Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 314 (всего у книги 361 страниц)

Глава 31. Без глупостей

Глава 31. Без глупостей

Объяснять Тай она шла подготовленной: кружка молока, свежая лепёшка и заготовленная первая фраза. До лекарской дошли две из трёх. Лепёшка пала в дороге. Айра почтила её память молчаливым глотком молока.

Форе шёл второй день, и из её дел забрать Тай было единственным приятным.

В палате торговались. Слышно было ещё из коридора, сквозь травяной лекарский дух.

– Ещё день, – терпеливо говорил лекарь. – Один. Для верности.

– Согласна, – великодушно отвечала Тай. – День оставляю вам. Вчерашний. Сегодняшний заберу с собой.

Возражения у лекаря, судя по паузе, кончились ещё ночью.

– Я поправляюсь, – сообщила Тай, едва Айра переступила порог. Прозвучало это как угроза.

Заготовленная фраза не понадобилась.

Сидела она на койке одетая, обутая и застёгнутая на все крючки – судя по решительности застёжек, с самого рассвета. Кружку она держала обеими ладонями, как знамя.

– Поправляется она, – лекарь повернулся к Айре и смерил её взглядом, будто прикидывал, выдержит ли. – Забираете?

– Забираю.

– Тогда слушайте. Греть. Поить. Кормить, сколько попросит, а просить она будет. Не спорить: спорить она будет сама, вам останется слушать. – Он загибал пальцы, и пальцы у него были уже смирившиеся. – Жар вернётся волнами: накатило – лежать. Не накатило – всё равно лежать.

– А ходить?

– По комнате. Медленно. – Лекарь покосился на Тай. – Хотя кому я это говорю. У меня для таких случаев есть носилки и двое с Клинка, которые вторые сутки спорят, кому нести.

– Носилки – для тех, кто не дошёл, – отрезала Тай. – А я дойду. Медленно и с достоинством. Мне так теперь идёт.

Двое с Клинка обнаружились тут же, под дверью, – здоровые и смущённые. Носилки им не понадобились, узлы Тай – очень даже.

– У старших ставки были, до какого дня долежит, – признался один. – Мы оба на неделю ставили.

– Ставки на меня, – оживилась Тай, – а доля где моя? Я болею – я и зарабатывать должна.

– Половину, – сдался второй.

С соседней койки за сборами наблюдал Серак. Наблюдал молча – спорить ему всё ещё было запрещено, и он держался. Скулы держались хуже. Руки у него были заняты: он вертел ложку – старую, но отполированную до полного бесстыдства.

– Верните как было, – велел лекарь, не оборачиваясь.

– Как было – хуже, – тихо отозвался Серак. – Я поправил черенок. Теперь она не проворачивается в пальцах.

– Она казённая. Ей положено проворачиваться.

К весне он тут всё улучшит. Может, даже лекаря выправит.

– Выздоравливай, – бросила ему Тай уже от двери. – И не скучай.

– Тут не скучают. – Серак посмотрел на неё поверх ложки, и это был самый длинный его взгляд за утро. – Тут тихо, кормят по часам и никто никого убить не пытается. Я, может, вообще не уйду.

В ногах его койки лежало свёрнутое одеяло, которое не было одеялом. При выносе вещей оно не шелохнулось: у грелки с Сераком был уговор.

Мороз на дворе стоял утренний, чистый, и Тай задышала им жадно, взахлёб: её четвёртый день поили тёплым, а тут живой, настоящий воздух ударил в лёгкие.

Шла она сама – держась за локоть Айры и умудряясь задавать шаг. Кот обнаружился сразу за дверями лекарской: сидел так, будто ждал с завтрака. Остался чем-то недоволен и пошёл впереди – конвоем, которому платят за маршрут, а не за разговоры.

– Больная тут я, – заметила Тай, – а запыхалась почему-то ты.

– Потому что ты на мне висишь.

– Я не вишу. Я опираюсь с размахом.

Кеониса они встретили в галерее.

Он посторонился первым, прижимая к груди деканские бумаги. Шёл он медленнее обычного, зато вежливость на нём была свежая.

– Рад видеть вас на ногах, адептка. – И он оглядел Тай – снизу вверх, от сапог до лица, неторопливо, как оглядывают работу.

– Спасибо, – ответила Тай. – Я живучая.

Кеонис наклонил голову.

