Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 14. Не считать

Глава 14. Не считать

Утром Айра составила приметы одной особы, за которой давно следовало присмотреть.

Ночь перед этим выдалась просторная. Кот на кровать не пришёл: нёс теперь службу внизу, у тёмной плиты. Вся кровать, включая дарственную часть, впервые за год досталась ей одной. Выяснилось, что спать на таком просторе она не умеет. Всю жизнь спала по краям чужих мест, притёртая к стенке, а тут лежи посередине, как госпожа, и слушай, до чего тихий дом. Вопрос ректора, унесённый с доклада, устроился на свободной половине и до рассвета глядел в потолок вместе с ней. Ответа не находилось. Зато с рассветом нашлось дело поближе. Перед деканом висел долг, вчерашний и свежий, а долги она отдавала первыми: ей-то их не прощали ни разу.

Особа значилась в академии смотрительницей. Приметы она знала наизусть, со вчерашнего разбора: походка, жест, тон. В голову они легли привычным столбиком – так же, как когда-то приметы любого дома, который она собиралась брать. С этим списком было всё хорошо, кроме одного: брать предстояло себя.

На первом уроке личин, этой же осенью, задание звучало «кем угодно, кроме себя» – и звучало заданием. Теперь оно звучало диагнозом.

Проваленный предмет жёг её сильнее, чем полагалось бы взрослой женщине при должности. Она попробовала было отнестись к этому по-взрослому – не вышло. За три года улицы она завалила два дела, и оба раза виноват был снег. А тут снега не было. Была она сама – выученная, сытая, на виду. И слова декана, которые не хотелось повторять даже про себя, потому что они были правдой.

Отрабатывать она пошла, никого не спросив. Предмет, между прочим, её: единственный на всю академию, который она знала до того, как узнала слово «академия».

Вот и посмотрим, кто из нас смотрительница.

За снастью она отправилась в тупичок у кладовой – тесный, обжитой, с зеркалом на гвозде. Пахло в нём, как всегда, сушёными яблоками, и запах этот был, похоже, старше самой кладовой. Ним обнаружилась на месте, при деле: перебирала что-то мелкое и раскладывала по кучкам. Лишних кучек у Ним не бывало.

– Мне нужна личина. Вернее, три.

Ним даже не переспросила. Ним повернулась к своим полкам так, будто к ней наконец пришли за главным – за тем, что она готовила всю жизнь.

– Возраст, пол, положение?

– Старая. Мужское. И одна... получше.

На свет явились: платок, тёмный и мягкий от старости, юбка с чужого зада, куртка с чужого плеча, картуз, стоптанные башмаки, перчатки, лента и плащ, у которого была осанка даже на весу. У башмаков правый каблук был сточен сильнее левого. Отдельно лёг лоток на ремне, а в лоток Ним, подумав, насыпала сушёных яблок из холщового мешочка.

– Товар, – пояснила она. – Пустой лоток носят только дураки и проверяющие. И ещё. – Она подала башмаки первыми. – Каблук сточен. Нога сама вспомнит, как ходят старые. Не думай ногой – она умнее.

– Ним. Откуда у тебя плащ с чужой осанкой?

– Понадобился же, – отозвалась Ним, и лицо её сообщало, что этим исчерпывается всё устройство мира.

У декана заготовки личин вызывали вопросы. У Айры – только один: почему этой женщине до сих пор не выдали отдельную кладовую и охрану при ней.

Для начала – для чистоты дела – она попробовала самое простое. Не старуху, не парня. Себя. Ту, прежнюю, до всякой академии: плечи свести, вес вперёд, на подушечки, взгляд по земле – мало ли что лежит. И походка: скучная, серая, которой не запоминают. Походка человека, которого нет и не было.

Она вышла этой походкой во двор, прошла вдоль стены к колодцу – и не дошла.

– Доброго утречка, – пожелали ей в спину. Тепло, по-свойски, нараспев: улыбку она услышала по голосу.

Айра обернулась. Тётка из кастелянш, та самая, с корзиной, смотрела на неё со всей сердечностью. Узнала свою смотрительницу со спины, через полдвора.

