Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 2. Ворота

Глава 2. Ворота

Из города Айра вышла затемно – не из усердия, а из бережливости: за место в карете до академии просили серебро, а на своих двоих выходило совершенно бесплатно. Вчерашний день сожрал последние медяки. Один ушёл банщице – та поначалу косилась так, будто Айра пришла красть мыло, и оттаяла только к концу, когда мыло пережило купание. Зря: на выходе Айра его всё-таки украла. Второй достался старьёвщику за рубаху, почти новую и почти её размера. О том, каким путём рубаха попала к старьёвщику – уж не с чьей ли верёвки, – Айра решила не думать. Она теперь человек приличный. Со вчерашнего дня.

Так что шагала она налегке: сумка за плечом, чужие бумаги за пазухой, чужой Знак на шее – и ни монеты за душой. Говорят, легко идётся, когда нечего терять. Врут. Идётся как всегда, просто есть хочется.

Знаковая дорога началась за последним постоялым двором – узкая, мощённая чёрным камнем, и камень этот был странный: ни травинки в стыках, ни лужи в выбоине, ни навоза, хотя кареты тут катили каждый день. Дорога, по которой ходят одни носители Знака, блюла себя сама. А может, просто брезговала. По обе стороны стоял туман, плотный, слоистый, и пахло от него не сыростью, как положено порядочному туману, а горячим железом – кузней, хотя никакой кузни вокруг не было. Айра честно попыталась подобрать этому объяснение попроще колдовства. Не подобрала и бросила. Дорога и дорога. Туман и туман. Знак у неё есть – значит, ей тут идти можно.

Знак, кстати, с первым же шагом по чёрному камню потеплел – самую малость, аккурат чтобы не пропустить. Как рука на плечо: не грозя, но и не отпуская.

Иду, иду, – согласилась Айра. – Ты сам меня не выдай, главное.

Одной она пробыла недолго. Сзади нагнал скрип, мерный и основательный, и с ней поравнялась телега, гружённая мешками и бочками по самые борта, – поклажа кухонная, не пассажирская. Правил ею возчик, немолодой, в войлочной шапке, и глядел он на пешую девицу без удивления: видал и не такое.

– В академию? – спросил он, не придерживая лошадь.

– Туда.

– Ну, тогда нам по пути. – Он подумал и уточнил: – Только ты рядом иди и не отставай. Дорога тут чудная. Зазеваешься – и она тебя обратно в город приведёт. Ну или ещё куда похуже.

Отметив про себя, что даже первые шаги в академию сопряжены с какими-то идиотскими испытаниями, она поблагодарила старика и просто пошла вровень с телегой. Копыта по чёрному камню стучали странно: глухо, без цокота, будто кто-то бил кулаком в подушку. Лошадь, заметила она, держалась самой середины дороги и на туман по сторонам косила таким взглядом, каким сама Айра косилась на городскую стражу.

– А чего лошадь-то у тебя?.. – начала она.

– А ты подойди к краю, постой, – предложил возчик. – Сразу поймёшь, чего.

Айра к краю подходить не стала. Просто посмотрела в туман, который стал ещё тяжелее и гуще. И на секунду, всего на одно мгновенье, она почувствовала, что туман смотрит на неё в ответ. Точнее, нет. Не смотрит. Нагло вылупился, как голодный на свежую булку. Брр...

– Кучера, вон, на этой дороге не ночуют, – сообщил возчик, глядя перед собой. Люди его лет делятся мудростью охотно – особенно когда их не спрашивают. – Хоть ты им плати, хоть палками бей. Довёз, развернулся – и ходу. И птица здесь поперёк не летает, только вдоль. Умная потому что птица.

А я тогда кто – дура с сумкой? Спасибо, дедушка, утешил.

– Учту, – сказала Айра.

Позади запел рожок – звонкий, наглый, такой и стоил, поди, дороже иной лошади. Возчик не обернулся и к краю принимать не стал.

– А куда я приму? – рассудительно сказал он то ли Айре, то ли лошади. – Дорога узкая, я гружёный. Потрубит и перестанет.

Рожок потрубил и перестал. Карета – тёмный лак, герб на дверце, пара вороных – пристроилась за телегой и поехала так, как ехала телега. То есть шагом.

Скоро сзади подтянулись ещё. Айра не оглядывалась – училась считать по звуку: гербовые подавали голос издалека и, не дождавшись толку, умолкали. Наёмные дребезжали. У одной мерзейшим образом скрипело несмазанное колесо.