– Поправляйтесь. Пока хворали, новости шли мимо вас. Наверстаете. – И ушёл своей дорогой.

И тебе не хворать. До полуночи – особенно.

Она слушала его шаги за спиной до самого поворота. У поворота они свернули и стихли.

– Я хорошо держалась? – спросила Тай.

– Ты смотрела на него, как на тефтель.

– Я смотрела вежливо. Это у меня лицо такое. Вежливое и голодное.

В комнате было натоплено с ночи, и Тай, не разуваясь, села на кровать – проверить, стоит ли ещё мир на месте. Мир стоял. Кровать тоже – посередине одеяла темнела вмятина, обжитая и бессовестно просторная.

Кот, вошедший первым, на кровать даже не взглянул: поднялся на сундук у двери и улёгся мордой к порогу – караулить.

Тай стянула сапоги, забралась под одеяло и только тогда увидела стену.

Подпалины остались – мазки копоти веером, от кровати до двери. Отмыть их Айра не пыталась: гарь въелась в камень, а камень в этой академии переспорил бы и Тай.

– Это я? – спросила Тай, разглядывая веер.

– Ты.

– Ничего так махнула. – Она поводила пальцем по воздуху. И, помолчав: – Сотрёшь?

– Нет. Пусть висит.

– Тогда пусть висит подписанной. Придёт весна – распишусь. Углём. Крупно. Чтобы все знали.

Про главное Айра сказала не сразу:

– Это, к слову, промахи. А один раз ты попала. Видела, какой он сегодня серый? Это ты его так. В темноте, спросонья, не глядя. Я вот при полной луне вазой – и то вскользь.

Тай молчала долго – для Тай.

– То есть ужин я уронила, – подытожила она наконец, – а его – нет.

– Выходит, так.

– Тогда пусть говорят про ужин что хотят. – Она улеглась удобнее. – Главное я донесла.

До полудня она спала – честно, без задних ног, – и печка в ней топилась спокойно, на всю комнату. К теплу, впервые с той ночи, примешивалась корица. Айра сидела у стола, дышала этим и никуда не торопилась.

Верен пришёл после полудня, с морозом на очках и с кульком в обеих руках.

– К больным ходят с едой. – Кулёк он внёс перед собой, торжественно, как трофей. – Я взял, что дали.

Дали ему жареных орехов. Кулёк гремел так, что Тай проснулась раньше, чем Верен дошёл до стола.

– Ставь сюда, – распорядилась она из подушек. – Больных кормят вдвое. И вообще больным всё.

Расселись по-штабному: Тай в подушках с кружкой, Верен на табурете, Айра на краю стола. Орехи хрустели по кругу – щёлкала на всех Тай, пальцами. Айра ещё прикидывала подводку – осторожную, издалека, – когда Тай прожевала и выдала в лоб то, что услышала от неё ещё утром:

– Верен. Ты приманка.

Верен замер с орехом на весу.

– ...Я?

– Ты, – подтвердила Айра. Подводка умерла, не родившись. – Сегодня ночью. В архиве.

Верен положил орех обратно в кулёк. Пошарил за ухом – там оказалось пусто. Штаб не торопил.

– Я приманка, – повторил он, примеряя слово. И вдруг просиял: – Я хорошая приманка. Я всю жизнь сижу в архиве по ночам – мне даже притворяться не надо. Я буду самой убедительной приманкой в истории лова. Я даже сопротивляться буду убедительно.

– Сопротивляться не понадобится. Тебя внутри не будет: там встанет то, что он примет за тебя. Сам посидишь при Бреке.

– Это вы сейчас так говорите, – Верен выпрямился. – А я подготовлюсь.

Дальше был план.

– Смотрите. Завтра утром куратор отправляет в столицу, своим людям, артефакт и весь разбор по нему: что это за вещь, как убивает, чьи склянки шли за работу. А отсюда ничего не уезжает молча: академию положено уведомить бумагой. Она придёт сегодня. В деканскую канцелярию – архив-то деканское хозяйство.

– А всё, что приходит в деканскую… – Верен сообразил на полуслове, – разносит он.

– Кеонис. Каждый лист, каждый день, по всем службам. – Айра взяла из кулька орех, но щёлкать не стала. – На человека, который носит чужие бумаги, не смотрит никто. А он читает всё, что лежит написанным. Пусть дочитает последнее.

