Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Холодок в пальцах напоминал о себе всю дорогу – несильный, постоянный, из-за левого плеча, где скрипели козлы. Хорошая работа. Старая. Айра терпела до самого Брода, как терпят заусенец: не смотреть, не трогать, не её война.

У околицы, где Гурт останавливался, потому что «дальше Ягода не любит – там гуси», терпение кончилось.

Она расплатилась за проезд – монета ушла вверх и на полпути пропала: взяли, – отступила на шаг и позвала.

На один вдох мир ушёл за стекло. Умер звук, встала стужа, дорога и телега сделались тёмными очертаниями – и на козлах проступил он: большой, плотный, в шапке углом, с тихим, добрым теплом внутри. А с краю очертания, там, где у людей рука, лежала работа – старая, тугая, стежок к стежку, ни одного провисшего места. Кольцо не халтурило ни единого дня.

Лица не было. Даже так – не было. Тепло, шапка да чужое мастерство.

Она отпустила. Мир вернулся со звуком и грязью, в ухе звенело: расчёт честный, без обвеса.

Стоило? Стоило. Не всякий день знакомишься с человеком, которого не видит даже то, чем не видят.

– Хорошего пути, девицы, – донеслось сверху. – Обратно соберётесь – спросите в Броде Гурта. Меня тут всякий знает.

И ведь чистая правда: знал его всякий. Всякий – и никто в глаза не видел.

Где-то Айра про такое уже слышала. Совсем недавно. От себя.

Сухой Брод начинался с брода, которого не было. Речка, если верить старикам, пересохла ещё при прадедах, брод остался в названии – не пропадать же добру. Мост через сухое русло, впрочем, построили: не для воды, а для солидности.

Городок, уже тронутый вечерним солнцем, был виден целиком с одного пригорка: две улицы крестом, колодец на площади, крыши в печном дыму. Тихое место. Мирное.

Их заметили от моста.

Не окликнули, нет. Просто улица – вся, сколько её было, – повернулась и стала смотреть. Бабки на скамьях у ворот оборвали разговор на вдохе. Мужик с ведром остановился посреди двора и застыл, как памятник ведру. Из-за занавесок, только что мирно висевших, обозначились лица – по два на окно. Детвора бросила игру и развернулась вслед, дружно, как флюгеры под одним ветром.

Смотрели не зло. Смотрели хуже – с осуждающим любопытством, взвешивая: кто такие, чьи, зачем, и что успели натворить, раз пришли. Обычно на Айру так смотрели уже после кражи. Здесь выдавали вперёд, авансом.

Города она встречала всякие. В столице можно было пройти сквозь толпу трижды и не оставить в чужой памяти ничего, кроме локтя. Здесь толпы не было – была улица длиной в полсотни шагов, и раствориться на ней было решительно не в чем. Хоть в колодец лезь. Воровская школа, три года выучки, лучшие наставники подворотен – всё это в Сухом Броде стоило не дороже прошлогоднего снега. Красть здесь было попросту невозможно – и где-то под этой мыслью шевелилось чувство, подозрительно похожее на почтение. Запомнить это место. И никогда сюда не возвращаться.

Тай ничего этого не знала и знать не хотела. На неё пялились всю её жизнь – начиная со зрачков и заканчивая всем остальным. Она давно перестала это замечать. Поэтому она сделала то, чего здешний обычай не предусматривал.

Помахала рукой.

Улица дрогнула. Бабки у ворот переглянулись: неместная поздоровалась – такого уговора не было. Одна, самая твёрдая, поджала губы и кивнула в ответ, сухо, одним подбородком, – не признавая, но и не роняя себя. Занавески качнулись и прикинулись занавесками.

– Милые люди, – заключила Тай. – Смотрят как родня.

– Это которая родня?

– Которая дальняя.

Дом травницы им никто не называл – да они и не спрашивали. Спрашивать в таком месте в лоб было всё равно что выйти на площадь и прокричать своё дело в колодец: к вечеру знало бы и эхо. Айра зашла с другого конца – с торгового.

