросишь и не полюбишь.

– Двоих, – признал он.

– Кельв Тормар! – Тай возникла рядом с последними сведениями, как возникала всегда: вся сразу. – Я всё узнала. Северо-восточный, третий дом от рынка... это неважно. Важно: он спокойный, бьёт с правой, не любит возни на земле. Ест за полтора – я считала. И он основательный: пока не поставит ногу, не ударит. Понимаешь? Сначала нога, потом рука. У тебя всё, чтобы победить!

Ох боги всемилостивые...

– Или пережить этот день.

– И это тоже! – согласилась Тай щедро. – Иди. Я поставила на тебя всё, что у меня было.