– Пусть подавится, – щёлкнула орехом Тай.

– И бумага честная: что уезжает, когда, откуда. Врать не пришлось. А что разбор до утра лежит в архиве, он соберёт сам – писал-то его Верен, где ему ещё лежать. Он умный. Разбор выводит на склянки, склянки – на него. Ночь у него одна: дотемна он на разносках, на виду. У нас тоже одна – с рассветом кончается фора.

– Я вот чего не пойму, – Верен даже орех отложил. – Почему куратор или мастер Брек просто не возьмут Кеониса? У них же теперь всё есть: журнал, роспись, само оружие. Этого более чем достаточно.

– На Кеониса – достаточно. Только Кеонис делал, что ему велели. Возьмём его одного – через месяц на его месте окажется другой, с тем же артефактом, и пойдёт он по тому же списку. И всё пойдёт по кругу. – Айра положила орех обратно, не расколов. – А тот, кто это затеял, сам не касался ничего: платил его фонд, жетон носил его писарь, бумаги подписывал Совет. Прямой строчки на него нет – и не будет, пока его человек молчит. Такой случай даётся один раз: добраться сразу до самого верха. До лорда Мата.

– А Кеонис… заговорит?

– Пойманному на месте торговать больше нечем. Заговорит.

– А если он не пойдёт? – Тай перехватила кружку удобнее. – Узнает – и побежит. Я бы побежала.

– Ты – да. Он – нет. – Торжества в этом не было никакого. – У него в городе мать, которая не встаёт, и склянка, которая кончается к сроку. Такие не бегут. Такие идут доделывать.

Стало тихо. Орехи и те перестали хрустеть.

– Дальше. Архив ночью зашит. Швом, через обе створки.

– Я знаю, – вставил Верен. – Я по ночам оттуда не выхожу, чтобы его не трогать.

– Сегодня не будет шва. Распущу его я – и затягивать не стану. – Она встретила взгляд Верена и ответила раньше вопроса: – Незашитая дверь – приглашение. Приглашениям он не верит. Зато свято верит в чужую небрежность: на ней он прожил всю зиму.

– А внутри?

Айра достала из кармана тряпицу, развернула – и на стол лёг кристалл. Мутный, с трещиной через весь бок, из тех, что списывают мешками.

– Кристалл иллюзий, из кладовой Унна. В такие запирают готовый морок. В этом сидит стоялый человек – ну, треть человека: сколько влезло, столько стоит.

– Стоялый – это который вместо Унна стоит? – оживился Верен. – И никто не жалуется?

– Он самый. Только у Унна камень целый, он его заряжает собой каждое утро. А этот треснутый: новое в него не кладут, старое вытекает. Что успело влезть, то и осталось – лица уже не разберёшь, так, человек у стеллажей. Мне хватит. – Она накрыла кристалл ладонью. – Минута. Может, две. Проверяла: постоял, посмотрел на меня и погас.

– И что он делает? Пугает?

– Человек у стеллажей не пугает. Человек у стеллажей гонит. К двери он после такого не сунется – за дверью двор и стража. Уйдёт вглубь, к дальней лестнице. А лестница этой ночью – Брека.

– На дальней лестнице темно, – заметил Верен. И, подумав, добавил: – Мортимера предупреждать будем?

– А он помешает?

– Мортимер до утра на втором ярусе, в северном конце: тележка стоит там гружёная с вечера. – Верен поправил очки. – Он единственный пункт плана, который не подозревает, что он пункт.

Не то чтобы он вообще хоть что-то подозревал.

Тай спросила с подушек, дожёвывая:

– А куратор ваш зелёный? Ему когда свистеть?

– Когда всё случится. Раньше нельзя: тогда он уже не свидетель, а подельник. – Айра посмотрела на Верена. – Побежишь ты.

– Я! – Верен вскинулся так, что табурет крякнул. – Я бегаю. Не быстро. Зато рассудительно.

Он потребовал лист – рисовать. Чистого листа не было, была обёртка от кулька, и Верен принялся чертить архив: стеллажи, ниша, дальняя лестница, дверь.

На середине чертежа явился Кот.

Он снялся с сундука, прошёл по столу и улёгся на карту целиком, накрыв собой оба верхних яруса и половину лестницы.

Подвинься, а? Там наша засада.

Кот не подвинулся. Засаду он, судя по всему, забирал под личную лапу.