Лавка в Сухом Броде была одна, зато с гонором: на вывеске значилось «Снадобья и товар», и слово «снадобья» было выписано вдвое крупнее товара. За прилавком, среди склянок, стоял хозяин – жилистый, с бородкой, в фартуке, надетом как мундир, – и протирал посуду с такой яростью, будто посуда ему задолжала.

Айра купила мазь от мозолей – вещь в её деле не последняя, – расплатилась не торгуясь и спросила простодушно, глядя на ряды склянок:

– Хорошо у вас тут. По прописям, поди, всё?

Хозяина прорвало на втором слове.

– По прописям! – Он воздел склянку, как обвинение. – Всё по прописям, девица! Настойки – по прописям столичным! Порошки – по весу, до крупицы! Печати – вот они, печати! – Печати действительно были: сургучные, важные, приложенные с чувством. – И что? И кто это ценит? Никто это не ценит! Все идут к ней!

– К кому? – спросила Айра глупо в самую меру.

– К не-е-ей, – с ненавистью протянул лавочник и махнул рукой – широко, обиженно, через всё окно, за площадь, за колодец, туда, где у старой раскидистой груши сворачивал проулок. – За грушу все идут! По канавам! По травкам! Тьфу… Испокон веку наука снадобья варит, а им травки. Вот вы – вы девица образованная, по одёже видно. Ну хоть вы скажите: может трава против настоящего, изготовленного лучшими алхимиками лекарства?

– Не может, – честно признала Айра.

– Вот! – лавочник просиял и тут же потух. – И вы пойдёте. Все не могут – и все идут. И вы пойдёте.

Свято заверив лавочника, что ни к какой травнице они уж точно не пойдут, они вышли – и пошли к травнице. От лавки – через площадь, мимо колодца, к старой груше, и по дороге городок сам, без всяких расспросов, досказал им остальное. Он вообще любил поговорить о ней – Айра только успевала подставлять уши. У колодца две тётки в полный голос обсуждали, что «к ней теперь и с хуторов ездят, скоро с вечера очередь занимать станут», что она «из столицы сбежала, от жениха, вдовая», что она «немая была, а потом ничего, разговорилась», и что с птицами она «говорит, и они слушают, потому как знает слово». Байки были богатые, разные и не сходились между собой ни в одном месте – кроме дороги за грушу.

Имя не прозвучало ни разу.

Характер был. Привычки были: «после дождя злая, не ходи». Слово птичье – было. Жених столичный, немота, вдовство – на выбор, любого товара. А имени не было. Город знал о ней всё и не знал её никак – и не замечал этого, как не замечают дырку в заборе, через которую ходят поколениями.

Живые всплывают промыслом. Город подтвердил ей это сам – хором, даром и того не заметив. Ставка, которую она вчера пробовала на зуб, держала укус.

Легенда пошла в дело сама, без подготовки. Одна из тёток, насмотревшись, спросила прямо – по-местному, без подходов:

– А вы, девоньки, к ней с чем?

– С жаром, – влезла Тай раньше, чем Айра открыла рот. И ведь не соврала ни словом: – У меня жар после зимы не в полной силе. Мне положено больше.

Тётка оглядела Тай – рослую, румяную, жаркую даже с виду – и отступила на шаг. С уважением.

– Это да, – согласилась она. – Это к ней.

Три легенды Айра заготовила ещё в академии, одну – со слезой. Сработала правда. Правда в её хозяйстве нынче была товаром самым неправдоподобным – потому, видно, и прошла без проверки.

За грушей городок кончался – и кончалось глазенье. Проулок был короткий, в три двора, и жил по другому закону: здесь на чужаков не смотрели вовсе. Отвыкли. Сюда чужие ходили каждую неделю – со спинами, с зубами, с бессонницей, – и всякий пришлый был здесь не диковиной, а очередным болящим. Боль служила пропуском лучше любой подорожной.

Крайний двор стоял на отшибе, за плетнём. Двор как двор: грядки под старым холстом от утренников, поленница сложена по-хозяйски, на верёвках вдоль стены сушились побуревшие за зиму пучки трав. Пахло дымом, землёй и горькой травой – так пахнут дома, где зелье варят не на продажу, а на людей.

Айра задержалась у калитки дольше, чем следовало.