Хоть бы смазал, ирод. Люди тут, между прочим, идут.

Мало-помалу за телегой с репой выстроилась, на слух, половина столичных домов – и вся эта вереница ползла гуськом, потому что обгонять на Знаковой дороге было негде, а плотоядный туман желающих так и не дождался.

День заезда, сообразила Айра. Весь урожай студентов свозили сюда за одно утро. И академия въезжала в новый учебный год со скоростью гружёной телеги.

А во главе процессии, вровень с телегой, шла она. Пешком. С сумкой.

Запомни этот день, Айра. Ты обогнала гербовый выезд. Ногами.

Кучер на первой карете тем временем то и дело возвращался к любимому делу. К рожку то есть. И не то чтобы в этом был хоть какой-то смысл – просто так полагалось. Есть рожок – надо трубить.

– И тебе доброй дороги, душа-человек, – пробормотала Айра, когда рожок взревел особенно надсадно.

Рожок не внял и загудел снова. Зато внял возчик: привстал, обернулся и гаркнул поверх мешков:

– Да я сейчас у тебя этот рожок отберу и знаешь, куда его тебе запихаю, рраг тебя раздери?! Знаешь?! А я знаю! Гудеть тебе оттуда куда веселее будет!

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то в хвосте поскрипывает несмазанное колесо – и то, кажется, вполсилы.

Возчик сел, разобрал вожжи и, горестно вздохнув, сказал Айре мирно:

– Вот видишь, девонька: злые люди стали совсем. А раньше-то всё душевнее куда было. Не то что сейчас.

– Испортился народ, – вежливо согласилась Айра.

– Как есть испортился, – закивал возчик, – как есть. Ни тебе здрасте, ни добрый вечер. Вот я хоть человек простой, да никогда себе невежества не позволяю. Да и вообще, вот когда я молодой был, мы могли и по полшага в день идти по дороге этой – и ничего, не разваливался никто, и все друг другу помогали, и никто не...

Этот разговор возчик заводил уже раз третий, так что Айра его не то чтобы слушала. Скорее просто шла и глазела по сторонам.

В окне первой кареты (Айра как раз оглянулась на вереницу) виднелось светлое: сукно цвета топлёных сливок, дорогое, дорожное. Пассажирка скользнула по пешей попутчице взглядом, как по обочине, потом что-то, видимо, всё-таки разглядела – и задёрнула занавеску. А жаль. Айра даже попыталась ей улыбнуться. Приветливо. Ну почти. Ладно, кровожадно оскалилась скорее.

Сливочная какая девочка, фу ты ну ты.

– Важные шишки – они такие, – сказал возчик, кивнув назад. – Такие, как мы с тобой, девонька, для них что пыль под копытами. Что мы есть, что нас нет – всё одно. А вот погляди ж ты: мы первые идём, а они…

Сзади снова послышался рожок.

– Да я тебя сейчас поленом по голове твоей пустой подлечу, козломордый ты кусок!.. – тут же подскочил дед, схватив очень вовремя оказавшееся под рукой полено.

Дальше так и шли: рожок, дед, тишина. Каждые три сотни шагов, как по расписанию.

Потом туман поредел, и справа открылась вода.

Озеро лежало до самого горизонта, гладкое, без единой морщины, и небо в нём выходило яснее настоящего – будто вода забирала отражение себе и отдавать не собиралась. Зеркало Мертвецов, так его звали в городе.

В городе вообще любили такие названия. Переулок мертвецов. Дом мертвеца. Трактир «Здесь умерло двенадцать человек» у рыночной площади. Умели местные смотреть на мир.

Но, к их чести, озеро своё название вполне заслужило. Рыба в нём не водилась, воду из него не пили, и даже птицы его и впрямь облетали – Айра проверила. Зверьё не выходило к берегам, ну и всё прочее, что полагается проклятому озеру. В казённых бумагах, возчик божился, оно проходило как «озеро Тарнидское» – и Айра решила, что канцелярских где-то даже жаль: единственные люди на свете, кому запрещено называть вещи своими именами.

– На башни не гляди, – сказал возчик, перехватив её взгляд, когда впереди, над линией деревьев, показались три силуэта: серебристо-серый, тёмно-красный и третий, почти чёрный, тонкий, как черта углём. – Быстрее не станет. Дорога длину сама решает. Ты иди себе и иди.

