Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 348 (всего у книги 361 страниц)

– Само?

– Люди возвращают чужое охотнее, чем отдают своё. Это наука не моя, бабкина. Она говорила: хочешь сберечь – отдай в долг. Долг помнят двое, а заначку – один, и этот один смертен.

Айра стояла с мотком под локтем и чувствовала себя первокурсницей на чужой лекции. Эта девочка с косой додумалась до того, что переворачивало первую заповедь её жизни: не прятать от мира – рассовать по миру, чтобы мир сам и сторожил. Оставалось одно: немедленно эту науку украсть.

Учись, Айра. Ты прятала вещи от людей. А надо – среди людей. Разница та же, что между ямой и менялой, и менялу, что характерно, придумала не ты.

– Спасибо, – сказала она вслух. И уже на выходе не удержалась: – Ним. А если сверка спросит, откуда у швеи твои иголки?

– Не спросит. – Ним поправила зеркало на гвозде, хотя оно не кривилось. – Иголки у швеи вопросов не вызывают. Вопросы вызывают иголки у тех, кому шить нечего.

И этой фразой можно было закрывать любую академию – всё равно ничему более важному тут не научат.

К сараю она возвращалась в сумерках – с мотком под рукой и войлоком за пазухой.

Хозяйственный двор отходил ко сну: у колодца добирали воду на утро, от кухни тянуло остывшим подом. У конюшен ей навстречу выступил из тени сторож – шагом неспешным, будто этот круг у него тридцатый год. Фонарь он держал не для себя – для службы: светил не туда, куда смотрел, а куда положено.

– Стой, – сказал сторож без всякой угрозы, голосом, которому всё равно. – Что несёшь?

– Моток, – сказала Айра чистую правду.

Фонарь поднялся. Под фонарём обнаружилось лицо Юста – серьёзное, служилое.

– Хороший моток, – одобрил он голосом сторожа. – Вощёный. Такие крадут.

– Не при мне.

Сторож важно кивнул: ответ его устроил.

– Юст. Ты почему сторожем подрабатываешь?

– Тренируюсь. Хожу, пока не перестанут оборачиваться. – Он и сейчас не вышел из роли: стоял как у ворот, вполоборота, глядя мимо. – На меня уже не оборачиваются. Один раз спросили, где колодец.

– Это успех.

– Это был провал. – Юст вздохнул – впервые за разговор своим голосом. – Я показал рукой и сказал «вон там, за поварней, сразу направо». А настоящий сторож буркнул бы. Я потом полчаса ходил и буркал. Не выходит у меня пока бурчать.

– Кто ж тебе назначил ночные обходы?

– Сам себе. Кто-то же должен.

– Доброй службы, – сказала Айра и пошла дальше.

– Доброй но... – Сторож в Юсте справился: – Проходи. Ходят тут всякие...

За спиной, в тишине двора, кто-то вполголоса пробовал буркнуть. Выходило вопросительно.

В четвёртом сарае было темно, пахло маслом, рогожей и старым деревом. Айра засветила огарок, откинула рогожу – колода лежала, где лежала, только подвода теперь стояла без пометки. Голая перед завтрашним днём.

Она села на край подводы, зацепила конец бечёвки за скобу и стала вязать.

Она вязала, как вяжут грузчики на рынке: петля широкая, под плечо, узел двойной, войлок под узел – чтобы дуб не перетёр бечёвку, а бечёвка не въелась в ладонь. Нить шла туго и пахла Ним: воском и порядком.

Спасибо, Ним. Потом верну.

Колоду она взвесила взглядом ещё в день заезда: меньше чем вчетвером её не взять. Значит, четыре петли.

Ним раздала своё – восемь мест, и каждое к своему человеку. У Айры на раздачу была одна колода. Зато дело лежало при ней целиком, никому не роздано: с той ночи у очага она носила его одна, в той же яме, где привыкла держать всё ценное. Вещи из ямы она сегодня выучилась доставать. По науке получалось, что и дело достают так же: по куску – и каждый кусок кладут туда, где ему законное место. Дверь – к мастеру. Счёт – к тому, кто умеет считать. Тяжесть – к той, что гнёт подковы на спор.