Если она не ошиблась – если вся её ночная арифметика, все списки, вся формула с пустой графой чего-нибудь стоили, – за этим плетнём жила женщина, которой по всем казённым бумагам давно не было на свете. Нигде. Ни в одной графе.

Она толкнула калитку.

Собака не залаяла – не было собаки. Дверь дома открылась раньше, чем они прошли половину двора: на пороге, вытирая руки застиранным полотенцем, стояла женщина – немолодая, сухощавая, в тёмном платке по-рабочему, с лицом, каких в любом городке по дюжине на улицу.

Она посмотрела на Тай – коротко, по-лекарски, как взвешивают: жар, молодая, дойдёт сама.

Потом перевела глаза на Айру.

И остановилась.

Женщина смотрела не удивляясь, не пугаясь, не спрашивая. Она смотрела долго и спокойно, как смотрят на то, что давно знали наизусть и не чаяли увидеть, – и в лице её тихо подвинулось что-то, как отходит изнутри засов.

Так не смотрят на пришлых. Так не смотрят на хворых у калитки.

Так смотрят на своих.

Глава 23. Тилла

Глава 23. Тилла

Женщина отступила от двери первой.

Не пригласила, не спросила, кто такие, – просто отступила внутрь и оставила дверь открытой, как оставляют для своих. И уже из глубины сеней, не оборачиваясь, велела:

– Ноги. О скобу.

Голос оказался под стать взгляду: сухой, ровный, слова – наперечёт, как у людей, у которых они давно на счету.

Айра отскоблила подошвы о железную скобу у порога – грязи на них было полпуда, дорожной, честной, – и вошла. Тай за ней, пригнувшись под притолокой.

Внутри было чисто той особенной чистотой, какая бывает не от богатства, а от порядка: полы скоблёные, стол выскоблен добела, печь топлена, и по всем стенам, на верёвках и гвоздях, висели травы. Много. Ряд за рядом, пучок к пучку.

Айра посмотрела на ближний пучок и почувствовала, как у неё по спине, не спеша, прошёл холодок – на этот раз без всякого дара.

Стебли – по росту. Перехват – крест-накрест. Петелька под гвоздь.

Та самая вязка. Нездешняя, счётная – которой в академии, в щели за печным подтопком, была перевязана тряпица с травой. Айра нашла её этой весной – и с той ночи носила в памяти, как носят в кармане чужой ключ.

Вблизи хозяйка оказалась моложе, чем показалась с порога. Старил её платок, старила манера держать плечи – так держат груз, а не годы, – а лицо под платком было усталое, но нестарое, куда моложе её взгляда. Глаза – вот что было старше всего в этом доме, вместе с травами.

– Кто из вас с жаром? – Спрашивала она, судя по глазам, для порядка: видно ей было и так.

– Я. – Тай выступила вперёд с достоинством человека, который наконец попал к настоящему специалисту. – Жар после зимы не в полной силе. Мне положено...

– Больше. Слышала. – Хозяйка смерила её взглядом снизу вверх, как меряют печь, которую предстоит перекладывать. – За перегородку. Кофту снимай.

– Всю?

– Ты вся горишь или частями?

Тай просияла – так с ней ещё никто не разговаривал – и скрылась за перегородкой, на ходу стягивая кофту. Хозяйка пошла следом, бросив Айре через плечо на ходу:

– А ты сиди. До тебя дойдёт.

До меня дойдёт. Вот и договорились.

Айра села к столу. За перегородкой началось лекарское: короткие вопросы, недовольное «да не сжимайся ты», возмущённое «я не сжимаюсь, я так устроена». Потом хозяйка проговорила что-то совсем тихо, и Тай засмеялась – легко, врасплох, как смеются от щекотки.

Айра сидела, слушала и держала руки на столе, чтобы не трогать пучок за пазухой.

Разговор за перегородкой шёл долго – дольше, чем нужно, чтобы посмотреть жар. Айра не торопила. В доме пахло сушёной травой, горьким и печным теплом. Часы здесь не тикали, потому что часов не было, и время мерилось, кажется, только тем, как оседает огонь. Хорошее место. Тихое. Насквозь честное – и всё до последнего гвоздя выстроенное человеком, который очень давно готов в любую минуту уйти.

