Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 6. Наводнение

Глава 6. Наводнение

Наводнение началось, как положено наводнению, с малой воды: первая подвода вкатилась в задние воротца ещё до рассвета, и стук её колёс по брусчатке был последним тихим звуком этого дня.

Дальше пошло валом. Мука, солонина, свечи, тюки с зимним сукном для формы, бочки, короба, снова мука. Осенний обоз академия принимала раз в году, и раз в году задние воротца узнавали, что такое настоящая жизнь. Айра стояла при них с мелком и куском доски – принимать обоз полагалось её должности. Летняя смотрительница по всем бумагам кончалась с приездом учеников. Но кончиться ей было некуда: списка, в котором она числилась, по-прежнему не существовало. А увольнять человека из несуществующего списка – задача не для здешних смертных.

Службы вокруг доживали последнее вольное утро – громко и не приходя в согласие. Кухня с ночи топила все печи разом, и Марга щупала привезённые мешки, как лекарь щупает раненых: этого на стол, этого в кладовую, этот не жилец. Стража явилась открывать воротца с опозданием – она всё лето опаздывала на собственные смотры и отучиться за одно утро не сумела. Прачечная с ночи кипятила бельё на весь приезд и утонула в собственном пару: снаружи было не разобрать, трудятся там ещё или уже сдались. А посреди двора, на самой высокой точке брусчатки, стоял Отт со своим листом и оглядывал это всё. Вид у него был как у полководца, к которому наконец-то привезли войну.

Запреты у него были заготовлены с лета – свежие, ни разу не нарушенные. Сегодня им предстояло пойти в дело. И во всём дворе к этой встрече готов был он один.

К подводе с лесом Айра подошла без спешки, с доской на сгибе локтя, как подходила ко всем прочим.

Лес был ремонтный, к зиме: брус, доски, скобы в бочонке, петли в промасленной ветоши. И поверх всего – дверная колода: дубовая, тяжёлая, в человеческий рост. Для какой-то из тех дверей, которые академия чинила третье столетие по очереди. Айра поглядела на колоду. Колода полежала в ответ.

Плана на колоду у неё не было. Но в её прежней жизни хорошие вещи и хорошие дырки редко появлялись одновременно: сперва находишь дырку, потом – что в неё положить, и наоборот тоже работало. Дубовая колода с петлями была из тех вещей, под которые дырка обязательно найдётся.

Она пометила подводу мелом – «к разбору не спешит». И велела двоим с дворни откатить её в дальний сарай при конюшнях, четвёртый от угла. Очередей на разбор в академии было три: спешная, обычная и «после праздников». Четвёртой не существовало – а значит, не существовало и того, кто однажды спросит, куда делась четвёртая. Вещь, спрятанная в чужом порядке, хранится лучше, чем в своём кармане. Карман могут обыскать, а порядок никто не проверяет – на то он и порядок.

– Доброе утро, – сказали сзади.

Ректор шёл через хозяйственный двор своим обходом – тем же шагом, каким обходил галерею. Только тишины этому шагу оставалось часа четыре. Он оглядел гору коробов, паникующую прачечную, Маргу в клубах мучной пыли.

– Готовимся?

– Как к наводнению, господин ректор. Спасаем ценное, остальное учимся не жалеть.

– Разумно. – Он проводил взглядом бочку, которую катили сразу трое, потому что катиться прямо она отказывалась. – К вечеру здесь будет не протолкнуться. Если вам понадобится тихое место, его не будет.

– Знаю. У меня было целое лето тихого места.

– И как?

Айра подумала.

– Переоценивают.

Уголок его рта дрогнул и почти дошёл до улыбки – в этот раз времени не хватило совсем чуть-чуть. Он кивнул и пошёл дальше, к складам. По дороге его перехватила Марга – с претензией на два котла, которые прачечная «увела и не вернула». Слов Айра уже не разбирала. Но по жестам выходило, что котлы Марга ценит дороже прачечной – вместе с паром и всей обслугой, сколько её есть.

Держитесь, господин ректор. Наводнение начинается не с воды. Оно начинается с котлов.

К полудню пошла большая вода: кареты.

Айра выбралась к главным воротам по долгу службы: багаж тяжелее ручной клади уезжал во внутренние дворы «в порядке очерёдности». Очерёдность эту кто-то должен был изображать. Двор перед воротами стоял затором: кареты, сундуки, слуги, которых дальше черты не пускали. И вся любовь, страх и наставления семейств кипели на последних десяти шагах, у конторки писаря.

Писарь был всё тот же, и перо у него было всё то же, и голоса он не повышал.

– Два места при себе. Остальное – в очерёдность.