– И вам? – проскрипела она в ответ.

Дальше можно было не ходить. Прежней походки, выходит, больше не существовало. Свою невидимость академия за одно лето затвердила и звала теперь смотрительницей. Кейра сказала ей это в лицо, у простенка, – так не бывает у людей, – а она услышала и не расслышала.

У мастерской ей встретилась Тай – прошла навстречу с ящиком гвоздей, скользнула взглядом и уронила, не замедлившись:

– Ужин в шесть.

И всё. Ни «ты чего это в платке», ни «куда собралась». Айра поглядела ей вслед с чувством, которому не подобрала имени. Тай узнавала её всегда, в любом виде и с любого расстояния – и даже не считала это чем-то, о чём стоит говорить.

Ладно. Считаем, что разминка. Разминку я провалила.

Старуху она отложила на послеполуденный час: старухи с лотками по утрам не выходят. Старухи выходят, когда двор отобедал и подобрел. А началась старуха с поленницы.

За поленницей был закуток, невидимый с трёх сторон. Она знала его по должности, как знала все закутки этого двора. Туда вошла смотрительница с узлом под локтем. Оттуда немного погодя выбралась старая лоточница: платок по брови, юбка до земли, лоток на ремне, спина...

Со спиной вышло сложнее всего.

По деканову счёту выходило четыре вещи: вес, плечи, шаг, возраст. Вес она убрала в поясницу. Плечи свела, шаг укоротила. А возраст не давался: спина честно гнулась – и честно разгибалась обратно, сама, на каждом втором шаге, как молодое дерево, которое ещё не выучило, что можно и не выпрямляться. Она согнула её снова. Спина разогнулась.

– Ну и что это было? – спросила она у собственной спины.

Спина не ответила. Спина держала осанку. Тело целый год ело досыта и спало в тепле. Гнуться в голодную дугу оно отказывалось наотрез: не с чего ему было гнуться, не помнило.

Вот, значит, как: старость надо было заслужить. Или хотя бы поголодать.

Она сторговалась со спиной: не дуга, так хоть усталость. И повела лоток на люди.

Люди встретили старушку с радушием, от которого личина затрещала на первом же десятке шагов. Скотник предложил поднести лоток. Девушка из прачечной уступила дорогу и держала дверь. Конюх посоветовал не ходить по настилу – скользко, – и пошёл рядом, на всякий случай, до конца настила. Айра шаркала и кланялась. В её прежней жизни к старухам с лотками не подходил никто, кроме стражи и голубей. А тут её вели через двор, как хрустальную. Быть незаметной в этом дворе не получалось даже у несуществующих людей.

У самого колодца лоток дрогнул – легко, знакомо, со знанием дела.

Она не повернула головы. Работали чисто: подход со слепой стороны, отвлечение на скрип журавля – по всей науке. И взяли, как выяснилось на ощупь, не яблоки. Яблоки остались все до одного. Пропала завязка, которой лоток был подвязан слева, – левая, только левая. И вопросов, кто работал, больше не осталось. Нтары. Единственные в этом дворе, кто не предложил старушке помощь, а честно, без сантиментов, её обокрал.

Поверили. Обокрали – значит, поверили. Первый настоящий зачёт за день – от тех, кого не существует.

Она была почти растрогана.

А потом появился Отт.

Отт вырос на пути лотка заставой – по долгу службы и во весь рост. Старушек он, судя по лицу, уважал, но порядок уважал больше.

– Бабушка, – начал он строго и наклонился. – А вы по какому списку значитесь? Торг у нас в установленные дни, разносная торговля – по разрешению, а перепись у нас, между прочим, идёт. Все учтены. А вы?

Айра открыла рот – прошамкать что-нибудь про торговые дни, про внучку, про недослышу, милок. Короб отговорок у старух бездонный, и короб этот всегда был при ней.

– Не задерживайте торговлю.

Вышло не скрипом. Вышло тем самым тоном – коротким, служебным, после которого не переспрашивают. Он вылетел сам, на слово «список», как вылетает нож на движение у лица: должность спряталась в старуху и ждала только повода.

