Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 3. Чаша

Глава 3. Чаша

Самое страшное выглядело так: двор размером с рыночную площадь, забитый народом до последней плиты, и всё это гудело, обнималось, тащило сундуки и орало через головы. Айра выдохнула. Гул как гул. В гуле она умела жить.

Двор, правда, был не рыночный. Мощён тем же чёрным камнем, что и дорога, только плиты крупнее и глаже, и по краю стояли деревья – с белой корой, голые, без единого листа, хотя лето ещё не кончилось. Приличным деревьям полагалось хоть что-то на ветках. Этим, похоже, не полагалось ничего, и они с этим смирились лет двести назад. Под одним, у восточной стены, толпа не стояла: обтекала, не сговариваясь, оставляя пустой пятак. Так обтекают лужу, которой не видно.

А дальше поднимался Корпус. Серая громада в шесть этажей – и без единого окна в первом: хозяева знали, что такое воры. Или сами были из них. Выше окна шли рядами, узкие и глубокие, как бойницы, и каждое, казалось, глядело во двор лично. За Корпусом, с трёх сторон, вставали башни – серебристая, красная и чёрная, те самые, что дразнили её с дороги, – но отсюда, снизу, они смотрелись не хозяйками, а свитой. Хозяйкой была эта серая туша без имени и украшений, тяжёлая, как бесплатная работа, и от неё во все стороны разбегались пристройки, галереи, переходы – будто зданию сделалось тесно, и оно расползлось. Здесь всё строили с одной целью – подавлять.

Уютно.

Впрочем, это если смотреть. Нюхать двор было приятнее. Сквозь толпу, сквозь пот, лошадей и чей-то недоеденный пирог слоями пробивалось другое: окалина откуда-то справа, старая бумага слева, а когда ветер поворачивал из-за Корпуса – смола, тёплая, и вот это «уютно» выходило уже без кавычек. Город, сжатый в один двор: каждый район со своим запахом.

Народ во дворе делился на два сорта. Первый – новички: эти жались кучками, задирали головы и держали бумаги так, будто бумаги могли убежать. Второй – все остальные: эти шли через двор наискось, сундук на плече, кто-то обнимался с друзьями, кто-то злобно глазел по сторонам, а кто-то просто был рад поболтать с людьми, которых не видел с прошлого семестра.

– Ты вырос, что ли? – орал кто-то в красном кому-то в красном.

– Это сундук тяжёлый, я от него выше кажусь!

– Саре-е-е-ет!

Парня с сундуком окликнули из толпы – и тут же, с разбега, влепили ему размашистый удар в лицо. Бил детина в таком же красном, и бил, Айра должна была признать, хорошо: таким ударом и лошадь свалить можно.

Вот только Сарет – это ведь было имя, а не ругательство, понятное только местным? – не только устоял на ногах, но даже сундука с плеча не выронил.

– Рраговы штаны… – прошипел он, вытирая кровь с разбитой губы. Затем аккуратно поставил сундук на землю и немного размял шею. – Братишка. Ты на втором курсе, а бьёшь как бабушка в плохой день. Смотри, как надо.

И залепил братишке в морду – и Айра могла бы поклясться: кулак его в момент удара светился, как уголь под мехами.

Братишка улетел куда-то в толпу, под ошарашенные взгляды новичков. Двор на мгновение замер.

– Я в порядке! – донеслось чуть погодя из толпы.

И всем этого будто бы хватило, чтобы вернуться к своим делам.

Лучшая магическая академия. Достойнейшие из достойных. Ага.

Поскольку представление в этой части двора закончилось, едва начавшись, Айра снова вернулась к изучению окрестностей.

У лестницы Корпуса, на нижней ступени, сидела кошка. Пегая, потрёпанная, с заломленным на конце хвостом. Она вылизывала лапу с видом хозяйки, к которой опять понаехала вся эта родня, – кормить придётся. Корми их, одевай. Любить? Этого в бумагах не было. На Айру она подняла глаза, подержала взгляд – достаточно, чтобы Айра поняла своё место, – и вернулась к лапе.

Айре она сразу понравилась.

Сквозь толпу, скрежеща по плитам, проехал знакомый кованый сундук. Сливочная тащила его уже без пауз на отдых – то ли пристрелялась, то ли злость толкала лучше служанок. Волосы у неё выбились, пудра держалась из последних сил. Айра проводила сундук взглядом, как провожают чужую беду: с сочувствием и плохо скрываемым ехидством одновременно.

– Новички! – грянуло над двором. – Новоприбывшие! Все ко мне, кучкой, кучкой!

