Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 301 (всего у книги 361 страниц)

Глава 15. Дребезг блюдца

Глава 15. Дребезг блюдца

Проснулась она от жары.

Тай спала поперёк кровати, как и обещала, – на службе. Служба шла исправно: под одеялом стояло лето, у лета имелся локоть, и локоть лежал у Айры на ногах. Айра полежала, послушала себя и провела учёт: пальцев десять, голова одна, соображения на утро – примерно ложка. Жива.

Из-под двери тянуло теплом и снаружи: грелка честно отстояла караул на пороге и теперь, судя по всему, ждала смены.

Хорошо устроилась академия. Одна печка в кровати, вторая под дверью. Осталось найти третью, которая ходит на занятия вместо меня.

Под ключицей, слева, тихо тянуло своё. Она послушала эту тягу спокойно, по-хозяйски, как слушают течь в лодке, которую уже решили конопатить.

Ночью она попробовала. Само собой, попробовала – за кого она себя держит.

Снаружи не было ничего: ни бугорка, ни синяка, ни точки – кожа как кожа. Пальцы, которые за три года выучили находить всё, что спрятано в любой одежде на любом человеке, здесь не находили ничего. Тогда она легла ровно, задышала глубже и посмотрела на себя тем взглядом, которым не смотрят, – через силу, сквозь зубы, платя за каждый вдох.

Пустота была на месте. Маленькая, с ноготь, вплетённая в её узор аккуратным чужим стежком – и нити уходили в неё, волокно за волокном. Она попробовала взять свою нить и потянуть обратно – как вытягивают из чужих пальцев своё запястье, медленно и не дёргаясь.

Комната поплыла на втором счёте. Темнота надвинулась с краёв, наверху позвоночника сделалось пусто, и она отпустила – за миг до того, как пол собрался ей навстречу. Потом долго сидела, пережидая звон.

Оно не держало её нити. Оно уже считало их своими.

Тай спала рядом – на трёх четвертях кровати и во всю глубину сна. Разбудить её было делом одной секунды. А дальше что? Жечь, не зная что, не зная как, посреди ночи? Нет уж. Будить людей надо, когда знаешь, о чём просить.

Мелькнула мысль не мучиться: взять нож и вырезать эту дрянь, как вырезают гнильё из яблока. Мысль была смелая, честная. Резать себя вслепую, по невидимому, в темноте, одной рукой – даже у неё на такое ума не хватило бы. Почти.

Так что нет – не в одиночку и не тайком. Тащить эту дрянь, чтобы рядом стояли люди: Серак с его жестянками и железом, Верен с его карточкой, Тай. Если она собирается падать – пусть будет кому поймать, а если вещь начнёт что-то своё – пусть будет кому увидеть и рассказать.

Сегодня, – напомнила она туда. – Не расслабляйся. Вечером за тобой придут.

Остальной план сложился, пока она лежала и грелась, и был короткий, как все планы, которые срабатывают.

Первое: штаб. Вещь снять при всех – на столе она уже улика, а не рассказ. Заодно можно попробовать бросить её в какую-нибудь печь, может тем дело и кончится.

Второе: гостевое крыло. Штаб ищет убийцу среди пяти своих, а по академии с зимы ходят два десятка чужих – куратор с писарями, Дом Кер со свитой, – и живут они там, куда адептов не водят. Плохой счёт: полдоски не смотрено вовсе. Надо хотя бы взглянуть – на лица, на руки, на то, кто у них выходит по ночам.

Третье: дожить до вечера. Третий пункт она вписывала в любой план с двенадцати лет и ни разу ещё его не проваливала. Сегодня исключений не будет.

Тай проснулась так же, как просыпалась всегда, – вся сразу, без перехода. Села, огляделась, установила, что мир на месте, и перешла к делу:

– Завтрак.

На том и порешили.

За завтраком Айра ела. Ела молча, много и со значением: вычистила своё, попросила добавки, добавку тоже вычистила. Тай смотрела на это с гордостью лекаря, чей больной пошёл на поправку.

– Вот, – одобрила она. – Можешь же, когда хочешь.

Наедайся, – думала Айра, работая ложкой. – Последний день пируешь, гад. Прозапас бери.