Отт вытянулся и заморгал. По лицу его прошла борьба: старушка с сушёными яблоками только что ответила ему голосом начальства. Борьба, разумеется, кончилась в пользу дисциплины.

– Виноват, – доложил он лотку. И посторонился.

Айра прошаркала мимо со всем достоинством, какое оставалось у её юбки, свернула за поленницу и там, в закутке, сняла старуху одним длинным злым движением. Платок, юбку, спину – всё.

«Виноват». Он сказал старухе «виноват». Завтра он будет требовать её к присяге, потому что старухам не положен командирский голос. Поздравляю, Айра: ты провалила бабушку. Бабушку!

Снялось – вот что она отметила, отдышавшись. Снялось чисто и сразу, без остатка: старуха кончилась, как задутая свеча. Год назад она бы сказала – ну велика наука, снять платок. Теперь она знала цену. Снять – это когда за поленницу входит один человек, а выходит другой, и между ними ничего не тянется. Это у неё получалось. Лучше всего остального.

Осталось выяснить, почему это не работает на одной-единственной особе из списка.

Подмастерье собрался быстрее: куртка, картуз, шаг от плеча – не от бедра, – руки в карманы. Руки были главное. Её руки, оставшись без дела, немедленно находили себе занятие: поправить, тронуть, проверить. А у парней руки живут в карманах и довольны.

Парнем оказалось идти легче всего. Парня никто не вёл под локоть, парню не держали дверь, парень был пустым местом мужского рода. Она уже почти поверила в себя – и тут навстречу, с пустой тачкой, попалась Тай.

– Штаны тебе идут, – уронила Тай, не поднимая головы, и прогремела дальше.

Эту Айра решила не считать. Эта играла не по правилам.

У конюшни её окликнули.

– Малый! – Конюх, тот самый, что давеча берёг старушку от настила, махнул рукой. – Чего слоняешься? Подсоби.

И Айра подсобила. Выбора у подмастерья не было: подмастерья для того и созданы, чтобы им находилось дело. Она катала тачку с навозом от конюшни до кучи и обратно, четыре ходки. На второй ходке заметила за собой, что работает добросовестно, в полную спину: халтурящий парень приметнее работящего. Пот был настоящий. Навоз – тем более. Конюх одобрительно кивал.

Первый честный заработок за день – и тот в чужой шкуре. Расскажи она такое Виерне – та, чего доброго, поставила бы зачёт – за навоз.

На четвёртой ходке она попалась.

Не конюху – себе. Ворот куртки съехал, и рука вынырнула из кармана сама: двумя пальцами к горлу, поправить. Жест лёг раньше мысли – как ложился, наверное, с самого лета. Маленький, аккуратный, женский жест человека при должности. Конюх ничего не заметил: конюхи не читают воротники. Но она-то заметила. Она ловила этот жест второй раз за день. У старухи он тоже был – там она успела перехватить руку на полпути.

Смотрительница сидела не в платке и не в юбке. Смотрительница сидела в руках.

Тачку она докатила, картуз сняла за конюшней – резко, зло. И парень снялся чисто, как старуха: весь, до последней мелочи. Провожая его, она произвела короткий смотр: два провала, одна тачка, ноль снятых смотрительниц. Утешало одно: провалы были разные. Старуху съело тело, парня – руки. Наросшее сидело слоями, как краска на старой двери: каждый хозяин красил поверх, и под верхним слоем ещё три. Снимать его тоже предстояло слоями.

Оставался третий слой, верхний. Его она отложила до предвечернего часа: благородные гостьи по утрам не разгуливают. Благородные гостьи являются к тому времени, когда в доме есть на что посмотреть и кому показать.

Барышню она собирала дольше всех – и не из тряпок.

Тряпок как раз было всего ничего: плащ с осанкой, перчатки, лента в косу, переложенную по-другому. Всё остальное полагалось собрать из воздуха, и вот тут наука упёрлась в стену. Вес – на пятки: спешат пусть должники. Это она умела – сдавала уже, на высшую отметку. Подбородок – вверх на ноготь, не выше. Умела. Взгляд – поверх голов.

Вот со взглядом и не пошло.