– Угу, – сказала Айра и, разумеется, стала глядеть на башни.

Глядела она на них добрый час, и весь час они не приближались, а под конец эти чёртовы башни, кажется, начали отдаляться. Она попробовала сделать несколько шагов назад – с такой дороги сталось бы. Не помогло: башни не шелохнулись, зато Айра в полной мере ощутила себя весьма и весьма недалёкой личностью. Возчик деликатно смотрел в другую сторону. Так деликатно, что у него тряслись плечи.

– Ну скажи, – предложила Айра.

– Молодёжь, – сказал возчик с удовольствием. – Все глядят. Каждый год. А кто старика слушать будет? Да никто.

– А чего башни разноцветные? – спросила Айра. Не то чтобы ей было сильно надо. Просто час был длинный, а старика, вон, никто не слушает.

– А это по школам, – отозвался возчик с такой готовностью, будто весь час только этого вопроса и ждал. – Красная – это Клинок. Эти дерутся. Я им харчи вожу, так что ты мне поверь: как эти едят – не всякая деревня ест. А чего б им не есть? Их казна кормит, чтоб они потом кого надо охраняли, а кого надо – наоборот.

– А серая?

– Серая – это который Архив. Учёные. Знают, почему вода мокрая да отчего огонь горячий. Всё пишут, всё-о-о пишут. Бумаги я им вожу больше, чем муки, – вот и суди сама, чем люди заняты.

– А чёрная?

Возчик пожевал губами и помолчал – первый раз за всю дорогу.

– А про чёрную, девонька, я тебе так скажу. Сколько вожу – не знаю. И отец мой не знал. Красным – харчи, серым – бумага, а туда не возят ничего. Ты слыхала, чтоб люди триста лет не ели и не писали? Вот и я не слыхал. Неспроста это всё.

И, помолчав ещё, прибавил совсем мрачно:

– Но платят вовремя.

Айра поглядела на третью башню, угольную, и на всякий случай решила, что ей туда не надо. Ей бы куда попроще. Где кормят.

А через пару минут башни – словно им надоели собственные идиотские шуточки – выросли в полный рост. Вот прямо так. С ходу. Только что – далёкий силуэт над деревьями, а теперь прямо над Айрой вставала стена – глухая, чёрная, тёсаная, – и голову приходилось задирать до хруста, чтобы найти, где она кончается. По правую руку, у подножия стен, лежала вода.

И в озере стояла академия. Вторая, вниз головой.

Айра остановилась. Вода держала отражение так, как не держит ни одно зеркало: три башни до последнего зубца, стены до последнего камня, и всё это – чётче, ярче, правильнее настоящего: словно черновик поставили на берегу, а начисто рисовали в воде. Между двумя академиями, по кромке, шли крошечные кареты, и те, что внизу, выглядели красивее.

Она стояла, наверное, вдох. Может, полтора.

Так. Ладно. Ну, красиво. Что теперь, стоять тут до седых волос?

– Во-о-от, – протянул возчик, довольный, будто академию построил лично он, а озеро налил из своего ведра. – Тут, говорят, старый барон помер. Ну как помер. Решил просто однажды искупнуться, а озеро его возьми да и утопи. С тех пор всякие неучи его и зовут Зеркалом Мертвецов. А в бумагах, промежду прочим, – Тарнидское. Барона-то так и звали – Тарнид фон какой-то там.

Возчик причмокнул лошади, телега заскрипела дальше – и мимо Айры, одна за другой, потянулись кареты. Она посторонилась к самой кромке и пропускала обоз дольше, чем гляделась в озеро: гербовые, наёмные, снова гербовые. Издевательски неспешно проскрипело мимо знакомое несмазанное колесо.

Вот тебе и обогнала гербовый выезд. Ногами.

Про стены в три человеческих роста в нижнем городе, выходит, не врали. Скорее приуменьшали. Но стены Айру не смущали: стены – забота тех, кто лезет через верх. Она собиралась войти в ворота, как человек приличный. Со вчерашнего дня ей было можно.

Вот и проверим.

Телегу она догнала уже у ворот, где дорога кончалась – не воротами даже, а затором: кареты, телеги, сундуки, люди. Возчик, углядев её, ткнул кнутовищем в сторону этого столпотворения:

– Я ж говорил: не гляди. Кто на башни глядит, тот к воротам последним приходит.

И, бросив своё «бывай, не пропади тут», свернул левее, к неприметным воротцам для подвод. Айра поправила сумку и пошла туда, где было гуще всего.