Четыре петли легли в ряд на рогожу. Одна пара рук у неё была своя. За остальными тремя предстояло сходить.

Свою петлю она примерила сразу – пришлась по плечу, как шитая на заказ.

Колоду ты украла одним движением мелка. С людьми этот номер не пройдёт. Людей берут по одному – штучный товар.

Глава 9. Первое дело

Глава 9. Первое дело

Брать Айра умела: кошельки, засовы, дверные колоды – всё это было прожито и понято. А вот людей брать до сих пор не доводилось. Раньше люди у неё шли по другим спискам – свидетели, покупатели, стража.

Поэтому к делу она подготовилась серьёзно. На каждого из троих она припасла заход и три довода – на случай, если заход не возьмёт. Доводы она сочиняла полночи, между второй петлёй и четвёртой, и среди них попадались очень приличные.

Ни один не понадобился. Никому.

Неблагодарные.

Тай нашлась у казарм Клинка. Сидела на приступке с миской, гоняла ложкой по дну что-то последнее и вела с соседями беседу – слышную, по скромной прикидке, до самых ворот.

– Есть дело, – Айра присела рядом. – Надо тяжёлое...

Миска опустела и встала на приступку. Тай поднялась – вся, сразу. Не «поговорить» позвали – работать. Ложку она при этом отложила, и это был жест высшего почтения.

– Наконец-то. Куда идти? Что нести? Это которое тяжёлое – очень или как всегда? Погоди, не отвечай. Сначала главное: до ужина управимся?

– После ужина начнём.

– Ну и правильно, – одобрила Тай. – На сытую спину и ноша легче. Я в сумерках подойду. Куда?

– К четвёртому сараю. От угла.

– Знаю его, – заверила Тай, у которой это означало, что теперь будет знать.

И пошла к казармам – договаривать соседям то, что не успела. А Айра осталась сидеть с тремя доводами на руках.

Готовила три довода. Три! Кому ты их теперь продашь, Айра? Разве что вон тому воробью – но у него, судя по морде, своих полно.

Первый человек занял столько времени, сколько заняла его миска. Айра встала и пошла за вторым.

В мастерскую она спустилась под вечер, когда полуподвал при кузне уже засветил свою лампу. Та горела за линзой, широко и жёлто, и от двери вся мастерская выглядела как жестяная игрушка, в которую вставили свечку.

Серак сидел за верстаком и перебирал дверную петлю. Не свою – чужую, из тех, что ему несли со всей академии: чинил он даром. Табурет у двери стоял свободный, как стоял все эти годы: железок на нём не держали.

Айра на него не села – дело было короткое.

– Принесу тебе сегодня одну вещь. В починку.

Серак довёл щуп до конца паза и только потом поднял голову. Вежливая улыбка была на месте – она у него всегда была на месте, как нос.

– Большую?

– Очень. Дубовую.

– Петли есть?

– Есть. В масляном тряпье, не тронуты.

– Хорошо, что в тряпье.

По голосу было ясно: полдела он уже понял. Вторые полдела, похоже, тоже – но спрашивать не станет.

Правило у них с прошлого года было простое и работало в обе стороны. Тем и было хорошо.

– К ночи привезём. Вернее, принесём.

– Место будет. – Он вернулся к петле, подумал и добавил ей в спину: – Носильщиков возьми толковых. Дуб глупых не любит.

Третий толковый ждал её в Архиве – и не знал об этом.

В отделе каталогов стоял тот час, когда читатели уже разошлись, а порядок ещё нет. Верен стоял на стремянке в две ступени и вставлял на место ящик с карточками. Две ступени делали его нескладность какой-то торжественной. Ящик шёл туго. Верен ему не грубил.

– Верен.

– Вы. – Верен не обернулся: своих он узнавал по голосу и был этим горд. – Одну минуту. Ящик семь-дробь-три не любит, когда его задвигают при посторонних.

Ящик, видимо, сделал исключение: вошёл. Верен спустился со стремянки и оправил рукава.

– Слушаю вас.