Взгляд слушался до первого предмета. Дальше он делал то, что делал всю её жизнь: оценивал. Перила галереи – точёные, старые, за такие в городе дают... Ваза в нише перехода – ну, положим, ваза дрянь, но бронза под ней... Всё, на что она смотрела, немедленно обзаводилось ценой – как товар на прилавке ценником. И взгляд у неё выходил не поверх вещей. Он шёл по вещам: цепкий, быстрый, рабочий.

Барышня не знает, сколько стоит ваза. Барышня не знает, что вазы воруют. Барышня смотрит на вазу и видит вазу, дура такая, – а не сытую зиму.

Она задавила оценщика усилием воли, вышла на галерею – и двор отозвался немедленно, всем своим устройством.

Первым отозвался Торп. Торп дежурил у доски объявлений со своей публикой и заметил её через весь двор – вернее, заметил плащ, ленту и походку.

– А это к смотрительнице родня приехала, – объявил он, понизив голос до самого доверительного. – Столичная. Я сразу понял: выправка одна. Они вообще похожи, если приглядеться.

Приглядись, золото моё. Приглядись как следует.

Вторым отозвался Отт – и вот это было уже серьёзно. Отт при виде незнакомой благородной особы не запретил ничего. Отт преобразился: подтянулся, одёрнул рукава и пристроился рядом с учтивостью парадного караула.

– Изволите осматривать? – осведомился он. – Провожу. У нас без сопровождения гостям никак: перепись, порядок, всё учтено. Вот тут у нас доска. Вот тут, изволите видеть, колодец...

И она пошла осматривать колодец. Выбора у благородной гостьи было столько же, сколько у подмастерья с тачкой, то есть нисколько: гостьи для того и созданы, чтобы их сопровождали. Отт вёл её вдоль двора, как комиссию, и докладывал про каждый жёлоб. Избавиться от него не было никакой возможности: все способы, какие она знала, принадлежали людям попроще.

Спас её голос – прохладный, светлый, столичный. На нём Отт застыл, не договорив про жёлоб.

– Благодарю вас. Дальше я сама.

Айра обернулась.

У входа на галерею стояла Адалис Кер. Стоять так умела только она: места не занимала и занимала его всё. И глядела на Айру со спокойным, добросовестным интересом. Отт испарился с поклоном, адресованным сразу обеим, и по его спине читалось: доложит, что гостью приняла своя.

Адалис подошла, обошла её – неторопливо, кругом, как статую в галерее – и остановилась.

– Интересно.

– Что именно?

– Спина верная. Подбородок верный. Пятки ваши. – Адалис говорила без насмешки, тоном портнихи на примерке, отмечающей булавками. – Меня выдаёте не вы. Меня выдаёт взгляд.

– Взгляд.

– Вы считаете. – Это она произнесла, как ставят диагноз: коротко, без жалости, из одной профессиональной честности. – Всё, мимо чего идёте. Перила. Вазу. Отта. Вы посчитали даже меня – сейчас, только что. – В светло-серых глазах прошло что-то, что у другого человека сошло бы за смех. – Мы – не считаем. Нам не нужно знать, сколько что стоит: за всё, что нам нужно, заплатит кто-нибудь другой. Это и есть взгляд, адептка. Остальное вы взяли верно.

Про то, откуда взято и зачем, Адалис не спросила. Ни единым словом, ни движением брови: любопытство в её мире, видно, шло по разряду недорогих удовольствий – для тех, кто попроще.

– И как это снимается? – спросила Айра. – Счёт.

– У нас – никак. Нас так делают с рождения. – Адалис поправила ей ленту – невесомо, как поправляют ветку. – Вам – проще. Вам должны. Все и всё. Долг скучен: о нём не думают, его просто взимают. Попробуйте пройти до конца галереи с мыслью, что всё это, – она не повела рукой, но галерея как-то сама обозначилась вся, от перил до вазы, – уже ваше. Оплачено. Скучно.

Вам должны – скучно. Полжизни она учила это слово с одного конца – а у него, оказывается, имелся второй.