Это Айра увидела без всякого дара, старым воровским глазом: ничего лишнего, ничего памятного, ничего, что жалко бросить. Вещи – по делу. Стены – без единой мелочи, какими живой дом обрастает за годы, как днище – ракушкой. Годы порядка. Годы собранного узла у двери – узла, которого нет, но который есть.

Тай вышла из-за перегородки распаренная, довольная, в кофте набекрень и с малым пучком травы в кулаке.

– Мне прописали дым, – объявила она. – Жечь по утрам и дышать. Официально.

– Не глотать. – Хозяйка вышла следом. – Дым – дышать. Настой – глотать. Не путай, у тебя лицо способное.

Она подошла к столу, вытерла руки – теперь уже насухо, по-рабочему – и села напротив Айры. Не близко и не далеко.

На длину руки.

– Ну. Теперь ты. С чем пришла?

Врать ей было бесполезно – это Айра поняла ещё у калитки. Не потому, что не выйдет: врать она умела в лицо и получше этого. Просто ложь здесь была бы как фальшивая монета в плошке подаяния – может, и примут, а руки потом не отмоешь.

Правду говорить было нельзя. Всю – нельзя тем более.

Она сделала третье, из своего промысла: показала товар.

Руку – на стол, ладонью вниз. И позвала – тихо, на один вдох, как приоткрывают дверь на щёлку: тьма послушалась не сразу. Её сегодня уже поднимали, у околицы, и второй раз за день она шла злая, как зверь, которого дважды подняли с лёжки. Потом пошла. Холод пролился от запястья к ногтям, и кожа у ногтей потемнела – недолго, на два удара сердца, – а в ушах встал звон, стеклянный, изнутри, и к звону, тонко, ломота в затылке: за второй раз брали дороже. С ней теперь всегда так – чем дальше, тем дороже.

Она убрала это обратно и подняла глаза.

Хозяйка смотрела на её руку. Долго. Лицо у неё не изменилось совсем – ни на волос, – и именно по этому Айра поняла: такое ей уже показывали.

– Ясно, – уронила хозяйка наконец. И повторила другим голосом, ниже: – Ясно.

Она встала, прошла к печи, тронула заслонку – не по делу, а как трогают вещь, чтобы руки заняты были, – и вернулась. Села. Теперь она смотрела на Айру иначе: не как на пришлую и не как на хворую.

Как смотрела с порога. На свою.

– Спрашивай, – разрешила она. – Что знаю – скажу. Чего не знаю – того и под ножом нет.

– Когда тебя не стало? – спросила Айра.

Хозяйка кивнула вопросу – спокойно, как кивают на собственное имя:

– Восемь лет, как меня нет.

Марга сказала – «лет восемь как». Про своего покойника с вёдрами.

– Лет восемь, – повторила Айра вслух, медленно, кладя это число рядом с числом Марги и слыша, как они ложатся друг на друга без зазора – как две половинки одной бирки. – У нас при академии человек был. Двор его звал Сивым. Помер, говорят, лет восемь как. Этой весной я с ним разминулась у колодца – с покойником. Живой был. Только тёплого в нём – ни на грош.

– Знаю, – кивнула хозяйка.

– Что – знаешь?

– Всё это. – Она повела подбородком: коротко, без спешки. – И что спросишь дальше – тоже знаю. Спрашивай по порядку. По порядку – оно короче.

Сухая была женщина. Как её травы: ломкая на вид, горькая на вкус – и вся насквозь по делу.

– Как это делается? – спросила Айра по порядку. – «Помер, а живой». С самого начала.

Хозяйка помолчала. Не колеблясь – примериваясь: так молчат не перед признанием, а перед работой, которую давно не делали.

– Просто делается, – начала она. – Проще, чем ты думаешь, и страшнее, чем ты думаешь. Никто никого не увозит. Никаких подвод с сеном, никаких кораблей. Тебя меняют на бумагу. Была адептка – стала запись: умерла такая-то, от сердечной немощи. Всё. Бумага лежит там, я – здесь. Мы с ней друг другу не мешаем.

– А ты?