Голос был зычный, добродушный и какой-то бездонный. Принадлежал он человеку-горе: грузному, широченному, в буром балахоне не по погоде. Гора стояла у дальнего угла Корпуса и махала новичкам ручищей размером с лопату.

Новички потянулись на зов, как цыплята на крупу. Айра пошла с ними – и всю дорогу смотрела на гору с профессиональным недоумением. Шёл провожатый странно. Вернее, стоял странно: вес его гулял – с левой ноги на правую, с правой куда-то в середину, будто тело само ещё не решило, какой ноге шагать первой.

Хромой, – решила Айра. – Или отсидел ногу. Или обе.

– Так! – сказала гора, когда новички сбились в кучку. – Все тут? Все. За мной, юные дарования! Держаться меня, не отставать, не разбредаться!

И гора повела их вдоль Корпуса – вразвалку, зато бодро. По дороге она говорила. Не умолкая.

– Академия наша – лучшая в мире! Тут из вас сделают людей! Ну, из некоторых. Из большинства не сделают, скажу честно, потому что вы, уж простите старика, бездари. Особенно ты. В очках. Да-да, я про тебя говорю. Бездарь и есть! Но это ничего, это нормально: бездарями приходят все, а к середине первого курса – р-раз! – и половины уже нет!

Кучка новичков сбилась плотнее.

– А куда… – пискнул кто-то храбрый, – куда деваются?

– Хороший вопрос! – обрадовалась гора. – Правильный! Домой, думаешь? Ха! Домой отсюда не отсылают, запомни, малёк. Провалившихся у нас вму-ро-вы-ва-ют. В стены! Академия старая, стен много, места всем хватит. Да и призраки лишними не бывают. Какая академия без призраков? Вон там, – ручища махнула на глухую кладку западного крыла, – мой дорогой братец вмурован. Третий кирпич от угла. Мир его костям! Я ему каждое утро киваю.

Кучка остановилась как один человек.

– Шучу! – Гора захохотала так, что с ближнего дерева не взлетела ни одна птица, потому что птиц там отродясь не было. – Шучу я! Это же парадная стена, вы чего? Совсем, что ли? Он во-о-о-н там, рядом с отхожим местом, там ещё стена мхом поросла. Эх, братишка-братишка… Бездарем родился, бездарем и помер.

Айра слушала это с интересом коллекционера. Врал провожатый вдохновенно, размашисто, с деталями – на рынке такого рассказчика поили бы за счёт заведения. Смущало одно: враньё было на публику, а шаг – будто провожатый торговался сам с собой, куда ставить ногу.

Додумать она не успела. Из бокового прохода, придерживая огромную папку под мышкой, вылетел человечек – узкий, серый, взмыленный, с лицом, на котором усталость давно победила все остальные выражения, – и застыл.

– Прошу прощения, – выдохнул он в сторону новичков. – Я должен был встретить вас у ворот, но меня задержали в канцеля… – Взгляд его дополз до горы в буром балахоне. Усталость на лице уступила место чему-то среднему между тоской и яростью. – Какого ррага?! ОПЯТЬ?!

Гора захихикала.

Захихикала она нехорошо: в три голоса сразу, вразнобой, – и рассыпалась. Балахон осел на плиты, из него брызнули трое. Мелкие, серо-бурые, головастые, на тонких лапках – каждый размером с упитанного кота, если кота поставить на задние ноги и научить дурному. Один нахлобучил на макушку шапку провожатого, второй прихватил, кажется, чей-то оброненный платок, третий не прихватил ничего и, судя по обиженному верещанию, считал себя обделённым. Все трое дунули в три разные стороны и сгинули: один в водосток, один под крыльцо, один просто за угол.

Стало тихо.

– Нтары, – с бесконечной усталостью сказал человечек с папкой. – Прошу простить. Завелись года три назад, вывести не можем. Кто-то принёс на башмаках, а нам теперь всем от них мучиться.

Он поправил папку и оглядел кучку новичков, пересчитывая по головам.

– Так. Все целы. Уже неплохо: в прошлом году они увели троих в прачечную, и те два часа ждали там распределения. Меня зовут куратор Отт, я отвечаю за первый курс. Запоминать не обязательно: к концу недели вы будете звать меня «тот, которому вечно что-то от нас надо». За мной. Не отставать.

И он повёл – быстро, наискось, без единого лишнего слова. Точнее, слова были, но все по делу:

– Не отставать. Плиты с гербом не топтать. В левый коридор не смотрим. Если услышите пение – вы его не слышали.