– Нужны руки. Сегодня, в сумерки. Перенести одну вещь – тяжёлую, дубовую, отсюда недалеко.

Верен поправил очки, хотя они не съезжали. Айра приготовилась к вопросам: что за вещь, по чьему распоряжению, отчего в сумерки.

– Меня, – уточнил Верен, – зовут таскать?

– Тебя.

– Тяжёлое.

– Очень.

Он выпрямился – самую малость, но у него это была целая осанка.

– Я приду. – С таким достоинством принимают не поручение, а чин. – Куда и к какому часу?

– Четвёртый сарай от угла, как стемнеет.

– Я буду раньше, – пообещал Верен и посмотрел на свои ладони – с сомнением, но без паники, как смотрят на инструмент, который ни разу не подводил, потому что ни разу не был в работе.

Уже на выходе Айра услышала, как за спиной выдвигается ящик – дальний, судя по звуку. И голос Верена, вежливо сообщающий кому-то невидимому:

– Хлопчатые не годятся. Дуб – это вам не фонды.

Три человека – три «да». Ни одного «зачем». Либо я очень хороша, либо им очень скучно жилось. Ладно. Пусть будет – я хороша, а им скучно: бери оптом, дешевле выйдет.

Обратно она шла через хозяйственный двор. Днём двор ещё не знал, что ему предстоит вечером, и жил обычным: гремел, ругался и сушил бельё.

У задней кухонной двери, на тёплом камне, сидел Арден и ел. Спокойно, неторопливо: все дела на свете у него кончились, осталось одно – и оно в миске.

– Арден. Вечером надо дверь перенести. Тяжёлую. Поможешь?

– Помогу, – отозвался Арден и подвинулся: садись, мол, места на двоих.

Она не села – до сумерек ещё хватало забот. Постояла, подождала вопросов: какую дверь, куда, почему он. Но Арден просто ел, и вопросов у него было не больше, чем у миски.

– В сумерки, у четвёртого сарая.

Арден кивнул.

Доводов на Ардена она не заготовила ни одного. Не понадобилось и тут.

К сараю Верен пришёл первым – за четверть часа до срока, в перчатках. Перчатки были кожаные, чужие, на размер больше нужного, и сидели на нём, как парадный мундир: неудобно и величественно.

Тай стало слышно за полдвора: она на ходу досказывала кому-то, что остальное – завтра, потому что сегодня у неё дело. Слово «дело» она несла, как знамя.

Серак ждать внизу не стал. Он обнаружился у воротины сарая – разминал ладони перед работой, о которой не спорят.

– Ты же принимаешь, – сказала Айра.

– Приму. Внизу. – Он взялся за заднюю петлю. – Дуб глупых не любит. А толковых тут в обрез.

Спорить с мастером о дубе она не стала – тем более что мастер был прав по всем статьям, включая обидную.

Дверь вынесли из сарая в сумерки, открыто, вчетвером. Честнее этого Айра в жизни ничего не делала. Ощущение было непривычное, как новые сапоги: жмёт, но жить можно.

Петли легли, как мерились: передние – Айре и Тай, задние – Сераку и Верену, войлок под узлами, дуб над головой.

– Поехали, – сказала Айра двери.

И дверь поехала. Тай несла свою половину так, будто ей дали подержать поднос. Остальные трое несли вторую половину – втроём, и половина об этом знала.

Дверь нельзя спрятать – значит, дверь надо отдать. Единственное место в академии, где дубовая дверь лежит законно, – мастерская. Там чинят, там дереву и место, а ответчиком запишется мастер. Давешняя кража задним числом становилась доставкой. Оставалось её доставить.

Легко сказать.

Первый раз дверь уронили ещё у ворот сарая: задний левый угол сразу пошёл к земле, где ему, судя по всему, нравилось. Дверь грохнула знатно – двор оглянулся весь.

– Прошу прощения, – сказал Верен двери, поправляя перчатки. – Это больше не повторится.

До середины двора это повторилось трижды.