И Айра пошла. С пятки, подбородок на ноготь, – и с мыслью, что всё уже её. Перила – её, чего на них смотреть. Ваза – её, пусть стоит. Двор – её, включая Отта. Взгляд, которому запретили считать чужое, потому что чужого нет, лёг поверх голов сам, без усилия. И полгалереи она прошла человеком, у которого никогда в жизни не было цен – только вещи.

Получалось. Страшно сказать – получалось.

У поворота ей встретился писарь из служб – с бумагами, спешащий. Он уступил дорогу и поклонился. Не кивнул на ходу, как кивнул бы смотрительнице, – поклонился, в пояс. И пошёл дальше, не оглянувшись: незнакомые благородные гостьи в его мире вопросов не вызывали. На то они и благородные, чтобы ходить, где изволят.

Её не узнали совсем. Во дворе академии прошёл человек, в котором не было ни адептки Сол, ни смотрительницы, – и двор его пропустил.

Она дошла до конца галереи, свернула за угол и остановилась.

Получилось.

Радость пришла – и оказалась пополам с холодком. Человек, которого никто не узнал, – это ведь была её работа, её хлеб, её лучшее «я» три года подряд. Просто раньше после такого она уносила кошельки. А теперь стояла за углом в чужом плаще, и уносить было нечего, кроме самого факта: её здесь нет.

Додумать ей не дали. Со двора, нарастая, шёл голос Отта – служебный, звонкий, в полную грудь:

– ...и я говорю: которая гостья? Где значится? Ворота никого не вписывали! Старуху с лотком – тоже никто не вписывал! И малого конюхи не знают, а конюхи всех знают! Трое, трое за один день, и все – ниоткуда! Я обязан доложить: по академии ходят неучтённые!

Айра прикрыла глаза.

Трое за один день, в перепись. Смотрительницу она не сняла – зато развела в академии население.

Плащ, перчатки и лента снялись за углом разом. Третье снятие за день и самое быстрое: этому она сегодня выучилась накрепко. Из-за угла вышла смотрительница – своей походкой, со своим лицом. И с тем самым выражением скучной служебной озабоченности, от которого у дворни отлегает, а у нарушителей нет.

– Что за шум?

– Неучтённые! – Отт развернулся к ней целиком, сияя тревогой. – Трое! Старуха, малый и благородная гостья! Ходят – а нигде не значатся!

– Разберусь.

И разобралась. Это было несложно: все показания опять сходились на следователе. Только на этот раз следователь хотя бы знал, за что страдает. Старуха? Приходила с торгом, самовольно, ушла за ворота – впредь не пускать. Малый? Наёмный, при обозе, отработал и рассчитан. Гостья? Была проездом и уехала – к смотрительнице она отношения не имеет, что бы там ни рассказывал Торп.

– Уехала, – с сожалением повторил Отт. – А я думал... порядок у нас, показать не стыдно. – Он оживился: – Но заметьте! Всех троих – заметили! Никто не прошёл! Учёт, он такой: мимо не проскочишь.

– Не проскочишь, – согласилась Айра.

К вечеру двор доедал историю с удовольствием. Старуха, малый и столичная гостья за один день – это было богато, об этом стоило поговорить. Сошлись на том, что осень нынче людная – носит кого попало. Торп держался своей версии про родню и был непоколебим: уехала, не попрощавшись, – значит, точно родня, свои не прощаются.

А Айра стояла в прачечной, у тёмного окна, где стекло, как и в тот раз, работало зеркалом. И производила приёмку.

Три личины за день. Все три снялись – чисто, резко, одним движением. За угол входил один человек, выходил другой: это она умела не хуже прежнего. Хватка была на месте. Руки были на месте. Даже взгляд – и тот, если очень попросить и обозвать всё вокруг своим, соглашался не считать.

Не снялось одно.

Она смотрела на женщину в стекле – на её прямую спину, на её ровные плечи, на руку, которая уже опять, сама, шла к вороту. Последним усилием дня Айра удержала руку на полдороге. Женщина в стекле сделала то же самое, с тем же опозданием. Старуха, парень и барышня снялись и висели теперь на гвозде у Ним. А эта – не снималась. Эта уже и не надевалась даже – эта наросла изнутри, с лета, и звалась должностью. А до сверки оставалось всего ничего.