Новости Тай выкладывала между своим хлебом и чужой гречкой, которую честно доедала, чтобы не пропадала. Первое: бал – через три дня, объявили с утра, и старшие курсы уже делят зеркала. Делёж по традиции дошёл до крика и попыток разбить как минимум два из имеющихся зеркал – а кончился тем, что пришла Ним и молча повесила рядом третье.

Зеркало было её собственное. Настоящее, в раме, размером с хороший поднос. Откуда у первокурсницы Тени собственное зеркало, не спросил никто, и правильно сделал: у Ним – есть. Это знал весь курс. Иголка, воск, бечёвка, сушёная малина, второй ремень взамен лопнувшего – у Ним есть. Не спрашивай откуда, не спрашивай зачем, скажи спасибо и потом верни.

Повесила она его не в умывальне, где толкались, а в тупичке у кладовой – и к вечеру, по словам Тай, именно туда перебрались прихорашиваться все, кому не хотелось делать это на людях.

Восемь заначек по академии, – прикинула Айра с профессиональным уважением. – И это только те, которые она вслух признала. Родня. Дальняя, по хозяйственной линии – но родня.

Второе: разумеется, старшие открыли ставки. В Архонтии, как выяснилось ещё осенью, ставили на всё подряд. Даже на то, взойдёт ли солнце и не постигнет ли лектора Эйна внезапная глухота. Ставили на всё: кто с кем откроет танцы, сколько од осилит Стихоплёт, упадёт ли в этом году люстра. На люстру, по словам Тай, ставить без толку: она висит на честном слове десятый год, на неё ставят каждый бал – а она знает и назло висит. Кто-то даже поставил на то, что Дух ночного огня и Дух полуденной тьмы появятся на балу и подерутся. Об этом пункте Тай рассказывала с особым огоньком в глазах, и Айра быстро догадалась, кто именно сделал подобную ставку.

А ведь Айра ей рассказывала, что и тем и другим является она сама. Ну да ладно.

Третье: мастер Брек ответил казначейству на вчерашнее требование насчёт одиннадцати фонарей.

– Написал объяснительную, – сообщила Тай с уважением. – Одну строку: «Горело по делу». Ещё и сам им принёс. И на дверь повесил. И гвоздь забил. Кулаком.

В коридоре их перехватил Тевр – с мышеловкой в руках, озадаченный до самого дна. Мышеловка была захлопнута, приманка съедена, а вместо мыши в дужке остался клок шерсти. Чёрной.

– Вы тут не замечали чёрных мышей? – спросил Тевр задумчиво. – Размером... – он посмотрел на клок, – со среднюю собаку?

– Снова налёт? – сочувственно спросила Айра.

– Лучшего слова и не подобрать, – вздохнул Тевр. – Они съели все приманки, надкусали каждый пряник и вдобавок ко всему украли моё одеяло.

Одеяло-то тебе зачем, морда ты бандитская?.. – устало подумала Айра, сочувственно кивая Тевру и оставляя его наедине с его бедой. Толстой, жадной, чёрной бедой.

За дверью столовой она придержала Тай за рукав.

– Как попасть в гостевое крыло?

– Никак. – Тай даже жевать не перестала. – Там свои двери, свой этаж и свои люди. Туда прислуга и та по спискам ходит.

– А если очень надо?

– Тогда тоже никак. Но можно красиво. – Тай наконец прожевала. – Зачем тебе?

– Хочу посмотреть на людей Дома Кер.

– Вблизи?

– Желательно так, чтобы они на меня не смотрели.

Тай подумала, честно и старательно, – и развела руками. Она была лучшей подругой, какую могла пожелать себе воровка, но по части незаметности предлагать ей что-либо не имело смысла: Тай не умела войти даже в собственную комнату тише, чем входит обоз.

У ворот стоял возок – простой, дорожный, с соломой. Она увидела его от угла столовой и сначала не поняла, а потом поняла и остановилась.

То, что увозили, уже лежало в возке, укрытое холстом по самые полозья. Рядом стоял человек в дорожном, без цепи и без свиты, хотя и то и другое ему, судя по осанке, полагалось, – высокий, тяжёлый в плечах, и по этим плечам всё было ясно раньше, чем по лицу. Так вот от кого у Кельва был рост.

Ректор стоял напротив – с непокрытой головой, в наглухо застёгнутой шинели.

Двор был тих, как бывает тих двор, когда всем в нём есть дело в другом месте. Слова доходили до угла столовой сами.