Дуб принимал удары спокойно: двери было всё равно, где лежать. Страдал Серак – один за всех. При каждом ударе он морщился – не за себя, за дерево. На третий раз молча перешёл к заднему углу и дальше вёл его ладонью – как нетрезвого товарища под локоть.

– Давайте я одна, – предложила Тай. Ей одной всё это давалось легко, и от лёгкости она заскучала.

– Нет, – ответили ей в три голоса и в три одышки.

Гордость у носильщиков была тяжелее двери. Её не уронили ни разу.

Публика, надо сказать, подобралась достойная. Хозяйственный двор к сумеркам и сам был зрелищем, за которое в городе брали бы деньги. Дворня уверовала, что у всякой вещи должен быть ответчик, и снесла к разметке всё бесхозное, что нашлось по углам. Вдоль стены стояла очередь вещей. Стул о трёх ногах – при нём конюх, глядевший на стул с ненавистью давнего знакомства. Ведро – при нём целый сход: ведро было то самое, утопленное. Его так и не достали, и теперь решали, может ли ответчик отвечать за вещь, которая присутствует, но не предъявляется.

Сквозь этот смотр они и волокли свою ношу.

– Дверь, – уважительно протянули от очереди. – Гляди, дверь понесли. К переписи, не иначе: очередь стоять будет – чтоб не дуло.

– Скажешь. Это в баню.

– В какую баню, она дубовая!

– В хорошую, – отрезали рядом, и двор остался спорить о бане.

Версия Айру устраивала целиком: хорошая версия – как хорошая личина, пусть живёт и кормится сама.

А ещё за ними следили. Интерес был, к слову, знакомый: от очереди вещей принимали ставки – уронят у колодца или дотянут до поворота. Когда дверь ухнула у самого колодца, кто-то невидимый охнул с досадой человека, поставившего на поворот.

Будь я по ту сторону – первой бы ставки принимала. Но я по эту. И по эту сторону, между прочим, обидно.

У поворота к складам ноша разом полегчала.

Айра оглянулась. Сзади, у самого торца, шёл Арден и нёс – как шёл, так и нёс: просто, удобно, голыми ладонями по дереву. Когда он успел взяться, как она его уговаривала и что он на это ответил – из памяти пропало напрочь. На этом месте лежала опрятная пустота, как после хорошей уборки: чисто – и не спросишь, куда что делось. Айра поворочала эту пустоту так и этак, ничего из неё не выжала и решила считать, что договорились.

Пятой петли не было. Арден не жаловался.

А шагов через двадцать дверь, наоборот, налилась. Не «стала тяжелее» – налилась: разом, вся, будто внутри дуба кто-то открыл погреб и его залило. Верен охнул и сменил хват. Тай повела плечом – проверяя, она ли ещё несёт или уже её несут.

– Стоп, – сказала Тай. – Она потяжелела. Дерево так не умеет.

– Дуб умеет, – авторитетно отозвались сзади, из провожатых. – Дуб к ночи набирает.

Айра оглянулась на дверь – и увидела причину.

Посреди двери, головой на войлочном узле, развалившись во всю свою немалую длину, спал Кот. Чёрный, беззастенчивый, тяжёлый, как два мешка менялы.

Она посмотрела на него со всем значением, какое умела вложить во взгляд. Кот, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Переговоры были окончены.

– К ночи набирает, – веско подтвердила Айра, и с этим смирились: против науки не попрёшь.

Один Арден сзади перехватил пониже – молча, будто так и надо.

Целый день тебя никто не возил, да? И тут такая оказия. Устраивайся, чего уж. Довезём.

Дальше их остановила служба – и первый раз в жизни Айра обрадовалась страже. Молодой стражник заступил дорогу и потребовал объяснить: что несут, откуда взято, кем велено. Спрашивать он был обязан – по новому листу. И по лицу было видно, что лист он выучил наизусть.

И тут через двор, своим вечерним обходом, прошёл ректор.

Он даже шага не сбавил – только повернул голову. Четверо адептов, дубовая дверь торцом в землю, войлок, служебное рвение. И уронил на ходу, как мелочь нищему:

– В починку. Мастеру.

И пошёл дальше – туда, где его, судя по голосам, уже дожидался чей-то спор о тюфяках.