– А что я? Мне сказали: уходи, куда дойдёшь, живи, где не знают. Дальше сама. – Она усмехнулась – вполрта, коротко. – Довезти меня было некому: кто вывел – тому со мной рядом стоять нельзя, у него таких, как я... – она осеклась, аккуратно, как обрезают нитку, – у него работа. Денег у мёртвых не водится. Дошла досюда – тут и осталась. Травница, она везде нужна. Трава, вишь, не спрашивает, кто её режет.

Айра слушала и считала – не перебивая, своим внутренним счётом, который никогда не спал. Всё сходилось. Всё ложилось в её ночную арифметику как влитое: и «умерла по бумаге», и «живи, где не знают», и день пути – не потому, что далеко не надо, а потому, что дальше было не на что и не с кем.

Не хватало одной строки.

– А травы откуда? – спросила Айра. – Ты же адепткой была. Травам вас не учили.

– Не учили. – Хозяйка глянула на свои стены, на ряды пучков – как глядят на старых знакомых. – Травницей я назвалась. С перепугу, в первую же зиму: жить надо, а из умений у меня – пара лечебных плетений, каким в лекарской всякого научат, да зачарования кое-какие. Ну и почерк хороший. Я из Архива была, вишь. Вот как-то так. – Она развела ладони: весь припас. – Почерком в глуши сыт не будешь. Лечила, стало быть, плетениями. Тихонько, под травку: настой сверху, узор снизу – поди разбери. Врала всей округе. Каждый день врала.

Она осеклась. Прислушалась к собственному голосу – как прислушиваются к чужому шагу в доме.

– Тьфу. – Это вышло у неё в сердцах, живьём. – «Вишь». Привыкла: с деревенскими – по-деревенски. Вы же из академии. Обе. Можно по-человечески.

И говор сошёл с неё, как шелуха. Под ним оказался другой голос – ровный, точный, выученный: таким в серой башне читают вслух каталоги.

Годы маски на самом голосе, – оценила Айра. – Есть у кого поучиться.

– А потом? – спросила она.

– А потом заметила: рука сама тянется уже не за узором – за травой. Болеют здесь много, выучиваешься быстро... Да и узор – вещь приметная. Я не затем умирала, чтобы воскреснуть по узору. – Она чуть повела плечом. – Так и не поймала минуту, когда врать перестала. Враньё, если им жить всерьёз, рано или поздно прикидывается правдой. В отместку.

– Кто выводил? – спросила Айра буднично.

– Не знаю имени. – Хозяйка посмотрела ей в глаза: не отводя, не заслоняясь. – Не вру. Имени не было – так и задумано: я не знаю его, он забыл меня. Спросят меня – выдать некого.

– А что было? Вместо имени.

– Комната была. Стол. – Она опустила на свой стол ладони, обе, примериваясь к памяти. – Он сидел вот так, как ты сейчас. На длину руки. Всю мою жизнь спрашивал – не как спрашивают на допросе, а как переписывают опись: год, дом, долги, кто ищет, кто вспомнит. Писал сам. Рука быстрая, а на руке, вот тут, – она показала на своей: средний палец, указательный, вторая фаланга, – мозоль от пера. Настоящая, годами.

Айра сидела не шевелясь.

– Писал долго, – продолжала хозяйка. – Записал всё, что от меня оставалось, – год за годом. А потом собрал листы – и сжёг. При мне. В том и дело, понимаешь: не тайком сжёг, а при мне, чтобы я видела, что меня больше нигде нет. И мои старые бумаги – тоже в огонь. И сказал: смотрите внимательно. Больше вас никто не хоронит и никто не ищет.

– Сказал, – повторила Айра. – Как?

– Что – как?

– Говорил – как? – Голос у неё был по-прежнему лёгкий, рыночный, только очень аккуратный, как рука над чужим карманом. – Быстро? Медленно?

Хозяйка задумалась – впервые за весь разговор надолго.

– Медленно... – Она поискала в памяти. – Нет. Не медленно. Он перед словом останавливался. На вдох. Каждый раз – будто слово сперва взвешивал, а после уже отдавал.

Пауза перед словом.

Ивар

Внутри у Айры было очень тихо – как в доме без часов. Она смотрела на чужой выскобленный стол, на две ладони, лежавшие на нём, и думала, что за такие руки, как у неё сейчас – спокойные, ничем не занятые, – на рынке бьют: по таким рукам всё видно.