– Мне сказали, тревогу подняли ночью, – проговорил Тормар-старший. Голос у него был большой и стёртый, как ступень. – За несколько часов. Людей, посты, ворота.

– Да.

– Вы могли бы успеть?

Молчание вышло длинным. Айра успела сосчитать его всё.

– Я отвечу, когда буду знать, – проговорил ректор. – Врать вам я не стану.

Тормар-старший кивнул – медленно, один раз, как расписываются в получении. Забрался в возок, сел рядом с холстом, тронул его ладонью – коротко, как трогают плечо.

И уже оттуда нашёл глазами её.

Айра стояла у угла столовой – серая адептка, которой у этих ворот не полагалось быть вовсе. Отвернуться было проще всего, и она не отвернулась. Тормар-старший смотрел недолго. Потом кивнул – ей, отдельно, тем же тяжёлым кивком, каким расписываются, – и возок пошёл.

За что кивок, она не поняла и приняла его на всякий случай за то, что не отвела глаза.

Ректор стоял с непокрытой головой, пока полозья не перестали скрипеть. Потом надел шапку и ушёл – быстро, глядя себе под ноги.

А у ворот, на посту, заскрипел Стихоплёт. Каменная голова повернулась вслед возку – с тем самым скрежетом, от которого первокурсники седеют, – и статуя прочла, негромко, для снега и полозьев:

– Уходит сын. Ложится снег на след.

Отцам таких саней – страшнее нет.

Молчи, дорога. Проводи вослед.

Каменный – а проводил лучше живых.

Вопрос остался стоять во дворе. Айра прошла сквозь него, как сквозь холод, и унесла часть на себе.

Приглашение пришло после полудня – устами свитской дамы с лицом, на котором было написано, что дама привыкла передавать вещи поважнее.

– Леди Кер просит адептку Сол к чаю. Сейчас.

Айра на секунду даже опешила. Это что сейчас такое произошло? Кто-то там, наверху, услышал её желание и решил исполнить? Вот именно это желание? Из всех прочих – именно это?

Ну спасибо, конечно, но могли бы и раньше отозваться.

«Сейчас» у Дома Кер, как выяснилось, означало «немедленно, но красиво».

По дороге она работала. Считала повороты, отмечала, где скрипит, где ковёр глушит шаг, где у двери стёрт порог – значит, ходят часто. Двери: три справа, две слева, шестая в тупике, с новым замком, каких в академии не ставят, – привезли свой. Людей навстречу попалось четверо, и все четверо были приезжие – тёмное дорожное платье столичного покроя, у каждого на плече серый шнур с узлом: две девицы со стопкой белья, мужчина с папкой и мальчишка-посыльный. Ни один на неё не взглянул. Смотреть на идущую мимо адептку им, судя по всему, было не положено.

Она искала не лица. Она искала походку – ту, которой ходят люди, привыкшие ходить ночью и не хотеть, чтобы их слышали. Такой походки в гостевом крыле не было ни у кого. Все четверо ступали как ступают при господах: слышно, ровно и заранее.

Айру провели в комнаты, где с приезда хозяйки успели поселиться порядок, бархат и запах сухих лепестков, – и оставили посреди всего этого, как оставляют табурет.

Адалис Кер разливала чай сама. Это, видимо, была честь.

– Адептка Сол. Садитесь. Кузен вас хвалил.

Кузен меня хвалил. Так. Спокойно. Возможно, у них в столице это угроза.

– За что, если не секрет?

– За то, что вы не задаёте лишних вопросов. – Адалис повела рукой на стул, и в этом движении было больше приказа, чем во всех командах Брека.

– И я его тут же задала.

– Тут же. – Улыбка у неё была взвешенная, как на аптечных весах. – Мне уже нравится этот визит.

А мне – нет.

Айра села. Стол был маленький, фарфор тонкий, ложечки серебряные, с витым черенком, лёгкие – на глаз ложечка уходила за перчатку, не задев чашки. Пальцы прикинули вес сами, без приказа.

Не. Красть. Ложку. – по слогам сказала она пальцам. – Мы в гостях. У Дома Кер. Ложку не красть. Хватит нам Ним с её ложкой, ты-то не дури!

Горничная внесла мёд и вышла – беззвучно, спиной чувствуя мебель. Уходя, она пересчитала взглядом приборы на столе. Айра узнала этот взгляд: так смотрят люди, которым за приборы отвечать.