Стражник посторонился с облегчением человека, которому разрешили не думать. Дверь поплыла дальше – законная, с ответчиком, с назначением, с благословением Самого. Кот на ней так и спал: у законных вещей и сон крепче. Айра три дня прятала эту дверь, ночь думала, как её узаконить, день собирала под неё людей. А он прошёл мимо и тремя словами превратил кражу в поручение.

Вот она, настоящая власть: не брать, не прятать, не отпирать – назвать. Назвал вещь – и вещь стала названным. А мы-то, дураки, всю жизнь думали, что главное – руки.

До мастерской оставалось всего ничего – и одна лестница. Боковая, к нижнему двору: длинный прямой пролёт без единой площадки и перила, помнившие лучшие времена.

На третьей ступени перчатка Верена наконец сделала то, к чему шла весь вечер: соскользнула. Задний угол нырнул, передние петли рвануло из ладоней – и дверь пошла вниз своим ходом.

Сама же сказала: поехали. Кто за язык тянул.

Дверь ехала сперва неуверенно, потом с нарастающим интересом, гремя на каждой ступени так, что где-то далеко отозвались лошади. Кот ехал на ней. Проснулся он на середине пролёта. Морду его Айра видела всю дорогу: подобного с Котом не случалось за всю его невозможную жизнь, и виноватых он уже наметил – всех.

Внизу дверь стукнулась о стену, развернулась и легла. Кот сошёл с неё походкой оскорблённого достоинства, обвёл лестницу взглядом, от которого у Айры завяли уши, – и исчез. Не ушёл, а именно исчез: было – и не стало.

Дверь после этого разом полегчала. На вид – тоже.

– Во! – крикнула снизу Тай, добежавшая первой. – Отпустило! Говорю же: к ночи набирает, к росе отдаёт.

Наука пополнилась, и спорить с ней было уже бесполезно.

Хуже было с другим: с лестницей. Дверь лежала внизу, путь лежал наверху, и одно с другим не сходилось никак.

Арден посмотрел на дверь. Потом на лестницу. Потом ещё раз на дверь – внимательно: начало у этой работы было видно, а конца – нет.

– Мне пора, – сообщил он. – Дела появились.

Появились они, по всем приметам, вот только что – прямо здесь, между дверью внизу и лестницей наверху. Какие – он не уточнил, а спрашивать никто не стал: с делами не спорят. А когда он ушёл, не поймал никто: там, где он стоял, просто стало свободно. Давно ли – никто бы не поручился.

Затаскивали дверь в два приёма: на середине подъёма она выскользнула и съехала на исходную – убедиться, что урок усвоен твёрдо. Со второго приёма лестница кончилась. Верен стянул перчатки и посмотрел на них, как на предателей, которым доверяли с юности.

У спуска в полуподвал случился затор. Дверь шла в проём впритирку, ступени были стёсаны поколениями ног. И на третьей снизу Верен, шедший задним левым, начал считать.

Он считал вполголоса, для себя, но в узком колодце лестницы слышно было всем:

– Плечо подъёма – семь ступеней, перехват на площадке... На прямом ходу – восемь рук, впритык. На лестнице – десять: две пары на весу, пара на перехвате, пара страхует снизу – и пара сменная, потому что на лестнице руки горят. Меньше десяти её не взять. Никак.

– Кого – её? – не поняла Тай.

– Ношу такого класса. Любую. Это не про дерево, это про вес и проходы. Я посчитал.

Он посчитал, и ошибки там не было ни одной.

Внесли, однако, в восемь. С трудом и душевными травмами.

Мастерская приняла дверь, как хороший порт принимает битое штормом судно. Сразу нашлось место у стены, сразу нашлись клинья. Серак обошёл её кругом с лампой. Дерева он в ней уже не видел – видел работу.

В дверь – входную, была у мастерской и такая, попроще, – спиной вошла Тай, с котелком и стопкой мисок от Марги. Доставка у Тай кончалась ужином. То, что ужин они прекрасно провели ещё до всего этого приключения, дела не меняло: после такого путешествия второй ужин был необходим всем и каждому. По мастерской, поверх воска и железа, поплыл дух жареного лука, и обмеры сразу стали казаться делом второй важности.