– А что за пе…

– Нет никакого пения! Вопросы?

Вопросов не было.

– Вот и правильно, – сказал куратор Отт с чувством. – Вопросы тоже запрещены, к слову.

Айра шагала в середине кучки и вела два счёта разом. Первый – повороты: два налево, один направо, запомнить. Второй счёт был грустнее. Людей она читала на спор и без спора, по походке брала кошельки и по глазам – сдачу. А сегодня её обвели трое головастиков, стоявших друг у друга на плечах.

Список того, о чём она никогда и никому не расскажет, пополнился вторым пунктом. День шёл к полудню.

В холле Корпуса их построили в очередь к столу, за которым сидел человек в серой мантии – немолодой, со стёртым от долгой службы лицом – и держал руку на кристалле, вправленном в медную подставку. Очередь шла через него, как нитка через игольное ушко: имя по бумагам, уголок к кристаллу, кристалл мигал ленивым белым, как сытый светляк, отметка в листе.

– В зал. Ждать вызова.

– В зал. Ждать вызова.

– В за-а-ал…

На Айре кристалл мигнул тем же сытым белым, что и на всех. Хорошая машинка. Честная. Ей бы такую – скупщиков проверять.

– В зал. Ждать вызова, – сказал человек, не поднимая глаз, и Айра пошла, куда велено, с приятным чувством, что здесь её проверили уже трижды, и все три раза она оказалась не она.

Ха. Дурачьё. А ещё лучшая академия.

Большой зал начинался с дверей – высоченных, дубовых, распахнутых настежь, – и с гула за ними. Гул был неправильный. Айра прикинула на слух, ещё не войдя: народу за дверями – сотня, не меньше. А слышалась эта сотня, как десяток человек за стеной.

Внутри выяснилось почему. Зал глотал звук. Колонны в два обхвата уходили вверх, к потолку, которого не было видно – там, наверху, свет голубоватых ламп просто сдавался, – и вся эта каменная глотка жрала шум толпы, не давясь. Людей вдоль стен стояло сотни полторы, не больше, – а зал был велик на добрую тысячу, и оттого люди в нём терялись, как горсть монет в чужом кошеле. Говорили в полный голос – а выходил всё равно полушёпот. Зато когда от центра зала кашлянул распорядитель – кашель пролетел из конца в конец, как брошенный кому-то в лоб камень.

Старшие стояли по стенам, разобранные по цветам, как товар на хорошем прилавке. Справа – красное: много, плотно, шумно. Слева – серебристо-серое: пожиже и потише. А в дальнем углу – тёмно-синее, почти чёрное: этого было совсем мало, и стояло оно так, что между людьми оставался нормальный такой зазор. Даже кучкуясь, эти люди умудрялись стоять поодиночке.

На возвышении вдоль торцевой стены сидели преподаватели – рядком, в мантиях, со скукой ежегодной повинности. Айра скользнула по ним взглядом и не стала задерживаться: начальство как начальство.

Задержалась она на другом. У дальней стены, в стороне и от цветов, и от возвышения, стоял кто-то высокий. Там, где он стоял, лампы почему-то работали, как Айра, когда ей доводилось получить какую-то настоящую работу, – вполсилы, и то если повезёт. Света от них едва хватало, чтобы разглядеть тёмный силуэт, руки за спиной. Стоял он неподвижно. Совсем. Так стоят либо очень скучающие люди, либо очень терпеливые. Ну или те, кому настолько скучно, что душа покинула тело и сейчас скользит где-то в облаках.

Айра отвела глаза и занялась делом: пересчитала выходы. Двери, в которые вошли. Двери за возвышением. Узкая дверца за колоннами слева. Итого три – и полный зал глаз на каждую.

Прекрасно. Если что – бежать некуда, зато у всех на виду. Умру знаменитой.

Посреди зала, на каменной тумбе по пояс высотой, стояла чаша. Тёмного металла, некрупная – с два кулака. Ни огня при ней, ни воды, ни жаровни: чаша на голом камне, и всё. При тумбе – распорядитель в серой мантии, помоложе и поживее давешнего, из холла, и писарь за конторкой: перо наготове.

Честно говоря, это была первая академия, в которую Айре удалось просочиться, но каким-то своим нутром она всё-таки ожидала от подобных штук большей… напыщенности? Важности? Чувства вершащихся судеб? А тут просто какой-то кубок и два мужика в сером.

Ну да боги с ними. Она не за тем сюда пробралась.

Новичков тем временем выстроили вдоль колонн. Распорядитель поднял руку, и зал – весь, разом – умолк без единого окрика.