Под ней, под этой, что в стекле, когда-то жила девчонка, которую не запоминал никто, – лучшая её работа: три года – и ни разу никто не запомнил. Айра поискала её сегодня во всех трёх шкурах и нашла только след: девчонку делали голод, страх и чужие пороги. Ни того, ни другого, ни третьего при ней больше не водилось.

Жалеть об этом было бы враньём. Она и не жалела.

Она пошла на ужин – Тай ведь предупреждала, а спорить с Тай себе дороже. И уже на выходе из прачечной, на пороге, додумала последнее, служебное: то, что весь день ходило следом и ждало своего часа.

В день, ради которого всё затевалось, ей надо будет пройти по академии никем. А никем в перепись не бывает: сегодняшний день доказал это трижды, по числу шкур. Провал подняли бы на смех. Удачу подняли по тревоге.

Учёт, он такой. Мимо не проскочишь.

Глава 15. Своя рука

Глава 15. Своя рука

«Нам нельзя вдвоём», – сказала она позавчера, при полутёмных лампах, закончив доклад про дверь, которая поёт на два голоса.

«Тогда почему дверь хочет иначе?» – спросил ректор.

На это у Айры ответа не было – ни тогда, ни после. Вопрос она забрала с собой – при хозяине такие вещи не разворачивают, – и он прожил при ней две ночи. Первую провалялся под подушкой без всякой пользы – она всё равно не спала, слушала непривычно пустую кровать. Вторую проспала насквозь, до подушки не донеся ни единой мысли: день перед тем выдался ломовой, а тачка, как выяснилось, лечит от раздумий лучше всякого отвара. Наутро же она поступила с вопросом, как поступала со всяким добром не по карману: понесла разменивать.

В разменянном виде вопрос выглядел так. Пробовать надо. Пробовать у той двери нельзя: та дверь поёт, а в доме гость, который слушает стены. Всё равно что упражняться в карманной краже, засунув руку в карман к страже: теоретически возможно, и даже весело, но высок шанс остаться без руки. Вести его вниз, за арку, тоже нельзя: за защитой хозяин места слеп начисто. Хорош бы вышел вид: слепой ректор, зрячая воровка и дверь, которой на обоих, поди, наплевать.

А наверху, на втором ярусе, стояла дверца.

Хромая – так её приговорил Серак. Того же семейства, что и большая: резана под две руки, только верхняя выемка покуда жива, а нижняя омертвела ещё в прошлую зиму. Оживить некому: второй нужна своя рука, а таких рук, сказал он, нет.

Рук таких нет. Одна такая рука с того вечера ходила по академии, чесалась и очень хотела познакомиться со второй.

Пробовать надо на том, что не жалко. Дверца хромая, забытая, сторожит какую-то рухлядь. Не дверца – мечта.

Оставалось обставить дело прилично, то есть скучно, и тут пригодилась должность – та самая, которая не снималась. Раз не снимается – пусть работает. Смотрительнице положено смотреть. В том числе – внезапно. В том числе – ночью. Особенно ночью: это она объявила Отту у доски, с самым служебным выражением, на какое была способна с утра.

– Ночная проверка? – Отт распробовал слова, как пробуют хорошую наливку: маленьким глотком, чтобы не кончилась. – Хозяйственных помещений? Без предупреждения?

– В том и смысл. Предупреждённая кладовая – вооружённая кладовая.

– Верно. – В его взгляде обнаружилось уважение, которого она удостаивалась от него нечасто и всегда не за то. – Внезапность. Единственный законный вид коварства. Сопровождение дать?

– Какое же коварство с сопровождением.

– И это верно.

С тем он и остался, довольный: мир на глазах сделался строже. Айра пошла прочь, унося за пазухой законное право шататься ночью где ей вздумается. Ложь в этой должности становилась правдой в среднем за сутки. Врать было попросту невозможно: всё сбывалось.

Остаток дня она провела как всегда перед делом: снимала мерку с ночи.