Миски пошли по рукам. Одна осталась.

Тай посмотрела на неё, на вход, снова на миску – и поставила её на край верстака, ближе к выходу.

– Остынет – съем. – И вопрос был закрыт.

Сама Тай устроилась на верстаке, с ногами: право на верстак она сегодня отработала.

Верен стоял у стеллажа со стопкой чужих чертежей, которую сам же чуть не уронил. На лишнюю миску он посмотрел долгим взглядом человека, у которого не сходится итог. Потом перевёл взгляд на собственные перчатки и промолчал.

– Я обязан заметить, – Верен пристроил наконец чертежи на стеллаж, – что мы не собираемся в мастерских. С зимы.

– А мы не собираемся. Мы чиним.

– Теперь – да, – отозвался Серак от двери. Лампа в его руке шла вдоль косяка, от скола к сколу, нигде не задерживаясь надолго: выбор был богатый. – Утром чинить тут было нечего. Несли целую. Принесли... что принесли.

Речь у Айры была заготовлена ещё с ночи, между четвёртой петлёй и сном: с зачином, с расстановкой, с одной скупой похвалой под конец. Хорошая речь, на сытых и свежих. Сытые нашлись, свежих не было, и Айра выждала, пока миски опустеют хотя бы наполовину.

Потом встала и начала – торжественно, как, по её понятиям, полагалось открывать военные советы:

– Господа. И дамы.

Господа и дамы ели.

– Я собрала вас здесь, потому что нам поручили очень важное дело – обокрасть академию.

Она готовилась к чему угодно: к тишине, к уроненной ложке, к «ты в своём уме?». Не понадобилось и это. После сегодняшнего вечера ограбление прозвучало буднично, как приглашение поработать, – может, потому, что им оно и было.

– А что берём? – спросила Тай, не отрываясь от миски.

– Одну вещь.

– Какую?

– Не нашего ума дела.

– Погоди. – Вот тут Тай оторвалась. – Красть – у академии? Мы же в ней живём.

– В этом и удобство: далеко носить не придётся.

– Носить, – повторила Тай. Слово за вечер заметно потяжелело.

– Недалеко, – надавила Айра на главное. И Тай кивнула – так, как кивают доводу, который не столько убедил, сколько добил.

– Ну а знаем-то мы про это дело хоть что-нибудь?

– Три вещи: где лежит, какая дверь её стережёт и кто её вынесет. – Айра отсчитала их на пальцах, по-рыночному, чтобы видел весь ряд. – Первые два знания мне достались даром. Третье... мы проверили сегодня.

– Это мы, – вполголоса перевела Тай Верену.

– Мы точно справимся? – спросил Верен и покосился на дверь – со значением, которое дверь за вечер честно заслужила. – Нас вообще... хватит? – Под ответ, судя по голосу, у него уже была заведена строка.

– Соберёмся – посчитаем.

Строка осталась незаполненной. Верен пережил это молча – сегодня далось легче обычного: с арифметикой они с вечера были в ссоре.

– Теперь – где. – Стоять торжественно сил уже не было, и Айра села на верстак рядом с Тай: в конце концов, сидя врут меньше – пусть видят. – Лежит оно под академией. Глубже подвалов, глубже всего, что вы знаете. И стережёт его дверь.

– Ещё одна, – сказал Верен голосом очень уставшего человека.

– Эта – другая. – Вот тут в её голосе впервые за весь вечер появилось чувство. – Эта – красавица. Плита в камне: ни петель, ни скважины, ни замка... да подождите вы!

Все, подобно Ардену, вдруг резко вспомнили, что у них есть важные дела, которые совершенно не терпят отлагательств.

– Мы не будем красть ещё одну дверь. Тем более каменную. Её мы просто откроем. Украсть надо будет то, что за этой дверью.

Дела разом куда-то испарились.

– А эту мы тогда зачем весь вечер носили? – Тай кивнула на дверь у стены.