Спасибо тебе, добрая женщина. В наше время никому верить нельзя. Мне – особенно.

– Надеюсь, моя прислуга вас не напугала, – сказала Адалис, когда дверь закрылась. – Их учат смотреть мимо адептов. У нас это считается вежливостью, хотя больше похоже на сквозняк.

– Не напугала. Четыре человека по дороге – и ни один даже не моргнул. Хорошая выучка.

– Их одиннадцать. Вы видели треть. – Адалис сказала это легко, не глядя, как поправляют скатерть. – Дом Кер не ездит малым числом: малое число читается как бедность.

Айра кивнула и замолчала.

Молчание – лучший вопрос на свете. Люди его не выносят. Кстати а куда она могла унести ту ложку?..

Адалис не вынесла.

– И все одиннадцать сидят в этом крыле, – сказала она. – Матушкин порядок: без надобности не выходить, по академии не гулять, с адептами не заговаривать. Они и не гуляют. Играют в кости, переписывают друг у друга сплетни и ждут весны. Одиннадцать взрослых людей, которые следят друг за другом лучше всякой стражи, – потому что больше им заняться нечем.

Значит, все одиннадцать друг у друга на виду. Одиннадцать имён с доски – разом, не глядя. Осталась свита куратора – но это уже забота другого дня.

Айра приняла чашку и постаралась, чтобы благодарности на лице было ровно на одну чашку – а не на то, что ей сейчас выложили даром.

– Вам с мёдом? – спросила Адалис.

– Как вам удобно.

– Мне удобно, чтобы гостю было уютно в моём обществе. – Адалис налила, не пролив ни капли и не глядя на чашку.

Говорили о простом, и простое было выложено, как камни через ручей: факультет, зима, «правда ли, что у Тени не бывает окон», «а на севере, откуда возят такой мёд, я не была». Адалис вела беседу, как ведут танец – легко, не наступая, и Айра шла следом и считала. Выходило странное: за четверть часа хозяйка не спросила ничего такого, чего нельзя было бы рассказать кому угодно. Так расспрашивают не когда хотят узнать. Так расспрашивают, когда хотят посидеть с живым человеком.

– На балу будете? – спросила Адалис.

– Буду. Академию собирают всю.

– Хорошо. – Она поставила чайник и взяла свою чашку. – Хоть одно лицо, которое не будет считать мои шаги.

Плохо ты меня знаешь. Я считаю всё.

– К весне, когда подпишут бумаги, – сказала Адалис тем же гладким голосом, поднимая чашку вместе с блюдцем, – будет свадьба. Вы, наверное, слышали. Здесь все слышали.

Слова были гладкие, как перила. Ни одно не зацепилось.

А блюдце дребезжало.

Мелко, тонко, стеклянным комариным звоном – чашка о блюдце, фарфор о фарфор, пока Адалис не поставила всё это на стол и не положила руки на колени. Улыбка не дрогнула ни разу.

– Ещё чаю?

– Спасибо. Мне пора: сессия.

– Да. Идите. – И у самой двери, ей в спину, голосом без единой трещины: – Приходите ещё, адептка. Просто так. С вами очень приятно провести время.

Обратно Айра шла медленно и несла услышанное, как несут краденое до тайника, – не разворачивая по дороге.

Слова говорили: невеста. Блюдце говорило: в ловушке.

Она привыкла верить тому, что дребезжит.

До явки оставался час, и час забрала сессия – вернее, не сессия даже, а Юст.

В столовой, где к вечеру пахло уже не ужином, а завтрашней пробной сдобой – пекари готовились к балу, проба не удалась, но её всё равно кто-то съел, и Айра даже знала кто, – Юст собирал группу вокруг листа, исписанного с обеих сторон его почерком.

– Регламента торжественных приёмов для адептов не существует, – объявил он со скорбью, с какой оглашают чужие грехи. – Я проверял. Дважды. Поэтому составил свой.

– Зачем? – спросила Ним.

– Природа не терпит пустоты! – выдал он чуть громче, чем следовало, потом выдохнул, успокоился и договорил уже обычным голосом: – Без регламента человек на балу беззащитен. – Юст перевернул лист. – Пункт третий, важный. Верхняя галерея, гостевые ярусы и всё, что за шнуром, – не наше. Там гости Совета. Туда пускают по жетонам.