Работа была старая, знакомая до зевоты, только вывернутая наизнанку: обычно она снимала мерку с чужого жилья, а теперь со своего. Своё от этого проще не делалось. У котельной она постояла с самым посторонним лицом, слушая, как истопник гремит заслонкой. Топить он начинал загодя, с темнотой, и потом всю ночь ходил за дровами через двор. Путь один и тот же: мимо поленницы, мимо жёлоба, обратно. Стража у ворот менялась после полуночного обхода и первую четверть часа обсуждала жизнь – слышно, между прочим, от самой галереи. Смотритель нижних кладовых поднимался ужинать после третьего колокола и застревал наверху надолго. Его втягивали в разговор, и обратно вниз он не очень-то рвался.

Всё это она знала и раньше – краем, по должности. Теперь знала как следует, по делу. Разница тут как между «видел монету» и «пробовал на зуб».

У доски объявлений вещал Торп. Слушали его двое новичков и почему-то конюх.

– Смотрительница ночами не спит, – доносил Торп со знанием дела. – Вообще. Ей нельзя: она пока спит – не смотрит. Потому и видит всё.

Святая правда. Сегодня, например, ни в одном глазу.

Конюх кивал. Дворня нынче вообще соглашалась легко. Который день стояла осень, и в эту осень пошли парами люди, отродясь парами не ходившие. Двор обсудил дело со всех сторон и вынес вердикт устами тётки из кастелянш: осень такая. Против осени не попрёшь. Айра и не пёрла. У неё ниже третьего яруса скопилось столько необъяснимого, что на здешнее, надземное необъяснимое она глядела почти с нежностью – как на младшего в семье: шумит, зато хоть понятно, где.

Снасть она собрала к вечеру, и снасть была особая – не для себя.

Себе ей не требовалось ничего: ноги, глаза и привычка. А вот второму участнику ночной проверки требовалось то, чего она сроду не готовила ни одному подельнику, и от одного набора её разбирал смех: войлочные обвязки на подошвы, скроенные по памяти с его сапог. Сапоги эти она, к слову, знала на слух лучше всех сапог в академии. Память не подвела, и это тоже было смешно, только уже про другое.

У мастерской её перехватила Тай. Вышла навстречу, вытирая руки, посмотрела сверху вниз, по своему обыкновению, и спросила прямо, по своему же обыкновению:

– Ты сегодня какая-то собранная. Затеяла чего?

– По должности.

– Ночью?

– По должности бывает ночь.

Тай посмотрела ещё. Вертикальные зрачки сузились и расширились – так у неё думалось.

– Ага-а-а. – И пошла обратно к верстаку.

Это «ага» вместило больше иного протокола – Верен бы позавидовал. Соврать она ей не соврала, сказать не сказала: ходили по правилам, как приличные люди, – и вот до чего Айра дожила.

Встречу она назначила у двери за Архивом, после полуночного обхода, и назначила по всей науке: порознь, разными ходами, без света.

Сама пришла загодя – послушать место и, что уж там, посмотреть, как он придёт. Интерес тут был профессиональный, а значит, поганенький. Ректор Архонтии входит в свои помещения как закон: в полный рост и не спрашивая. И вот этот самый человек пойдёт ночью тайком по собственному дому. Такое зрелище она бы не продала и за деньги.

Зрелище не состоялось.

Он не пришёл – он оказался: у стены, в трёх шагах, там, где вдох назад никого не было. Тёмный на тёмном, ни шага, ни дыхания. Айра успела трижды проверить каждый подход – и пропустила его по всем трём.

– Вы рано, – заметил он вполголоса.

– Вы тише, – не удержалась она.

– Я дома.

Сказано это было без всякого выражения, как справка, и оттого прозвучало вдвое обиднее. Она-то готовилась вести по ночным коридорам неповоротливое начальство. Начальство между тем стояло в темноте по-свойски, как у себя, и ждало распоряжений.

Год я растила из себя тень этих стен. Стены, как выяснилось, растили свою. На спор бы не пошла – чья глуше.

Обвязки он принял без единого вопроса – повертел, понял, сел на ступень и надел, затянув узлы так аккуратно, будто сдавал работу мастеру. Получилось с первого раза и правильно, что тоже задевало: приличный человек, вообще-то, должен был бы запутаться.