– Северо-запад занят, – объявила Айра.

Верен посмотрел на карту – для него там было пусто, – потом на неё. В прошлый раз он спросил «кем» – и получил «не спрашивай». Хороший каталогизатор один вопрос дважды не задаёт.

– Пусть занят, – согласился он и дорисовал лестницу с той стороны, где было свободно.

Начальство утвердило.

– Теперь счёт, – сказала Айра. – План знают четверо: я, ты, Брек, Тай. Ректор – пятый: ему я докладываю каждую ночную вылазку заранее. Сегодня вечером доложу и эту.

– А Серак? – не забыла Тай.

– А Сераку нельзя спорить. Услышит план – не удержится. Расскажем утром, когда спорить будет не с чем.

– А я? – Тай отставила кружку. Голос у неё сделался деловой. – Меня посчитали, а куда поставили? Я встану, где скажешь. Хоть у дальнего выхода. Пусть только сунется – я его до весны отогревать буду.

– Тай.

– Что «Тай»? Я уже стою.

Она встала – разом, по-плацевому, отбросив одеяло, и даже успела сделать шаг. На втором её догнал собственный жар: качнуло, повело, и за спинку кровати она ухватилась обеими руками. Айра успела шагнуть к ней – и не понадобилась: Тай уже сидела на краю кровати и смотрела в пол. Потом протянула руку, и Айра вложила в неё кружку.

– Лежачий заговор, – выговорила Тай в кружку. Без обиды – с ненавистью к факту. – Ладно. Иди лови. Только слушай сюда.

Она подняла глаза, и весёлого в них не было.

– Без глупостей. – Она помолчала. – Утром я бы сказала это смешно. А сейчас как есть.

– Без глупостей, – согласилась Айра.

– И не буди меня, когда пойдёшь. Я буду притворяться, что сплю.

– Зачем?

– А затем. Увижу, как ты уходишь на дело без меня, – пойду следом. А так – я сплю. И совесть моя спит. – Тай улеглась обратно и подтянула одеяло до подбородка. – У нас с ней уговор.

Обёртку с чертежом Айра потом сожгла в печи: один их писаный план однажды уже прочитали.

Брека она нашла вечером, по дороге к ректору. Он стоял в нижнем переходе у парапета и глядел на закатный двор, как на строй. Айра встала рядом. Снизу тянуло морозом и ужином из столовой.

– Двое моих. – Брек повёл подбородком на двор. – Один встанет там, под окнами архива. Второй – внизу, на площадке дальней лестницы.

Точки – те же, что выбрала бы она, только ей на это ушло бы полдня. Хвалить его вслух она не стала: хвалить Брека – всё равно что хвалить зиму. Идёт себе и идёт.

– Трое. Третий – вы.

Брек качнулся на каблуках. У него это заменяло пожатие плеч.

– Список твой. – Он даже не повернулся. – Лестница моя.

– Начинаем в полночь.

– Мои встанут в половине. – Брек оттолкнулся от парапета и ушёл во двор – обойти точки до темноты.

Пока она шла к ректору, закат догорел. В приёмной было тепло и пусто, с мороза – жарко. За дверью кабинета поскрипывало перо. Второй раз скрипнуть ректор ему не дал: отложил, едва она вошла, – и больше не взял ни разу.

Он кивнул на стул:

– Докладывайте.

– Бумага дошла: разносил её сам Кеонис. Ночью он пойдёт в архив за разбором – забрать или сжечь. Там ждём мы: Верен, Брек, я.

Четвёртой фразой шёл Мат. Пятой ректор не попросил.

– Кто распускает шов?

– Я. До полуночи.

– Кто рядом с вами, пока вы у двери архива?

– Никто. Дальше – Брек.

Он сложил пальцы в замок.

Сейчас будет «плохо».

– Плохо. – И поверх её вдоха: – Поэтому от поворота галереи и до утра в тридцати шагах позади вас буду я.

С такими не спорят – такое только принимают. Ну или творят глупости, о которых потом жалеют.

Айра поднялась и задвинула стул аккуратнее, чем требовалось.

– Останьтесь.

Лампа на его столе горела вполсилы.

– Этой ночью вы идёте брать человека, который работает на охоту, – сказал ректор. – Прежде вам следует знать, под чьими правилами вы это делаете. – Он помолчал – коротко, без заготовки. – Дом Дейн – охотники на людей.