– Знаешь его. – Хозяйка не спрашивала. Отмечала.

– Нет.

И это была правда наполовину – самая прочная из всех неправд. Того, кто когда-то сидел за столом на длину руки и жёг чужую жизнь, чтобы спасти, она не знала. Она знала другого человека с этой паузой и этой мозолью. И до этого стола думала, что знает про него самое худшее из возможного: что ему нельзя верить, потому что проверить нельзя.

Проверила. Вот этими ушами, за этим столом.

«Я решила поверить не проверяя» – так я собиралась ему сказать. Не выйдет. Опять получилось раньше.

– Ну и не знай дальше, – согласилась хозяйка. – Целее будете. Оба.

Айра достала из-за пазухи тряпицу.

Развязала не спеша, развернула на столе – серый тугой пучок лёг на скоблёное дерево, крест-накрест перевязанный, с петелькой. Рядом с ним, на стене, висели три десятка его родных братьев.

Хозяйка посмотрела на пучок и не тронула его.

– Где взяла?

– В академии. В щели за печным подтопком, под золой. Спрятано было – хорошо спрятано. Люди дома Кер там до меня искали – не нашли. Я нашла.

– И привезла.

– И привезла.

Хозяйка взяла пучок – двумя пальцами, за жгут, точно так, как брал его Арден: как берут вещь, у которой знают, где петелька. Поднесла к лицу. Не понюхала даже – просто подержала рядом, как держат письмо, которое уже прочли.

– Серолицый. Немолодой. Сердце.

– Он.

– Ходил ко мне. – Хозяйка положила пучок на стол, бережно, вязкой вверх. – Не часто. Раза два в год, по санному пути. За травой и... – она поискала слово, – за столом посидеть. К кому ему ещё ходить. Тот, кого нет, лечится у той, которой нет. Другие лекари любят, чтобы больной был. Хоть по бумаге.

Сказано это было с её сухим смешком, только смешок вышел короче обычного.

– Этой зимой не пришёл. Я решила – умер. – Пауза. – Второй раз, говорят, проще.

– Он ушёл, – отозвалась Айра. – Сам, ночью, в оттепель. Собрался и ушёл. Перед тем в академию въехал один дом... с переписью.

– Знаю, какой дом. – Хозяйка посмотрела на свои ладони. – Значит, жив. Ушёл сам – значит, жив: мёртвые не уходят, мёртвых уносят. – Она аккуратно, по стеблю, поправила пучок. – А это он тебе оставил, получается. Не мне.

– Почему мне? – Айра спросила это тихо и на самом деле. – Я с ним двух слов не сказала. Он мне ведро под ноги уронил да в толчее раз в глаза посмотрел – вот и всё знакомство.

– А больше и не надо. – Хозяйка подвинула пучок обратно к Айре: бери. – Посмотрел – и хватит. Мы, которых нет, в этом деле люди простые: слов нам тратить не на кого. Мы глазами выбираем. Выбрал, кому вспомнить его, если что. Не ошибся.

Айра завязала тряпицу – теми же узлами, какими была, – и убрала за пазуху. Руки её слушались хорошо. Слишком хорошо: так они слушались только тогда, когда всему остальному внутри было тесно.

Он не прятался от неё, тот серолицый с вёдрами, – понимала она теперь, задним числом, по-воровски. Прятаться он умел лучше всех живых и мёртвых в округе. Он выбирал. Годами человек был никем, нигде, ни для кого – а уходя, оставил по себе письмо без букв и адресата к письму. Той, которая ходит к работнику у поленницы, которого двор обтекает, как столб. Той, которая замечает незамечаемых.

Он выбирал, кому остаться в памяти. И выбрал ту, у которой это – единственное, что не отнять.

– Теперь слушай меня.

Голос у неё не изменился, не стал ни тише, ни твёрже – и всё-таки Айра сразу поняла, что весь разговор до этой минуты был присказкой.