– А у нас жетоны есть? – спросил кто-то из-за спин.

– Нам они не нужны. – Юст сказал это с лёгкой обидой человека, у которого, выходит, чего-то нет. – В академии целая туча охранных чар: они пропускают адептов, преподавателей, нтаров – всех, кому тут положено быть. Мы тут числимся. А гости – особый разговор: гостя здешние чары не знают. Жетон выдают затем, чтобы гостя в какой-то момент не ударило молнией и не превратило в один сплошной тефтель.

– В тефтель? – переспросила Ним.

– Прецеденты, – скорбно сказал Юст, – были. В какой книге записаны – не нашёл. Ищу. Поэтому пункт третий: за шнур не заходить, даже если очень зовут.

– А если позовут прямо оттуда? – не унималась Ним.

– Оттуда не зовут, – отрезал Юст. – Оттуда смотрят.

– А нтары, выходит, числятся? – усомнились сзади.

– Числятся, – подтвердил Юст с горечью человека, который проверял. – Их занесли года три назад на чьих-то башмаках. С тех пор их пытаются вывести, а чары пропускают их как своих: за три года нештатная единица становится штатной. Сама. Без прошения.

По лицу его было видно, где именно у мироздания трещина: он подавал прошения на всё – а нтары не подали ни одного.

То есть если я тут продержусь ещё пару лет – официально стану частью академии? Неплохо-неплохо.

Он перевернул лист обратно.

– Пункт восьмой. Если к тебе обращается член Совета – отвечай коротко, правдиво и по возможности не всё.

Айра забрала у него лист, перечитала пункт восьмой и вернула.

– Годится. Я по этому пункту живу с рождения.

– Это лучший отзыв о моей работе, – строго сказал Юст, – за всю мою работу.

Группа разошлась. Ним осталась – стояла у стола и смотрела на лист Юста, склонив голову набок, как смотрят на вывеску на незнакомом языке.

– Сол. Ты была когда-нибудь на балу?

– Нет. В моём квартале обходились ярмарками.

– Я тоже не была. – Ним разгладила ладонью загнувшийся угол листа. Бережно. – Музыка. Свечи. Все нарядные.

Больше она ничего не прибавила – стояла и смотрела на лист, на котором про музыку не было ни слова.

Потом обернулась, и голос у неё стал другой – тише, без всякой деловитости:

– Я хорошо танцую. Меня бабушка учила. Три зимы. Никто здесь не знает.

Айра моргнула.

– А... зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю. – Ним подумала над этим честно, как думала над всем. – Наверное, чтобы знал хоть кто-то.

Она уже взялась за свою ложку – и вдруг довела мысль до конца, как доводила всё, за что бралась:

– Потанцуй со мной на балу. Один танец.

Айра открыла рот. Закрыла.

– Меня там никто не пригласит, – объяснила Ним без всякой обиды, как объясняют устройство замка. – Тебя тоже. А бабушкины три зимы жалко.

– Я не умею, – честно сказала Айра. В её квартале танцевали разве что на верёвке, и недолго.

– Я умею за двоих. – Ним забрала ложку. – Три дня есть. Тупичок у кладовой, после ужина. Там теперь зеркало.

И вышла.

Айра осталась стоять посреди пустого зала – человек, которого только что впервые в жизни пригласили на танец. Попробовала представить бабушку, у которой хватило терпения на три зимы, – бабушка представилась сразу, целиком, вместе с домом и печкой.

Доигралась, – оценила она. – Триста человек на балу, а ангажемент у тебя – от девочки со своей ложкой.

Лучший, если подумать, из трёхсот.

К семи повалил снег – мягкий, крупный. За три дня до бала он был уже не погодой, а подготовкой: двор белили сверху, как подновляют скатерть к гостям.

Сквозь этот снег она и пришла в приёмную – как приходила каждый вечер, кроме вчерашнего.

Журнал ждал её на конторке, раскрытый. Она расписалась, села на свой стул и приготовилась к обычному: маятник, перо за дверью, час тишины.

Дверь кабинета была приоткрыта на свою всегдашнюю ладонь. За всю зиму из этой щели не пришло ни одного лишнего слова.

Айра просидела свой час, глядя на эту щель. За дверью скрипело перо, шуршала бумага, один раз звякнула чашка. Никто ничего не сказал. Это был самый разговорчивый час за месяц.