Сосчиталось само: окно – карниз за ним – дверь – приёмная за дверью. Два выхода, оба годных.

Сидел он, положив руки на стол, на виду, и молчал – давал досчитать.

– Досчитали?

– Два.

– Окно не советую. Карниз обледенел. Оттуда недавно свалился голубь.

– Привычка, – сказала Айра.

– Знаю. Поэтому и говорю сидя.

Она осталась стоять – но у стола, не у двери.

– Такой дом не закрывается, – продолжил он тем же голосом. – Дейнов учили с детства видеть такую кровь, как ваша, – ту, что Совет велит изымать. Узнавать её по повадке, по мелочам, которых человек сам за собой не знает. Этим Дом и служил: искал. Находил. Брал. Передавал.

– Передача на уточнение статуса. – Слова легли на стол, как чужие монеты. – Я читала эту строку. В старых бумагах, которых мне читать не полагалось.

– Значит, вы знаете, как это пишется.

– А как это было на самом деле?

– Никто не уточнял статусов. – Глаз он не отвёл. Голос он держал – так держат рану. – Уточнённых не бывает. Бывают переданные.

– Куда?

Ответил он не сразу, и пауза вышла не из заготовленных: просто молчание, в котором лампа тянула его тень через весь стол.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я искал ответ – в записях рода его нет: Дейнам не сообщали. Собакам не докладывают, куда хозяин девает дичь, – собака должна гнать. Четыре поколения: ни один не знал. И ни один не спросил.

Тут бы вставить что-нибудь лёгкое. Не вставилось.

Он подправил фитиль. Света не прибавилось.

– У Дома был артефакт. Родовой, старше имени: камень в оправе. Его прикладывали к коже – и он запечатывал канал, которым кровь отдаёт дар. Наглухо. Человек жив, помнит всё. Зовёт нить – нить не приходит. Запечатанный. Так и брали таких, как вы: вся наука Дома – подойти на длину руки. – Он помедлил. – Вы со своей подругой – вы рассказывали – сделали обратное: дыру в её узоре закрыли, чтобы жар шёл. Камень закрывал, чтобы не шло ничего.

– Заплатка.

– Дому чинить в голову не приходило. Дом только запирал.

– Где он сейчас?

– В родовом хранилище лежит оправа. Пустая. Камень пропал давно – дольше, чем я живу.

Больше он про это не сказал, и Айра не спросила.

– Совет об этом не знает. Для Совета камень цел, а печать не разбирала, чья кровь: Дом мог запечатать любого из них. Потому с Домом Дейн считаются, потому он сидит в Совете и подписывает то, что подписывает. В день, когда попросят предъявить камень... – Он не договорил. – Теперь вы знаете, чего у меня нет.

Она стояла у стола и складывала. Человек, под чьей рукой она этой ночью пойдёт в темноту, держался в Совете на пустой оправе – как она держалась в этих стенах на чужом Знаке. Два самозванца на одну академию. Богато живём.

– Вы не спросили, зачем я вам это говорю, – заметил он.

– Я учусь.

– Заметно. – Он встал. – Тогда отвечу на незаданный: чтобы этой ночью, стоя у двери с распущенным швом, вы знали, что стоит у вас за спиной. Не кто. Что.

– В тридцати шагах.

– В тридцати шагах.

– Похоже на поддержку.

– Это расстановка.

– Понятно. Поддержка.

За весь вечер он не назвал её никак – ни по имени, ни адепткой. Имена у них теперь водились, но лежали по карманам. Не для рабочих ночей.

Дверь за собой она прикрыла без звука – и уже на лестнице сообразила, что не пересчитала ни выходов, ни шагов. Впервые за зиму. Возвращаться и пересчитывать она не стала.

Окно иллюзорной кафедры ещё горело – жёлтое, прилежное. Человек за ним дочитывал свою зиму.

Без глупостей, Айра.

Глава 32. Ловля

Глава 32. Ловля

Тай храпела.

Храпела она старательно, с душой, выводя носом такие рулады, что не поверить в этот сон было невозможно. Айра и не поверила: настоящий храп Тай она знала наизусть – он был тише, честнее и без художественной отделки.

Спи. И совесть твоя пусть спит. Уговор есть уговор.