– Но это подарки! Для наставников!

– Наставники извещены и держатся. Два места.

У самой черты, по эту сторону, стояла Адалис Кер – учебная часть выставила её к заезду. Никто в академии не умел так вежливо и так насмерть разворачивать чужую свиту. Слуг какого-то среднего дома, пробовавших пронести за черту «самое необходимое», она остановила одним наклоном головы. Те сдались сразу: жест был им знаком по службе.

Айру она нашла глазами с первой попытки и наклонила голову иначе: на полпути между поклоном чужому человеку и кивком своему.

– Адептка Сол. Рада видеть. – И, поравнявшись, вполголоса, не меняя лица: – Кузен ещё не знает, что я остаюсь до весны. Не лишайте меня удовольствия.

И вернулась к черте – безупречная и недосягаемая, как всегда. Только теперь это была работа: год назад она сходила с такой же подножки сама.

Над затором, поверх голов, катился торжественный гул: Стихоплёт исполнял приветствие новичкам. То самое, выношенное за лето: Айра узнала «внемли» из четвёртой строфы, которую слышала три дня назад на репетиции. Сейчас шла, судя по всему, девятая или десятая. А между строфами страж успевал ещё и работать: рифмовать входящих поимённо. Две очереди разом – так не всякий писарь умеет.

Перед нишей стоял и бледнел мальчишка – из тех, кого в толпе не замечаешь, пока не наступишь. Стихоплёт склонил к нему каменную голову и молчал уже долго. Нехорошо молчал. Творчески. Имён он не спрашивал никогда: поглядит – и знает. Обычно взгляда ему хватало на первую строфу. Тут не хватало.

– О юный Торп… – прогудел он наконец и умолк. – Горб. Недостойно. – Помолчал ещё. – Короб. Худородно. О наследник жерновов, чьи… нет. Жернова я отдал позапрошлой осени. Повторяться недостойно. – Каменные веки тяжело опустились. – Мельники. Это меняет размер.

Мальчишка Торп бледнел с каждым черновиком и к «мельникам» стоял уже белее собственной родовой муки.

Очередь застонала – стон был опытный, слаженный: за утро успели спеться. Чуть в стороне, у стены, стоял парень постарше. Лицо его Айра помнила: год назад на этом самом месте род Кессельроде пережил четверть часа черновиков. Теперь наследник рода смотрел на муки Торпа как ветеран на новобранца: без злорадства, но и без малейшего желания поменяться местами.

– Главное – не отвечай в рифму, – негромко посоветовал он через головы. – Он решит, что это состязание.

Совет ушёл в толпу, толпа передала дальше.

– Стихоплёт! – гаркнули от карет. – А по мне ты тоже скучал? Или только по свежим?

Очередь застонала снова, но уже иначе – с надеждой: этот голос явно знал, что делает.

Тай шла через затор тёплой волной: сундук на плече, дорожный мешок поперёк груди. Толпа перед ней расступалась сама – так расступается всё, что легче и холоднее. За два шага до ниши она остановилась и посмотрела на стража снизу вверх – сияя.

– Не отвлекайте меня, адептка! – Каменная голова даже не повернулась. – Я могу потерять… так. На чём я остановился? Хм. – Пауза сделалась подозрительно долгой. – Начнём сначала.

– Что, всё приветствие?! – ахнул кто-то в очереди.

– Искусство, – с достоинством прогудел Стихоплёт, – не терпит середины.

Очередь взвыла. Тай обернулась к очереди и развела руками – свободной рукой и плечом с сундуком. Мол, хотела как лучше, имейте совесть, я вам тут единственное развлечение. Мальчишке Торпу она бросила, проходя:

– Не бойся, малёк. Он добрый. Просто вечный.

А потом увидела Айру – и затор перестал существовать.

Сундук поехал с плеча и встал на брусчатку со звуком брошенного якоря. В следующий миг Айру взяли в объятия, в которых кончился воздух и началось лето: от Тай пахло дорогой, домом и корицей – корицей она, кажется, пахла даже во сне.

Потом Тай отодвинула её на вытянутые руки и оглядела с ног до головы.

– Так. Похудела. Не спорь, я вижу. У меня на этот случай всё привезено. – Дорожный мешок был расшнурован одним движением, и в руки Айре лёг свёрток размером с хорошее полено, тёплый, тяжёлый и пахнущий так, что ближайшие полтора человека очереди обернулись. – Держи. Это с дороги. В сундуке ещё три таких, вопрос закрыт, возражения не принимаются.

– Я не возраж...