– Чаша принимает, – сказал распорядитель. Негромко. Услышали все. – Знак ответит. Цвет решит.

И весь зал вполголоса пробормотал следом, вразнобой и наизусть, как бормочут молитву, которую выучили раньше, чем смысл:

– …Знак ответит. Цвет решит.

Сама она, конечно же, тоже попыталась повторить за всеми, но сбилась на втором же слове и дальше просто шевелила губами.

По коже, между лопаток, прошёл холодок. Она списала его на сквозняк. Сквозняка не было.

Порядок Айра разобрала за три головы до себя. Подходишь по вызову. Снимаешь Знак. Кладёшь в чашу. Чаша вспыхивает. Распорядитель называет цвет, писарь скрипит пером, зал у нужной стены отвечает – каждый по-своему. Забираешь Знак. Идёшь к своим.

Просто. Быстро. Публично.

Ну-с, либо всё и тут пройдёт так же легко, как и с остальными проверками, либо она сейчас при всём честном народе опозорится, а после положит голову на плаху.

Ладони у неё были сухие. Бояться она умела аккуратно – внутрь, не наружу.

А пока – смотрела. Во-первых, полезно. Во-вторых, отвлекало.

Первым к тумбе вызвали здоровяка ростом с дверь. Знак он опускал в чашу двумя пальцами, бережно, как птенца в гнездо. Чаша полыхнула красным – густым, во весь зал, и в сердце этого красного дрожала оранжевая искра.

– Клинок, – сказал распорядитель.

Правая стена взревела. Не вежливо, не по протоколу – всерьёз, всей грудью, так, что лампы мигнули. Здоровяк просиял, будто цвет был его личной заслугой, и пошёл на рёв.

Так, ну красные – это определённо те, кто любят кулаками помахать. Могла бы ещё во дворе понять.

Где-то за спинами, у серой стены, деловито забормотали. Айра навострила ухо: там принимали ставки. «Два яблока на серебро для очкастого». «Три к одному, что рыжая – Клинок». Голоса были молодые, наглые и очень довольные жизнью.

Тотализатор на первокурсниках. И не стыдно им? Нет, окажись я по ту сторону, я бы первой начала ставки принимать, но я-то не по ту сторону! Я тут! Позор вам!

И за этим мысленным монологом Айра почти пропустила, что и на неё саму уже идут ставки. «Серая, тощая» шла один к восьми на Клинок и три к одному на Архив.

Серая?! Рубаха, между прочим, почти новая.

Кстати, о сером. Мантии здешней обслуги – распорядитель, писарь, давешний человек с кристаллом – были, если приглядеться, тем же серебром, что стена слева. Только вылинявшим за годы службы. Архив? Значит, туда идут те, кто поумнее. Запомним.

Дальше пошло вперемешку. Тонкая девочка – такие читают на ходу и врезаются в столбы – получила красный гуще, чем у здоровяка. Правая стена взревела с удвоенной силой, то ли от восторга, то ли от ужаса, и девочка близоруко пошла на рёв, как на читальный зал. Крепкий парень с мясницкими плечами вытянул серебро – спокойное, холодноватое. Красная стена подавилась гулом, у серебряной вежливо захлопали, а за спиной у Айры кто-то с треском порвал бумажку. Рослая девица с вертикальными зрачками и парой небольших рогов в тёмных волосах – от неё даже через две головы тянуло жаром, как от печки, – полыхнула красным во весь зал и на рёв правой стены рявкнула в ответ что-то радостное и невоспитанное. Красная стена приняла её как родную.

Сливочная (было бы забавно, если бы она втащила сундук и сюда, но нет – он, видимо, остался за дверью) вытянула серебро. Судя по лицу, серебро к её сундукам шло меньше, чем красное, – но кто ж спрашивает.

А потом случился сбой.

Щуплый парнишка – такого в толпе не заметишь, пока не наступишь, – положил Знак, и чаша задумалась. Секунду. Две. Три. Писарь занёс перо и держал его на весу. Распорядитель не двигался. И зал – весь, целиком – затих по-другому: не по протоколу, а по-живому, как затихают над упавшим канатоходцем.

На третьей секунде чаша выдала серебро – слабенькое, как разбавленное. Зал выдохнул. Писарь скрипнул пером с видимым облегчением. Парнишка отлип от тумбы и ушёл к серебряной стене так, будто его только что вернули с того света и не объяснили зачем.

Урок Айра усвоила целиком: когда чаша медлит – смотрят все.

Спасибо за репетицию, – подумала она в адрес парнишки. – Я бы предпочла без неё.