Одевалась она в темноте, на ощупь, как одевалась всю жизнь: тёмное, мягкое, ничего, что звенит. Отмычки остались лежать – сегодня двери открывала она сама, самое странное в её новой жизни. У порога тепло комнаты кончилось, как отрезали. В спину, сквозь храп, пахло корицей.

Дверь она прикрыла на выдохе, без щелчка. Храп за дверью на секунду прервался – и возобновился с удвоенной убедительностью.

Академия спала чутко, вполглаза – как спят те, кому есть что прятать. Сторожа с фонарём Айра переждала в тени лестницы – по старой памяти, хотя имела полное право идти. Права у неё теперь были. Привычки остались прежние, и она им доверяла больше.

Ночь стояла морозная и удобная: без луны, со снегом, уставшим скрипеть. У стены архива, в чёрном углу между контрфорсом и поленницей, ждали двое. Брека она узнала по неподвижности: так, кроме него, не умел стоять никто – будто человека здесь нет, а есть ещё один контрфорс. Верена – по всему остальному.

Одет он был в тёмное, одолженное, на размер больше, и походил в нём не на ночного лазутчика, а на подростка, добравшегося до отцовского шкафа. Очки он, подумав, снял и держал в кулаке – жертва, о размере которой Айра могла только догадываться.

Посты Айра проверила по дороге – глазами, не сбавляя шага. Под окнами архива, в тени, стоял вчерашний парень с Клинка – тот, что сдался на половину доли. Он узнал её и сделал единственное, что дозволялось на посту: моргнул. Со значением. Айра моргнула в ответ: услышано, Тай взыщет. Второй, на нижней площадке дальней лестницы, не шевельнулся вовсе – возможно, из усердия, возможно, уже примёрз. Утром выяснится.

Брек поднял два пальца: посты стоят. Потом один: тихо.

Верен понял это по-своему. Он наклонился к Айре и зашептал торжественно:

– Друзей у меня, честно говоря, немного. И то, что вы позвали меня туда, где будут вязать и, возможно, бить человека, – это для меня большая честь. Спасибо.

– Не за что, – сказал Брек, не оборачиваясь. – Молчать.

У Айры дрогнул угол рта. Это был весь комментарий, который она себе позволила.

Работали молча. Сперва замок – старый знакомый: уступил без спора и остался незапертым. Потом – шов, которым декан на ночь зашивала архив. Для чужих глаз его на двери не было вовсе, и Айра позвала тьму. Та отозвалась по-всегдашнему неторопливо: мир ушёл за стекло, ночной гул стих, и шов проступил на створках узлами – до последней петли, до последнего оборота нити. Дальше распускала она сама – не спеша, в том же порядке, в каком вязали, как однажды этой зимой. Только сегодня в конце не стала затягивать за собой. Просто отпустила.

Тьма соскользнула сама, взяв обычную мзду: глаза засаднило, за ухом коротко позвенело и стихло. По меркам этой зимы – терпимо.

Узлы разошлись, и дверь перестала быть запертой. Осталась – прикрытой.

Приглашение было готово. Оставалось не занять в нём лучшее место самой.

Брек с Вереном втянулись в приоткрытую створку и разошлись по своим темнотам: Брек – вниз, к дальней лестнице, Верен – на верхнюю галерею ярусов.

– Мне туда, – шепнул он без всякого огорчения. – Я там, считайте, живу. И Мортимер меня терпит.

Айра уже взялась за дверь, когда из галереи, от поворота, отделилась тень и подошла – беззвучно для человека, которому по должности полагается скрипеть креслом.

– Шов? – спросил ректор шёпотом.

– Распущен. Красиво висит. Хотите взглянуть?

– Верю на слово. – Пауза перед ответом была её любимого сорта: заготовленная, с гарантией. – Я в тридцати шагах, адептка. Считать вы умеете. Если что-то пойдёт не так – не геройствовать. Кричать.

– На кого?

Ректор на секунду потерял дар речи – пауза вышла незаготовленная, безо всякой гарантии. Отвечать он не стал. Или не нашёл чем. Ушёл в темноту, к своему повороту. Айра поглядела ему вслед.

Могу ещё удивить, да?

Внутри архив пах ночью: воск, пыль, старая бумага и холод. Наверху, на ярусах, в своём северном углу жил своей ночью Мортимер: шарк, стук, шарк. Раскладка шла как шла – который век подряд.