– Вот и правильно, я всё равно не слушала. – Тай вскинула сундук обратно на плечо, как вскидывают ребёнка, и просияла ещё шире. – Ты мне всё расскажешь. Что было, чего не было и что ты опять недоговариваешь, – я по лицу вижу, что недоговариваешь, у тебя лицо честное-честное, аж подозрительно. Но сперва казарма. Если мою комнату отдали – я буду горевать. Громко. Всем слышно будет.

И тёплая волна покатилась дальше, к арке. А Айра осталась со свёртком в руках и с тем чувством, которое за год так и не подобрало себе названия: будто печку, которую ждали к зиме, привезли, не дожидаясь холодов.

Свёрток она, разумеется, оставила себе. Отказываться от еды её жизнь не научила, а Тай – тем более.

Разгрузку у арки к тому часу академия принимала с двух сторон. Со двора сундуками распоряжался мастер Брек – по-плацевому, командами. От ворот их пропускал капитан Брук, по-постовому, с подозрением. Оба пятились, командуя каждый со своей стороны. У одной подводы они наконец встали борт о борт – и обернулись одновременно.

Очередь ахнула. Рядом стояло то, о чём в академии годами шептались: одно лицо – дважды, на расстоянии локтя, и на обоих одинаковое выражение глубокого взаимного непризнания. Оба оскорбились разом, зеркально – и этим доказали двору всё окончательно.

– Они братья что ли? – спросил кто-то.

– Да ты на них посмотри, единоутробные, точно тебе говорю, – отозвались из очереди.

Новички тем временем копились за аркой одной толпой: ворота пропускали их по одному, а двор собирал обратно вместе. К середине дня брусчатки под ними стало почти не видно. Наводнение, как ему и положено, прибывало.

Свободным во всём дворе оставался один пятак – у восточной стены, под белым деревом. Туда не вставал никто. Новичкам никто ничего не объяснял, да они и не спрашивали: просто толпились теснее, чем нужно. Пятак оставался пустым. А белое дерево стояло над ним без единого листа – как стояло летом и как будет стоять зимой.

Последним прибился Торп: над воротами, с опозданием на четверть часа, но с достоинством, прогремело наконец:

– Врата приветствуют адепта Торпа!

При нём не меч, не грамота – а торба,

зато с мукой, а не с пустой казной.

Мели, юнец: наука – жёрнов твой.

Судя по лицу Торпа, он ещё не решил, оскорбили его или наградили. В очереди завидовали: рифму на «Торпа» двор, поди, будет пересказывать до зимы.

Половодью полагался провожатый – и провожатый не заставил себя ждать.

Объявился он из-за угла поварни: бурый балахон до земли, ручища-лопата, зычное «Новоприбывшие! Все ко мне, кучкой!». Толпа потянулась на зов доверчиво, вся, – как потянулась год назад одна знакомая Айре дура с сумкой.

Айра стояла у стены, ела гостинец Тай и смотрела на провожатого с чувством глубокого профессионального удовлетворения.

Вес у провожатого гулял. С левой ноги на правую, с правой – куда-то в середину, где у человека ног вообще не бывает. Год назад она приняла это за хромоту – и попала вторым пунктом в список того, о чём она никому не расскажет никогда. Пункт этот с тех пор сидел в ней как заноза.

Сегодня она видела всё с первого взгляда: и гуляющий вес, и то, что балахон в середине толще, чем положено одному человеку. И то, что «провожатый» ведёт толпу вдоль прачечной по второму кругу. Новички не замечали – откуда им. Айра знала академию так, как нтарам и не снилось.

Она доела пирог, вытерла руки и вышла им наперерез.

– Экскурсия хорошая, – сказала она балахону. – Но со второго круга – платная.

Балахон остановился, подумал – и захихикал – в три голоса, вразнобой, отчего ближайшие новички попятились, а самый мелкий спрятался за самого длинного.

– Сдавайтесь, – предложила Айра. – Выйдет достойно.

Балахон осел на брусчатку с достоинством, какое только возможно при таком образе жизни. Из него прыснули трое – серо-бурые, головастые, знакомые ей теперь до последней дурной повадки – и кинулись в три стороны. Один в щель под поленницей, второй за бочки. Третий заметался и с обиженным верещанием умчался за угол, унося в лапке одну-единственную пуговицу. У кого из новичков стало на пуговицу меньше, выяснять не стали: целее рассудок.

Год, – подумала Айра, глядя нтарам вслед с чем-то подозрительно похожим на нежность. – Год я носила вас в списке. Считайте, что вычеркнула.

Новички смотрели на неё во все глаза – вся толпа разом. Маленькие, мятые с дороги, они решительно не понимали, куда попали. И глядели на неё как на единственного человека, который тут хоть что-то понимает.