Когда она встала уходить, перо за дверью остановилось.

– Девять дней, адептка.

Голос был обычный, канцелярский, каким оглашают сроки.

– Я умею считать, – сказала она двери.

– Знаю. – Пауза на такт. – Потому и говорю вслух.

В коридоре она постояла, разбирая это, как разбирают чужой замок, – и не разобрала. До конца сессии оставалось девять дней. После сессии кончалась отсрочка и начинался Харентол. Он считал её дни. Вслух. Ей. Ей?

Он не мне напоминает, – поняла она на лестнице. – Он себе.

Глава 16. Снежок

Глава 16. Снежок

Штаб собрался после отбоя, в нише за дальними стеллажами, при лампе под зелёным колпаком.

Лист с пятью именами лежал посреди стола – её лист, из кармана, сложенный и разглаженный. Верен сидел над ним с пером, Тай грела спинку скамьи, а Серак принёс из мастерской три жестянки и, пока рассаживались, молча подтягивал ослабший винтик на крышке одной из них: сидеть с пустыми руками он не умел даже на военном совете.

– Зачем три? – Тай развернула на скамье узелок: варёные яйца, серый хлеб, соль в тряпице. Опаздывать к ужину она умела, но приходить без него – нет.

– Затем, что я не знаю, какая подойдёт.

– А если ни одна?

– Тогда буду знать, что нужна четвёртая. – Серак взял яйцо, не отрываясь от винтика.

Верен посмотрел на еду скорбно.

– В архиве не едят. Это, между прочим, единственное правило, которое здесь чтут все.

– Угу, – согласилась Тай и протянула ему второе яйцо.

Верен принял. Подумал. Отложил перед собой лист чистой бумаги, аккуратно постелил его и уложил яйцо на середину – так кладут документ, за который отвечаешь головой.

– Вот теперь это не еда в архиве, – объяснил он с достоинством. – Это еда на бумаге.

Живём, – оценила Айра. – Есть яйцо, лазейка в уставе и пять подозреваемых. Из трёх составляющих успеха имеется одна – зато с солью.

Верен посолил яйцо, откусил, вытер пальцы о край бумаги – и посмотрел на список. Лицо у него сделалось другое.

– Прежде чем начнём, – сказал он, не поднимая глаз, – я задам вопрос, который не задал вчера, потому что вчера было не до него. Позавчера ночью вы подняли академию. Все посты, ворота, Клинок, мастера. Вы знали, что той ночью убьют второго.

Он поднял глаза.

– Откуда?

Тишина вышла именно такая, какой Айра и боялась.

– Не могу сказать.

– Мне? – уточнил Верен. Уточнил тихо, без обиды, и от этого стало хуже.

– Никому. – Она заставила себя держать голос сухим и по делу. – Верен, если бы у меня был выбор, я бы сказала первому тебе. Выбора нет. Источник не мой. Он чужой, он живой, и, если я его назову, за ним придут раньше, чем за мной.

Серак перестал возиться с винтиком.

– Он верный? – спросил он.

– Пока – да. Он ни разу не соврал.

– Мне хватает, – сказал Серак и вернулся к винтику.

– Мне тоже, – сказала Тай. Она даже не подумала. – Будет можно – узнаем первыми. Правило такое.

Верен посмотрел на них по очереди, поправил очки и сделал у себя в бумагах какую-то пометку.

– Мне не хватает, – произнёс он спокойно. – Но я подожду. Я умею ждать дольше всех в этих стенах – я работаю в архиве.

Своим можно не говорить. Своим нельзя врать. Этот урок ей читали осенью, у прачечной, с кружкой остывшего чая вместо указки, – и она выучила его с одного раза.

Она сложила это молчание в счёт, к остальному, и начала работать.

– По ведомостям допусков морок высшего разряда в этих стенах вяжут пятеро, – начал Верен, проговаривая, как всегда, то, что все знали. Сегодня его за это никто не перебил. – Декан Виерна. Мастер Гарвен. Лирна. Ассистент Кеонис. И лаборант Унн. После второго... – он запнулся и взял разгон заново: – Теперь можно сужать. Кто-то из пятерых в ту ночь был там, где был. Начнём вычёркивать.

– Кеониса вычёркивай сразу, – подал голос Серак.