Айра встала в нишу у двери, между шкафом и стеной, где зимой отстаивались сквозняки. Нишу она выбрала не наугад: докуда достаёт чутьё стоялого, она знала по кладовой Унна – и встала на шаг дальше. Отсюда была видна дверь, пустой стол Верена и полка у стеллажей, где до утра лежала папка с разбором, а рядом с ней, в тряпице, ничем не примечательный, – треснутый кристалл. Спускать стоялого не требовалось: его служба и была – почуять живого в двух шагах и встать. Годами он встречал посетителей вместо Унна. Сегодня встретит одного – вместо Верена.

Где-то за дверью, у поворота галереи, ждал ректор – в тридцати шагах, как и обещал.

Фора кончалась на рассвете. Это была последняя ночь – у него и у них.

Ждать Айра умела. Стоять и не быть она выучилась раньше, чем считать. Считать, положим, выучилась поздновато – но не о том речь.

Отлично устроилась. Кстати, интересно: а Мортимер действительно пытался сожрать мозги Верена или он просто придумывает?

Знак под одеждой остыл до ночного холода – чужой, как всегда, и по-своему честный. Мортимер наверху шаркнул, стукнул, замолчал. Потом шаркнул снова. Айра дышала в шарф и слушала дверь.

Архив ночью жил и без людей. На третьем ярусе сама собой поехала стремянка – Айра успела приготовиться ко всему сразу, а стремянка доехала по своей рельсе до конца, постояла, подумала и поехала обратно. Никого на ней не было. Потом ещё раз. И ещё.

Ага. Тут даже мебель при должности. Одна я на птичьих правах.

Где-то в глубине зала шелестнуло, и что-то мягко легло на стол – само, без рук. Архив по ночам перекладывал своё, как ему удобнее. Верен божился, что утром он обижается, если тронуть.

Один раз двор ожил: мимо архива прошла ночная стража, двое, с фонарём и разговором о чьём-то жалованье. Айра слушала, как шаги приблизились, поравнялись с дверью – незапертой, только толкни, – и ушли дальше, унося жалованье с собой. Стража искала непорядок – а непорядок здесь был в полном порядке.

Вот поэтому в этой академии и воруют. Надо, кстати, будет проверить приборы в покоях госпожи Кер. Вдруг кто-то украл ту ложку?

Потом было долго и ничего, и Айра коротала время самым воровским из способов: перебирала «если». Если придёт не один – снаружи стояли двое. Если под чужим лицом – сквозь чужой морок она смотрела, как сквозь мытое стекло. Если не придёт вовсе – утром будет очень смешно. Но не им, конечно же. А лорд Мат наверняка позволит себе сдержанную улыбку и мысль о том, что наконец-то придушил эту выскочку.

Четвёртого «если» она себе не позволила. На четвёртый случай снаружи, в тридцати шагах, был ответ. Пусть стоит там и ждёт. Незачем ответу подставляться ещё больше.

Дверь сказала о нём раньше, чем он вошёл: тихое, аккуратное усилие – так тянут створку люди, которые знают, что петли скрипят на второй трети хода. Полоска ночного серого света легла на пол и погасла. Кеонис вошёл и притворил дверь за собой.

Он постоял, слушая темноту. Темнота промолчала – вся, включая нишу.

Потом он двинулся – бережно, по капле, как забулдыга несёт последнюю чашку вина. Маленький фонарь в его руке был прикрыт полой – света хватало на шаг, не дальше. Он прошёл мимо ниши так близко, что Айра услышала его дыхание – короткое, экономное, – и увидела его настоящего. Привилегия, которой она не пожелала бы никому.

Гладкого, вежливого, услужливого Кеониса – того, каким его знала академия, – здесь не было. Ночью, без свидетелей, лицо у него было своё: серое. Та серость, что ещё недавно лежала пятнами на скулах, теперь расползлась сплошь. Держался он на последнем – и, кажется, сам это знал.

Пальцы у Айры остыли. Она не шевелилась.

Кеонис прошёл к полке у стеллажей и поднял фонарь. Папка с разбором лежала там, где ей полагалось лежать по честной бумаге, – и он замер над ней, не касаясь, как замирают над чужим письмом, которое очень хочется прочесть.

Потом открыл. Не хватать, не листать в поисках нужного, не прикидывать на вес – читать, с первой страницы, наклонив фонарь и шевеля краем губ. Пришёл за своим приговором – и читал его по порядку.