Разубеждать их было некогда: подошёл Отт.

Отт оглядел рассыпанный балахон, толпу, Айру со следами пирога и сделал выводы со скоростью, которой позавидовала бы стража. Его самого уже окликали от складов, от прачечной и откуда-то с крыши. День рвал куратора на части, и первый курс в эти части не помещался.

– Новоприбывшие. Провожатых не слушать. – Он подумал и уточнил: – Настоящих провожатых слушать. Ненастоящих не слушать. Отличать научитесь к зиме, до зимы – не разговаривать ни с кем, кто в балахоне. – Взгляд его упал на Айру, и в глазах у куратора мелькнуло что-то похожее на арифметику. – Адептка Сол. Они вас уже знают. Значит, ваши. Маршрут общий, довести до распорядителя, по дороге ничего не показывать.

– Совсем ничего?

– Совсем, – отрезал Отт с глубоким убеждением. – Меньше видят – крепче спят. – И уже уходя, добавил через плечо своё, коронное, чем инструктировал провожатых, наверное, со дня постройки: – Плиты с гербом не топтать. К колодцу не подходить. Если услышите пение – вы его не слышали.

Новички захихикали – нестройно, с облегчением: шутка, значит, тут шутят, значит, жить можно.

Айра не захихикала.

– За мной, – велела она. – Не отставать.

Она вела их тем же маршрутом, каким год назад вели её: два поворота налево, один направо. И на втором повороте с некоторым опозданием сообразила, что говорит короткими рублеными запретами, во множественном лице. Интонация была не её – казённая, каскадом Отта, на три размера больше. Год в академии – и ты уже разговариваешь, как доска объявлений.

– А правда, – догнал её сбоку самый мелкий, тот, что прятался за длинного, – что тут смотрительница есть? Летняя?

– Есть такая.

– А правда, что она в темноте видит? Мне в карете рассказали. И что у неё ключи от всех дверей, даже от которых нет. И что она призрака из погреба выселила. За неуплату!

Он врал вдохновенно. То есть не врал, конечно, а честно вёз сюда всё, что накидали ему в карете добрые люди. Вёз бережно, ничего не расплескав. Про темноту добрые люди попали ближе, чем им положено. Ну а про остальное – как обычно.

– Про призрака врут. Он съехал сам.

Мелкий посмотрел на неё с восторгом и недоверием разом. Недоверие боролось недолго.

– А вы её видели?!

– Числюсь при ней, – честно ответила Айра. – Состоим в переписке.

Дорога тем временем вела их через двор, и двор понемногу становился похож на себя осеннего. У полуподвала под Архивом Серак – прямее обычного после лета, с ящиком в руках – вежливо отказывался от помощи двух добровольцев: «Благодарю. Он хрупкий. Вы тоже». Нёс он ящик так, что было ясно: внутри инструмент, а инструменту с чужими руками знакомиться рано. Навстречу, из дверей Архива, вышел Верен со стопкой книг выше подбородка, встретился со ступенькой, удержал восемь, уронил одну – и извинился: перед книгой, по имени.

А у столба возле столовой уже висела доска – свежая, струганая. Тевр, аккуратный и вежливый, как ярмарка в первый день, прибивал к ней лист с заголовком «ФОНД. ОСЕННИЙ СЕЗОН ОТКРЫТ». Первую строку Айра прочитала, не сбавляя шага: «Приём пожеланий – бессрочно. Приём благодарностей – ежедневно».

Сезон, выходит, открывался повсюду.

Толпу она сдала распорядителю у дверей Большого зала. По дороге не потерялся никто – для этого двора даже подозрительно прилично. Мелкий на прощание оглянулся и махнул ей рукой – так, будто они теперь заодно.

Хвост. Поздравляю, Айра: у тебя завёлся хвост. Год назад ты завелась у академии, теперь вот у тебя заводятся. Круговорот.

На обратном пути её перехватила Тай – уже без сундука, уже с ключом на пальце – и потащила смотреть казарму. Комнату в крыле Клинка ей сохранили, так что обещанное громкое горе отменялось. Комната была как комната: койка, стол, окно на плац. Но Тай ходила по ней, как по завоёванной провинции – всё уже её, только ещё не знает, что где, – и раскладывала вещи по местам, известным ей одной. Половину сундука, как выяснилось, занимала еда. Вторую половину – тоже еда, но «это не трогай, это на зиму».

– На подоконнике жить будет горшок, – объявила Тай, водружая горшок. – В горшке пока никто не живёт, но это временно. Окно открываем, печку не открываем, печка тут лишняя. – Она села на койку, попробовала её на прочность и осталась довольна. – Ну. Рассказывай. Только сначала главное, остальное потом.