– Ты пришла, нашла, я тебе открылась – это всё ладно, это всё правильно. А теперь посчитай, что ты уносишь. Ты теперь знаешь, как это делается. Знаешь, что я есть. Значит, можешь догадаться, что я не одна такая. – Она смотрела Айре прямо в лицо, и глаза её на этих словах сделались старые-старые. – Так вот, девочка. Скажешь про меня – убьёшь всех, кто после меня. Не меня одну. Всех, до кого дотянутся, когда начнут разматывать. Я – нитка. За нитку тянут не для нитки.

В доме было слышно, как оседает огонь.

– Я знаю, как тянут за нитку. Тянула. Работа была такая.

– И что скажешь?

– Скажу, что я умею не знать людей. – Айра выдержала её взгляд, не моргнув: это она тоже умела, работа была такая. – Всю жизнь умею. Меня саму так не знают – по сей день. А кто знал – тем осенью сказали, что меня выловили из реки. Мёртвую, само собой. Живых из рек не таскают. Целее выходит. Обоим.

– Из реки. – Хозяйка кивнула, как мастер мастеру. – Хорошая смерть. Не подкопаешься.

Её же слова, возвращённые хозяйке, легли куда надо: та коротко, впервые за весь разговор, улыбнулась – не углом рта, а всем лицом, и стало на мгновение видно, какой она была до того, как стала записью о сердечной немощи.

– Ладно, – решила она. – Верю.

Она поднялась, прошла к полкам у печи, сняла склянку тёмного стекла – малую, в ладонь, – и поставила перед Айрой.

– Возьми.

– Что это?

– Настой. По глотку – когда себя переработаешь. – Она кивнула на Айрину руку, на ногти, будничным лекарским кивком. – Ты за это своё платишь, я видела чем. Звон в голове, потом затылок, потом кровь носом пойдёт. Пойдёт – глотни. На ноги не поставит, а от края отведёт.

– Сколько я...

– Нисколько. – Хозяйка села обратно, прямая. – С тебя уже взято. Ты мне гостинец привезла, – она глазами показала на пазуху, где лежал пучок, – какого мне здесь никто ещё не возил. Весть о живом.

Помолчали. За перегородкой Тай – которая всё это время сидела тихо, как умеют сидеть только очень любопытные люди, – что-то тихонько напевала своей траве.

– Когда меня выводили, – заговорила вдруг хозяйка, глядя в стол, – последним он спросил: имя новое сами выберете – или дать? Я сказала: дайте, мне всё равно. Он подумал и ответил: нет. Раз всё равно – сами. Что взято своей рукой, то своё... Я неделю думала. Дольше, чем над всей остальной жизнью.

Она подняла глаза.

– Меня звали Тиллой. Там, где меня нет. – И, помолчав: – Здесь я живу без имени, сама видела: «та, что за грушей». И к лучшему. А тебе – пусть будет. В хозяйстве пригодится: ты, я вижу, из тех, кто имена собирает.

Айра помолчала. Оба столбца она держала в голове наизусть – по именам и датам – и сейчас, неторопливо, как отпирают знакомый замок, нашла в старшем нужную строку. Вот она. «По здоровью». Одна из тех, над кем она просидела ночь, кому обещала: лежите, я вас помню.

Эта, выходит, не лежала. Эта – стояла у печи и дарила ей своё имя.

Из тех, – согласилась про себя Айра. – Только я их не собираю. Я их помню. Это разное.

– Спасибо, Тилла, – сказала она вслух.

Первый и единственный раз за весь разговор.

Ночевали на лавках у печи – Тилла не предлагала и не спрашивала, просто вечером на лавках оказались тюфяки, а на столе ужин: хлеб, творог и отвар, от которого Тай сделалась разговорчивой, а потом мгновенно уснула. Айра лежала, слушала чужой дом – он и ночью стоял тихо, без скрипа, дом человека, готового уйти, – и держала руку на кармане, где рядом лежали склянка и перо. Перо было тёплым – в точности настолько, насколько ему полагалось. Хоть у кого-то этой ночью всё шло по заведённому порядку.

Мозоль на двух пальцах. Пауза перед словом. Бумаги – в огонь при ней, чтобы видела.

Думать об этом она себе разрешила до самого утра.

Вышли затемно. Тилла провожать не стала – только в сенях, на видном месте, стоял для них узелок с хлебом, а поверх узелка лежал малый пучок травы. Тай забрала оба и всю дорогу до площади несла пучок отдельно, в кулаке, как несут выданную награду.