Айра ждала, пока он дочитает страницу. Ей было не жалко: пусть читает. Времени у него оставалось меньше, чем он думал.

У стеллажей, в двух шагах от него, поднялся человек.

Серый силуэт в рост, со склонённой головой. Спешить ему было некуда. Стоялый делал свою работу. Встал он, правда, на полшага не там, где его ставили, – спиной к дальнему проходу, наглухо его загородив.

Кеонис окаменел.

Стыдно не было.

Вот так это и выглядит. Я с таким добрые полчаса беседы вела. Твоя очередь.

Они стояли друг против друга – человек, которого не было, и человек, которого почти не осталось. Стояли долго, на всю обещанную минуту: Кеонис не шевелился, а стоялый просто стоял. Потом Кеонис всё-таки качнулся назад – стоялый шагнул следом – и погас. Не отступил, не растаял: кончился, как свеча. Треснутый камень отдал всё, что успел удержать.

Почти полторы минуты. Айра думала, что этого хватит.

Их и хватило – только не туда.

К дальней лестнице, где его ждали, дороги больше не было: там осталось пустое место – а пустым местам он больше не верил. Оставалась дверь. Кеонис сгрёб папку, сунул её за пазуху и рванул к двери – молча, всем телом, смахнув по пути стопку с пустого стола.

Дверь была её постом.

Времени оставалось на одно движение, и Айра выбрала не геройское. Она метнулась из ниши не наперерез ему, а к замку – и повернула его. Замок был старый знакомый и уступил, как уступал всегда, с первой половины оборота.

Кеонис влетел в дверь всем разгоном. Дёрнул створку раз, другой, налёг плечом – заперто. Фонарь вылетел у него из руки, покатился, полоснув светом по стеллажам, – тени разом встали и рухнули – и погас. В темноте он нашарил не ручку, а её. Ударил вслепую, плечом, всем страхом. Айру швырнуло на косяк, и воздух вышел весь и сразу.

К двери он больше не сунулся: дверь была заперта, а тот, кто её запер, стоял здесь же, в темноте, и в темноте видел лучше него. Силясь вдохнуть, Айра услышала шаги. Вверх. По ближней лестнице. На ярусы.

Туда, где шаркал Мортимер.

О. Ну конечно. Куда же ещё.

Кричать: тридцать шагов, пять вдохов – и это больше не её забота. Правда, между ними теперь была запертая дверь, и ключ от неё она только что повернула сама. И вдоха не было ни одного. А наверху сидел Верен, и шаги были быстрее вдохов.

Не закричала. Пошла сама.

Без глупостей, да. Вот прямо сейчас – без единой.

Снизу через зал уже шла неподвижность по имени Брек – быстро и беззвучно для человека такого веса. Дверь оставалась на нём.

Наверху оборвалось шарканье.

Лестница на ярусы была винтовая и узкая, и Айра взяла её через две ступени – на слух, на ощупь и на злости, потому что воздуха ей по-прежнему не хватало: лёгкие драло, в глазах плавали зелёные пятна. Наверху уже горел свет: Верен, похоже, забыл, что нужно прятаться, и фонарь его светил, нисколько не стесняясь. Второй ярус встретил её этим светом, запахом пыли и голосом – не человеческим.

Проход между двумя рядами стеллажей перегораживала тележка Мортимера, гружённая с вечера, аккуратная, как алтарь. За тележкой ждал сам Мортимер – склонив голову набок, ниже, чем склоняют живые. Правая кисть у него была прихвачена к рукаву бечёвкой: своя, родная, но за триста лет службы привыкаешь страховать казённое. Глядя на замершего перед ним Кеониса, он ухнул. В упор. Задумчиво и гулко, как в бочку.

Для Мортимера всё было просто. По его архиву, среди его раскладки, ночью ходил посторонний. Порядок такого не предусматривал.

Кеонис ударил – тем, что у него ещё оставалось, и всем сразу. С пальцев сорвался узор, развернулся на лету, набрал рост и плоть – и встал перед Мортимером во весь проход тем, от чего живые бегут не разбирая дороги. Айра видела это, как видела всегда: насквозь. Сквозь страшное просвечивали швы – рваные, серые, перетянутые по живому. Он дошивал своё пугало прямо в полёте, последней ниткой, и на один вдох оно вышло почти красивым – как бывает красив мост за миг до обрушения.