– Что – главное?

– Сама знаешь. – Тай прищурилась, и вертикальные зрачки сделались тоньше. – За лето. Самое главное. Одной фразой.

Айра прикинула. Самое главное за лето в одну фразу помещалось плохо: в нём были ярусы, куда не ходят, дверь, которая недослушана, разъезд на ночной дороге, чужая исповедь у очага и вес, который не поднять вдвоём. Ничего из этого нельзя было говорить – пока. Своим можно не говорить.

– Я скучала.

Тай моргнула. Потом расплылась так, что в комнате прибавилось света.

– Врёшь, – счастливо заключила она. – То есть нет, не врёшь, в том и ужас. Ладно. Остальное вытрясу по частям, у меня вся зима впереди.

К вечеру большая вода схлынула. Кареты ушли пустыми, затор рассосался, писарь унёс конторку, и двор впервые за день услышал сам себя.

Айра как раз шла через него – усталая тем редким сортом усталости, за который не стыдно, – когда услышала тишину.

Не наступившую. Идущую. Тишина двигалась от ворот, как полоса стихшего ветра: сначала смолкли голоса у складов, потом дворня у колодца, потом стих сам колодезный ворот. Люди не пугались – просто у них сами собой заканчивались слова. И они оставались стоять со своими вёдрами и мешками, слегка удивлённые собственным молчанием.

В воротах, в последнем вечернем свете, стоял человек.

Немолодой, сухой, одетый по-дорожному и неприметно, у ног – один саквояж. Он никого не звал и ничего не требовал – просто стоял, чуть склонив голову набок, с видом человека, которому здесь обещали комнату. И без спешки слушал, как это место живёт. Так слушают стену, за которой что-то происходит.

Стихоплёт молчал.

Вот это было громко. Громче всего дня. Весь день камень встречал каждого входящего – рифмой, строфой, на худой конец скрипом. А тут в его нише стояла просто статуя. Первая просто статуя за триста лет. Человек у ворот поднял голову, поглядел на стража с вежливым интересом – и Айре с её места показалось, что он чуть кивнул. Не как знакомому. Как инструменту, который правильно себя ведёт.

Через двор уже шёл ректор – один, без свиты, тем размеренным шагом, который у него означал самые разные вещи, и все нехорошие.

– Ректор Дейн. – Голос у гостя был негромкий и доносился странно далеко. – Я раньше срока. Дороги нынче быстрые. Не беспокойтесь: до начала я – только гость.

– Проверяющий, – шепнул кто-то за спиной у Айры, на всякий случай совсем тихо. – К сверке который. Ждали к концу недели...

Что ответил ректор, Айра не расслышала – расстояние съело. Зато она видела, как они пошли к Корпусу: гость чуть позади, всё с тем же наклоном головы – слушал он, похоже, и на ходу.

У крыльца им попались двое – парень с конюшен и девушка из прачечной, тащившие вдвоём последний на сегодня короб. Завидев ректора, оба посторонились и встали как полагается, с ношей на весу.

Гость приостановился. Не перед ректором – перед ними: постоял шаг, склонив голову набок, как стоял в воротах.

– Эти двое из одной службы?

– Из разных, – ответил ректор. – Конюшни и прачечная.

– Да, разумеется, – сказал гость. Кивнул чему-то своему и пошёл дальше, не объяснив ни слова.

Айра осталась стоять и разбирать увиденное. Разобрать не получалось. Обоих она знала – порознь, по службам. А до нынешнего утра, когда их поставили на разгрузку вместе, эти двое друг друга и в лицо не видели. Двор большой, службы разные, тут можно год ходить мимо. Между ними не было ничего: ни слова при госте, ни взгляда, ни жеста. И глядел он на них всего шаг.

А спросил так, будто между ними что-то прозвучало. Что-то, чего она с двадцати шагов не расслышала.

Короб те двое потащили дальше – плечом к плечу, теснее, чем требовала ноша.

Целый год этот двор был её – со всеми звуками, ходами и погребами. Она знала его на слух, как скупщик знает звон своей монеты. И до этого вечера в нём не случалось ничего, чего не слышала бы она.

Услышал. Через двор, через камень, через день заезда. Я знаю этот двор наизусть – а он вошёл и с порога услышал в нём больше моего.

Она поглядела человеку в спину, пока спина не скрылась в дверях Корпуса.

Плохо дело, Айра. В академии теперь есть кто-то, кто слушает лучше тебя. И он ведь ещё даже не начинал.