Дверь за Архивом стояла на замке – ночью её запирали, и с этого места распорядок ночи начинал Айре нравиться всерьёз. Она достала свой ключ – тяжёлый, законный, болтавшийся при ней без всякого дела, потому что днём тут нараспашку, – и отперла. Ключ провернулся с сытым казённым звуком. Отработал наконец: числился при должности, получал довольствие – и вот пожалуйста, отпер дверь, которую она вскрыла бы шпилькой. Сразу видно настоящую службу.

Первый ярус их принял прохладой и тишиной. Далеко, за поворотом, слабо желтело: лампа смотрителя. Оттуда, еле слышно, доносился голос – мерный, повествовательный, с той особой хозяйственной интонацией, по которой она узнала бы его из-под земли. Разобрать слов было нельзя, да и не нужно: смотритель прощался на ночь со своими кладовыми, и у которой-то из них нынче была история.

Они прошли другим краем, не тревожа, – она впереди, он в полушаге, – и на лестнице вниз она в последний раз оглянулась на жёлтое пятно. Ну и пусть его. У всякого свой обряд: кто двери на ночь запирает, кто по ночам их пробует.

Второй ярус встретил холодом. Настоящим, погребным: осень достала уже и досюда, дыхание шло бы паром, будь тут свет. Свет, правда, был – фонарь, притемнённый до щёлки. При этом свете на повороте им и отсалютовала стена: меловая стрелка, точка, ещё точка, подпись столбиком – разметка Верена. Дальше пошло гуще: у каждой третьей кладовой стена что-нибудь сообщала – здесь глухо, здесь звонко, здесь с грузом не ходить.

Академия, размеченная как чертёж. Она читала эти отметки, как чужой конспект по своей же науке: всё верно, всё по делу, и всё не так. Наука была её, уличная: где ступать, где слушать, где пережидать. Только она эту науку носила в ногах, а Верен переписал набело и развесил по стенам.

– Прилежный человек, – заметил ректор, разбирая очередной столбик.

– Очень.

– Это ведь ваши уроки.

– Мои.

– Хорошо легли. – И поправился на ходу: – Хорошо усвоены.

Айра покосилась на него в темноте. Шёл он – вот что не давало ей покоя ещё с лестницы – шёл он правильно. Не как учат за один вечер: вес на пятку, с пятки перекатом, у стены, где камень не отзывается. Ни одна ступень под ним не подала голоса. Обвязки обвязками, но обвязки не учат ставить ногу.

– Где вы этому научились? – не выдержала она наконец.

– У вас.

– Когда это я вас учила?

– Вы не учили. Вы уходили. – Перед словом он помолчал – ровно на вдох, как всегда. – От моего кабинета, по вечерам, год подряд. Я смотрел. Потом пробовал. По галерее, когда никого нет.

Она вообразила: первое лицо академии, ночью, по пустой галерее, отрабатывает воровской шаг, снятый с уходящей адептки. Картинка встала перед глазами во всех подробностях и осталась там жить.

Он ещё и репетировал. Как реплики свои. Господин ректор, вы вообще что-нибудь в жизни делаете сразу, без подготовки?

Вслух она сказала только:

– Пятку мягче.

И услышала в темноте короткий выдох – у него это сходило за смех.

Хромую дверцу нашли, где оставили: косая, низкая, тёмная, в глубине бокового хода, и в косяке две выемки – верхняя над нижней. Айра подняла фонарь. Вблизи, без мастера с его приговорами, дверца выглядела не хромой – просто старой и очень терпеливой: стояла себе на одной ноге, как нищий у ворот, которому давно не подают, а уйти некуда.

Холод в ходе стоял такой, что камень жёг пальцы. В холода такие не отвечают вовсе – это она помнила со слов мастера и с этого решила начать: худшее выясняют первым. Он снял перчатку, примерился к верхней выемке – рука легла по-хозяйски, как ложится в собственную подпись, – и замер.

Айра ждала. Камень молчал.

– Живая, – проговорил он всё же. – Тёплая. Слушает. – Пауза. – И всё.