– Основание?

– Ассистент. При деканской мастерской неотлучно, все вечера в описях. Проверен Виерной ещё осенью, она за него ручалась. – Серак пожал плечами. – Если не верить Виерне, можно расходиться.

Верен провёл черту – аккуратную, по линейке, какой вычёркивают из ведомостей. Кеонис Вар перестал быть подозреваемым первым из пятерых.

– Остаются четверо. – Верен повёл пером по списку. – Декан Виерна. Про неё я даже писать не буду, у меня рука не поднимется. Мастер Гарвен – старший по иллюзорной, в ночь, когда убили Кельва, принимал зачёты у четвёртого курса до полуночи, это подтвердят человек двадцать. Но после полуночи не подтвердит никто. Лирна, четвёртый курс Тени...

– Лирну отложи. Не вычёркивай, но и не первой.

– Основание?

– Она сунула мне выписку по девятнадцати отчисленным. Сама, в руку, на лестнице. – Айра пожала плечами. – Убийцы не носят жертвам улики. А если носят – это такая длинная игра, что мне до неё расти и расти.

Верен ничего не спросил и поставил у имени маленький знак – не крест, не галочку, а нечто среднее, из его личной бухгалтерии.

– И ещё. Гостей можете не считать. – Айра положила ладонь на стол, будто прикрыла ею край доски. – Я сегодня полдня просидела у Кер. Свиты одиннадцать человек, и все одиннадцать сидят в крыле по матушкиному порядку: без дела не выходить, с адептами не разговаривать. От скуки они пасут друг друга так, как никакая стража не станет. Если кто-то из них шастает ночами – это увидят десять пар глаз, а к утру будет знать всё крыло, вплоть до матушкиной горничной.

– Это не доказательство, – заметил Верен.

– Это не доказательство. Это счёт. – Она убрала ладонь. – Доска у нас короткая, и я не хочу класть на неё тех, кого и так держат взаперти.

– Остаётся лаборант Унн. – Верен постучал тупым концом пера по последней строке. – Про которого я знаю только то, что он есть. Это, между прочим, само по себе достижение: про всех в этих стенах я знаю больше, чем нужно.

– Вот такие мне нравятся меньше всего. Люди, про которых нечего знать, стоят дорого. Я в городе таких видела двоих. Оба работали по найму.

Где-то за стеллажами хлопнула дверь, и по галерее пошёл грохот – деревянный, тяжёлый, вперемешку с криком.

Мимо ниши, набирая ход, пронеслась кровать.

Шла она на четырёх ногах, разлапистая, чёрного дерева, с высокой резной спинкой и остатками полога, которые волочились за ней по полу и мели пыль. На спинке верхом, вцепившись обеими руками, ехал кто-то с Клинка и орал одно короткое слово, которых Верену слышать точно не следовало. Двое его сокурсников бежали по бокам с верёвкой и пытались захлестнуть петлю на переднюю ножку кровати, но петля соскакивала. Следом, отставая на полгалереи, поспевали двое архивных: первый с фонарём, второй – с описью, и как раз второй кричал громче всех:

– По ножкам не бить! Не бить по ножкам, это имущество!

Кровать взбрыкнула задом – точь-в-точь как это делает лошадь, – Клинок съехал по спинке до половины и удержался на одних коленях. Полог намотался кому-то на щиколотку, кто-то упал, верёвка наконец легла на ногу – и удачливого ловца просто потащило вслед за взбесившейся кроватью.

– Держи-и-и!

Вся эта история прогрохотала мимо стола, обдав их пылью и ветром, свернула в тёмный конец галереи и утекла к лестницам – где ещё долго что-то падало, отзывалось эхом, а один раз донеслось нечто до отвращения похожее на довольное ржание.

Айра проводила её взглядом до последнего звука.

В нише стояла тишина. Тишина настолько плотная, что её можно было бы намазать на хлеб и съесть.

Всего лишь ещё один день в академии Архонтия.

– Восьмое хранилище снова не заперли, – сказал Верен в пространство, без интереса, и промокнул перо. – Так о чём мы?

– О лаборанте Унне.

– Тогда с него и начнём. – Верен перевернул лист чистой стороной вверх и обмакнул перо. – Порядок такой: ведомости допусков за месяц, потом дежурства по иллюзорной, потом...