Гурта нашли, не ища: на другом конце городка, у корчемного двора, с рассветом поднялся собачий переполох – радостный, в несколько глоток, – и по этому переполоху телега отыскалась, как по маяку.

– Отвезённые! – приветствовал их дым над козлами. – Ну как Брод? Понравился вам Брод? Брод – он всем нравится, кто в нём не живёт.

Обратно ехалось легко. Дорога просохла за день на ладонь, встречных обозов стало меньше – округа, похоже, уже свезла к академии всё, что могла оторвать от себя по случаю свадьбы, – и Гурт правил весело, с прибаутками, и через слово беседовал с Ягодой о её лошадиных делах.

Тай сидела рядом, привалившись тёплым плечом, и дремала вполглаза – осмотр, дым и отвар сделали своё. Просыпаясь, она всякий раз сообщала что-нибудь важное.

– Она говорит, у меня жар правильный, – сообщила она в первый раз. – Просто ленивый. Его будить надо. Дымом.

И уснула обратно, не дождавшись ответа.

– Она говорит, я могу зимовать без печки, – сообщила она во второй раз. – Но с печкой человечнее.

Айра слушала, кивала и смотрела на дорогу. Ей было о чём подумать, и она честно старалась думать по порядку, как учила Тилла: по порядку оно короче. По порядку выходило так: она поехала за травницей для дела – а везёт домой склянку от чужой заботы, чужое имя, отданное в хозяйство, и правду, которую добыла раньше, чем решилась о ней спросить.

И ещё одно выходило по порядку, самое трезвое. У этой работы бывает другой конец. Кого не успели спрятать – того находят. Одного найденного она видела своими глазами: он топит печи в гостевом крыле, и там, где у людей тепло, у него не греет. Тилла – это когда успели. Тот истопник – когда нет.

С непривычки богатство давило. Она проверила склянку. Проверила перо – тёплое. Проверила пучок за пазухой.

Всё было на месте. Впервые за очень долгое время – всё было на месте.

У поворота на Знаковую дорогу их пути расходились: Гурту – обратно, в округу, а к академии как раз выворачивал попутный воз с зеленью – свадебный подвоз ещё не иссяк. Гурт сговорился с его возчиком за два слова, как сдают с рук на руки ценный груз, и на прощание объявил, обращаясь к месту аккурат между Айрой и Тай:

– На гору порожняком не езжу: скучно, и Ягода осуждает. Заезжайте, девицы. Меня тут всякий знает.

– Знаем. – Айра прищурилась на дым. – Всякий знает, и никто не видел.

– Во-от, – с удовольствием согласилась пустота. – Запомнили. Стало быть, свои.

Знаковая дорога встретила их туманом и тишиной, довезла в этот раз честно, без фокусов – Зеркало показалось и пропало, башни выросли, где им положено, – и к закату второго дня их дорожной жизни впереди открылись ворота академии.

У ворот, прямо под аркой, стоял Тевр.

Стоял он как человек, который ждёт давно, по собственной воле и с плохой вестью: очень прямо, со словами, выбранными заранее. Увидев их, он не помахал – пошёл навстречу, и уже по этому всё стало ясно до того, как он открыл рот.

– Вы вовремя, – сказал Тевр. – Свадьбу перенесли.

– На когда? – спросила Айра, хотя слово «вовремя» уже всё сказало.

– Ближе. – Он произнёс это, как объявляют недостачу. – Дом Кер испросил, дом Дейн не возражал. Официально – чтобы успеть до большой воды: гости, дороги, мосты. Неофициально...

– Неофициально – кто-то торопится, – договорила за него Айра.

Тевр кивнул. Посмотрел на неё внимательно – казначейским своим глазом, который считал не хуже её собственного, – и вздохнул, скорбно, как над рассыпанным приходом:

– И мне теперь всё пересчитывать. Полная жестянка мнений «в срок» – а срок взяли и перенесли. Каждый ведь придёт и спросит, за какой срок он вносил. – Он покачал головой. – Это уже не фонд. Это тяжба.

Айра его почти не слышала. Она считала своё – дни.

Получалось – мало.