Близнецов вызвали одного за другим – фамилии у них, понятно, совпадали. Похожие не лицами – повадкой: одинаково серые, одинаково незаметные. Айра помнила их ещё по воротам, где страж срифмовал обоих оптом. Чаша оптом работать отказалась. Первый – тёмно-синий. Тишина: дальний угол не издал ни звука. Вторая – тёмно-синий. Тишина.

И под конец – один-единственный саркастический хлопок откуда-то из дальнего угла.

Весёлый факультет. Обзавидуешься. Не повезло вам, ребятки.

– Сол, Ренн, – сказал распорядитель.

Пошла она, как репетировала: скучная походка, скучное лицо – смотреть не на что, глядите дальше. Весь зал, разумеется, глядел прямо на неё.

Знак она сняла через голову одним движением. Цепочка зацепилась за ворот – нет, не зацепилась, показалось. Три года она таскала краденое в дом скупщика и ни разу – ни разу – не приносила сама, добровольно, на глазах у стражи.

Ты меня там не выдай, – напомнила она жетону. – Мы договаривались.

Знак многозначительно промолчал и лёг в чашу с тихим звяком. Металл о металл, самый обычный звук.

И ничего не произошло.

Секунда. Две. Три. Это нормально. У парнишки до неё тоже так было. Вот-вот покажет какой-нибудь слабый огонёк, и она пойдёт спокойно. Писарь занёс перо. Пять секунд. Где-то у серой стены оборвался шёпот тотализатора. Зал затихал – по-живому, над канатоходцем, и канатоходцем была она. Десять.

Сейчас меня будут бить.

Она стояла со скучным лицом. Двери – три. Свидетели – все до единого. Расклад – дрянь. Если чаша сейчас скажет всё, что думает, добежать она успеет разве что до писаря. И что это даст? Укусить его за лицо?

Чаша вспыхнула.

Тёмно-синим – густым, глубоким, темнее, чем у близнецов. И по краю света, по самой кромке, прошла тонкая чёрная кайма. Прошла и стёрлась – быстрее, чем Айра успела решить, была ли она. Показалось. Десять секунд зал ждал цвета – и дождался: синее как синее. Зал выдохнул и потерял интерес. В кромку не всматривался никто.

БОГИ ВСЕМИЛОСТИВЫЕ СПАСИБО ВАМ.

– Тень, – сказал распорядитель. – Зачислена. Следующий.

Тишина. Дальний угол не издал ни звука – в этот раз даже без саркастического хлопка. Даже крошечного.

А вот от красной стены отчётливо долетело сдавленное:

– Да чтоб тебя!..

Кто-то только что проиграл яблоки. Ставил, надо думать, на Архив.

Сочувствую. Я бы тоже на себя не поставила.

Айра забрала Знак – самый обычный, ничего не случилось, всё показалось – и пошла через зал к тёмно-синему углу. Шла и считала плиты: надёжное занятие, когда глаз на тебе больше, чем плит под ногами. На полдороге затылок ей всё-таки прожгло – коротко и точно. Она не выдержала и скосила глаза.

От дальней стены, из тени, где лампы не старались, на неё смотрели. Полсекунды. Светлые – до белизны – глаза на тёмном силуэте.

Полсекунды кончились. Силуэт уже смотрел мимо, на тумбу, на следующего, и стоял всё так же неподвижно, и было совершенно непонятно, смотрел ли он вообще.

Не выдумывай. Ты синяя. Ты как все. Иди.

У тёмно-синей стены её встретили так, как Тень, видимо, встречала всех: никак. Близнецы стояли рядом – зеркально, руки одинаково сложены. На неё они посмотрели одновременно, одинаково и недолго. Потом та, что слева, – сестра – молча подвинулась на полшага, освобождая место у стены.

По меркам этого угла, сообразила Айра, это был салют.

Она встала рядом, спиной к холодному камню, и досмотрела распределение уже из первого ряда. Рыжеватый парень с веснушками – такого хоть сейчас на вывеску булочной – вытянул тёмно-синий и пришёл к ним, улыбаясь, будто выиграл в лотерею, – тишина его ничуть не смутила. Следом синий выпал девушке с тугой косой – та шла к ним, как на приговор, – потом ещё одному, тихому и длинному. Красная стена ревела ещё дважды, серебряная хлопала, писарь скрипел. Чаша ни разу больше не задумалась.

Вот и всё. Ты внутри. Ты – Тень. Знак сработал, легенда сработала, никто ничего не…

– Так вот ты какая, – сказали над самым ухом.

Секунду назад там никого не было.