Ох, вот бы эта кровать и меня зашибла, и не пришлось бы им говорить...

– Верен.

Она расстегнула ворот и оттянула его вниз, открыв левую ключицу.

– Боюсь, я знаю следующую жертву.

Стало очень тихо. Лампа потрескивала. Тай перестала греть скамью.

– Эта дрянь сейчас во мне, – тихо сказала Айра.

– В смысле – в вас? – переспросил Верен голосом человека, который надеется, что ослышался.

– В прямом. Здесь, под кожей.

Под левой ключицей, в ладони от ямки, лежало пятно – с ноготь, сизо-серое, будто под кожу вдули щепоть остывшего пепла. Краёв у него не было: оно не кончалось, а истаивало. Айра надавила пальцем рядом – кожа побелела и налилась обратно, как положено живой коже. Надавила на само пятно – там не изменилось ничего.

– Нащупать нельзя, – сказала она. – Ни бугорка, ни шва, я всю ночь искала пальцами. А смотреть – вот, пожалуйста. Утром этого не было. Проступило к вечеру. – Она говорила спокойно, как докладывают о чужой беде. – Нашла вчера. Этой ночью попробовала снять сама. Не советую.

– Пятно – это пятно, – тихо сказал Верен. – Синяк, ожог, дурная кровь. Откуда вы знаете, что под ним лежит вещь? Чем вы это проверили?

– Верен. – Она посмотрела ему в глаза. – Считай, это второй вопрос за вечер, на который я не отвечу.

Верен положил перо поперёк листа – как кладут инструмент, когда решают не спорить. Пометку он на этот раз делать не стал: просто загнул угол листа, как загибают там, куда собираются вернуться.

– Когда?! – Тай встала. От неё дохнуло жаром, как от открытой печи.

– Думаю, на приёме. Меня там притёрли в толпе – я ещё вывернула карманы и порадовалась, что ничего не пропало. – Она усмехнулась одним углом рта. – Ничего и не пропало. Наоборот. Прибавилось.

Верен смотрел на неё, и по его лицу шла работа – та самая, вслух, только на этот раз беззвучно. Потом он побледнел.

– Карточка. – Он выговаривал медленно, по букве: – «При касании тянет из живого жизненную нить. Непрерывно. Без меры и насыщения». При касании, адептка. А у вас оно касается четвёртые сутки, не отрываясь. Вы... – он сглотнул. – Аппетит. Вы ели.

– За двоих, – тихо сказала Тай. Она не садилась. – Я носила тебе добавку. Я радовалась.

– И правильно делала. – Айра выдержала её взгляд. – Я делилась. Не по своей воле, но исправно.

– Снимать, – сказал Серак. Он уже расчистил середину стола и ставил жестянку – глухую, из-под воска, с песком на дне. Рядом, не спрашивая, положил нож: тонкий, шорный, с полукруглым жалом. – Сейчас. Пока оно не переехало глубже.

– Резать не понадобится. – Айра посмотрела на нож и отодвинула его от себя на ладонь. – И одна я его не вытащу. Ночью пробовала – не идёт. Поэтому я и пришла к вам, а не полезла в умывальню с зеркалом.

Вышло, надо признать, коряво: слишком похоже на просьбу. Просить она не умела сроду – на улице просят те, у кого больше ничего не осталось, – а тут пришлось.

– Что делать? – спросил Серак.

– Стоять близко. Если поплыву – ловить. Если пойдёт кровь – не пугаться, у меня это бывает. – Она подумала и добавила честно: – И не мешать мне, даже если станет некрасиво.

– Некрасиво мы переживём, – сказала Тай и передвинулась ей за плечо, вплотную, как встают в очереди за своим.

Айра села прямо, оттянула ворот и накрыла пятно ладонью. Взять там было нечего – ни пальцам, ни ногтю. Она взялась тем, чем берут своё.

Оно не пошло – как не пошло и этой ночью, когда она пробовала одна, тихо, над спящей Тай. Она знала, что не пойдёт. И всё-таки понадеялась.

Оно держалось не хватом – что ему хват. За эти дни оно вплело в себя её собственные нити, живые, – и держалось теперь ими, как якорем: тянуть его значило тянуть из самой себя. Вместе с усилием из неё пошло что-то широкое и серое, в глазах стемнело по краям, пол мягко поплыл, звон встал за ухом сразу, без разгона.