– Эта – учебное пособие. – Айра похлопала её по дубовому боку. Пособие выглядело как после первого урока. – Настоящую открыть – самое простое место всего дела: приложился и стой красиво. Работа начинается после. Вещь надо вынести. Наверх.

– По лестницам, – сказал Верен. Слово встало у него в один ряд с «носить».

– По лестницам. В темноте. И так, чтобы ни одна душа не спалила ни нас, ни её. – Айра развела руками. – Я всю жизнь выносила то, что прячется в рукав, в сапог и за пазуху. Эта в рукав не пойдёт. Такое с первого раза не делают. Такое ставят, пока не станет скучно. На настоящей не порепетируешь – вот и будем гонять эту, пока не заездим до дыр.

На «гонять эту» Верен закрыл глаза. Судя по губам, он что-то считал, и это были не ступени.

– Сегодня, к слову, была первая репетиция, – добавила Айра. – Все справились.

– Справились, – повторила Тай. Это слово понравилось ей ещё меньше, чем «носить». – Это – «справились»?

– Дверь на месте? На месте. Все целы? Целы. По меркам первых репетиций – блестяще. – Айра пожала плечами. – На второй уроним всего два раза. К десятой понесём, как полное ведро: скучно, тихо, и никто во дворе не обернётся. Вот тогда и пойдём вниз.

– Предупреждать надо, – заключила Тай с уважением.

Молчание вышло рабочее, не тяжёлое. Трое раскладывали услышанное, каждый по-своему, и у всех троих это выглядело как отдых.

Серак не спросил ничего – Серак уже работал. Пока остальные препирались со словами, он снял с гвоздя фартук и выбрал брусок. И повёл им по самому глубокому из сколов – неторопливо, по волокну, как гладят ушибленное место. Дверь пробыла в мастерской час – и уже была его.

И тут Айра поняла то, что весь вечер стояло рядом и ждало, когда его заметят: весной у Серака выпуск. Последний год, единственный, целиком собственный. И первый вечер этого года он тратил на чужую дверь с чужим дном – не спросив даже, какое оно, это дно. Правило «не спрашивать» работало у него в обе стороны.

Тем и было страшно.

– По петлям не скажу, пока не вскрою короб, – сообщил Серак не то ей, не то двери. – Ложа под ладони размечу с тебя. Верхнее – с кого?

– Верхнее – выше. Разметь на вырост.

Серак кивнул и разметил на вырост. Вопрос, с кого именно «выше», не прозвучал – и не прозвучит, она знала.

Оставалось раздать работу.

– Серак – дверь. Хотя это вы уже и сами видите. – Видно было: дверь стала его с той минуты, как легла на клинья. Раздавать оказалось легче, чем просить, – с каждым словом дышалось свободнее. – Ответчиком по ней перед сверкой стоит он: мастерская – единственное место, где эта дубина законна. А чинить её теперь, спасибо нам, есть что – так что даже врать никому не придётся. Верен – низ. – Она вынула из-за пазухи ключ и положила на верстак перед ним: простой ключ, стёртый, с бородкой в три зуба. – От сухих кладовых первого яруса. Смотритель отобрал его мне с кольца на ощупь, не глядя, – я такое видела раз в жизни. Твоя работа – ходить. Законно, с ключом: выучить, когда внизу пусто, где слышно, где глухо и как ходит смотритель. Ногами выучить, не с чужих слов.

Верен стянул наконец перчатки и взял ключ голыми руками: рукам он пока ещё доверял.

– Опись кладовых существует? – с надеждой спросил он.

– У смотрителя всё в голове. Бумаг нет.

По лицу Верена прошла целая эпоха: ужас, недоверие, скорбь – и под конец что-то подозрительно похожее на восторг.

– Ни одной бумаги. Сорок лет хозяйства – и ни одной бумаги. Я обязан это увидеть.

Отдавать ключ было стыдно: Скарб снимал его с кольца ей, а она передавала дальше – как краденое. С этим стыдом предстояло жить – она отвела ему место рядом с остальными.

– Тай. Твой кусок – вес: сколько рук держит какую ношу, где хват, где перехват, кому какой конец. Из нас это умеешь ты одна.

– Умею, – согласилась Тай. – Только уговор: считать буду по трезвой ноше. Сегодняшняя не в счёт – сегодняшняя к ночи набирала.

И, не дав никому оценить условие, задала вопрос, который снёс вечер до основания:

– А оно ваше – сколько весит?

Тишина.

– Ну, вещь ваша. Которую нести. – Тай обвела их взглядом, ожидая очевидного. – Мне же считать от веса. Восемь рук, десять – это Верен вот её посчитал. А нести-то не её. Так сколько?

Айра посмотрела на Серака. Серак – на неё, с интересом человека, которому вопрос тоже пришёл в голову, просто позже. Верен раскрыл было рот и закрыл.

– Не знаю, – призналась Айра. – Никто не знает. Знаю одно: те, кто её вниз нёс, шли не вдвоём. Больше о весе не сказано нигде и никем. Привыкайте: такого будет много, и правило на это одно. – Правило это она отсчитала по слову, как отсчитывают деньги: – Это правда. Это не вся правда. Спрашивать не надо.

Этим правилом она почти год жила сама. Теперь оно раздавалось на всех. Брусок Серака дошёл до края скола и замер.

– То есть врать нам не будут? – сощурилась Тай.

– Не будут.

– А недоговаривать будут?

– Будут.

– Ну и всё, – заключила Тай с облегчением человека, которому наконец объяснили правила игры. – Недоговаривать – это пожалуйста. Это у нас вся семья так жила, у бабки вообще был талант. – И вернулась к делу: – Значит, строим дверь, гоняем через неё тяжести, я считаю руки, а вес узнаем, когда возьмёмся. Нормально. У нас в кузнечном ряду так полгорода работает: «принеси то, не знаю сколько». Приносили же. Только если оно тоже к ночи набирает – я хочу знать заранее.

Вот за это я вас и... ладно, слово потом подберу. Вот за это.

Разошлись за полночь. Серак остался по праву хозяина, а трое поднялись по стёсанной лестнице в спящий двор. У выхода Тай зевнула и сообщила, что завтра принесёт весы. «Большие. Дома валяются, всё равно никто не верит, что это весы». Что дома у Тай делают весы, в которые никто не верит, выяснять никто не стал: вечер и так вышел урожайный.

Моток Ним остался в мастерской.

Айра вспомнила о нём на полпути к своему крылу – с облегчением, надо признать. Возвращаться по ночной академии было привычнее, чем ложиться спать, а моток был обещан.

Дверь мастерской стояла приоткрытой на ладонь, и на ступенях лежал жёлтый ломоть света.

Айра спустилась до половины лестницы и остановилась. Неслышно получилось само – умысла тут не было.

Серака от двери видно не было: его лампа ушла за стеллажи, где он гремел жестянками. А у верстака, в круге ближней лампы, стоял Верен. Тоже, выходит, вернулся.

Он никуда не шёл и ничего не делал. На верстаке перед ним лежал ключ, и Верен смотрел на него, как на строку, которая не сходится. Потом снял очки, протёр – медленно, оба стекла, хотя ни одно не нуждалось, – и надел.

Вопрос был весь в нём: в плечах, в наклоне головы, в пальцах, замерших на дужке. Айра читала его с лестницы без всякого дара. Десять рук на лестнице, сказал его собственный счёт. А сколько человек несло эту дверь, Верен видел сегодня своими глазами.

Верен взял ключ, подержал на ладони, будто взвешивая недостающее, – и убрал в карман. Вопрос он не задал даже пустой мастерской. Потом потянулся к лампе – прикрутить фитиль.

Айра поднялась по лестнице так же неслышно, как спустилась. Моток подождёт до завтра: входить сейчас значило войти в чужой незаконченный счёт, а этого не делают даже воры.

Наверху, в холодном дворе, она остановилась и подумала, что впервые в жизни ей стыдно уметь ходить неслышно.

Человек, который считает всё, сегодня в первый раз остановил счёт сам. Оставил строку пустой, положил незаполненное в карман и погасил свет.