Уж что-что, а толпа была первым местом за два дня, где она знала все правила.

Толпа у ворот стояла правильная: плотная, потная, бестолковая. В такой Айра выросла, в такой кормилась.

Пахло лошадьми, духами, дорожным потом и чьим-то завтраком из корзинки. Кучера орали «куда прёшь», слуги орали «осторожнее, барское!», какая-то тётка причитала над уроненной шляпной коробкой, и всё это варилось, толкалось и гудело. После тишины и тумана – почти дом.

Причину затора она вычислила, не сходя с места: у самой арки, за конторкой, сидел писарь, перед писарем громоздились сундуки, а за сундуками бушевало сразу несколько хорошо одетых людей.

Слуг дальше ворот не пускали.

Порядок был такой: подъехал, слез, простился. Свита остаётся за чертой, багаж – писарю, писарь макает перо и выводит в ведомости строку. Всё, что тяжелее ручной клади, уезжало куда-то во внутренние дворы отдельной подводой, «в порядке очерёдности», – а очерёдность, судя по горе сундуков, тянулась до первого снега.

Вокруг конторки кипели прощания. Матушка в летах совала сыну свёрток размером с поросёнка – от свёртка на весь затор пахло печёным тестом, и Айра сглотнула и стала смотреть в другую сторону. В другой стороне седой слуга оправлял на юном господине воротник – будто отправлял его на войну, а не на учёбу. Двое кучеров, уже развернувших кареты, торговались с третьим, кому везти обратно безутешную тётушку. Тётушка рыдала в голос и никуда не хотела везтись.

Ближе всех к конторке стояла знакомая карета. Сливочная спорила уже, видимо, давно: щёки под дорожной пудрой горели, а три служанки позади держали по коробу и смотрели в землю.

Три сундука, четыре короба и шляпная башня. У неё там что – запасная горничная?

– Это вещи первой необходимости! – Голос у сливочной оказался высокий, породистый, натренированный на прислуге. – Все!

– Не сомневаюсь. – Писарь даже не поднял глаз. – Два места при себе. Остальное – в ведомость, доставят в порядке очерёдности.

– Да вы знаете, кто мой отец?!

– Отца тоже требуется оставить снаружи, – сказал писарь и перевернул лист. – Пункт четвёртый: родители только в порядке ручной клади.

Сливочная открыла рот. Закрыла. Посмотрела на служанок так, будто это они составляли устав, ткнула пальцем в один сундук, в один короб – и, когда служанки сгрузили отобранное у самых её ног, вдруг осталась с этим один на один. Сундук был хороший, кованый. Тащить его сливочная не умела совершенно: взялась, дёрнула, проволокла шагов пять – по чёрному камню поехал такой скрежет, что обернулась половина очереди, – постояла, отдышалась и поволокла дальше. Пять шагов. Отдых. Пять шагов.

Айра поправила сумку на плече – всю свою кладь, единственную и неповторимую, – и прошла мимо, налегке.

Учиться, говорят, никогда не поздно. Вот и учись, сливочная. Первый предмет – грузчицкое дело.

Дальше толпа густела.

Идти через толпу было бы просто. Стоять в ней оказалось работой. Не то чтобы Айра боялась тесноты – теснота её три года кормила. Беда крылась в кошельках. Их вокруг висело, как груш в чужом саду. У одного – на поясе, узлом, который развязывается взглядом. У другого – в заднем кармане, откуда кошельки не крадут, а достают. У третьего – на шнурке, и шнурок перетёрся до последней нитки: тут уже и красть нечего, тут падающее подхватить. Это не кража. Это просто людское милосердие.

Кто. Так. Носит. Деньги?

Руки за спину. Пальцы в замок. Дышать ртом.

Она отвернулась от шнурка – и упёрлась взглядом в кошель на купеческом пузе, толстый и самодовольный, как хозяин. Отвернулась от пуза – сзади зазвенело: кто-то, зевая, пересчитывал серебро на ладони. На слух – монет двадцать. На слух же – считать этот человек не умел: дважды сбился.

Я тебе посчитаю. Хочешь, я тебе бесплатно посчитаю, только дай…

Стало жарко. Утро стояло прохладное, от озера тянуло сыростью, а ей было жарко, как у печи. Айра задрала голову и стала смотреть в небо. В небе кошельков не было. В небе было хорошо.

Торг начался сам, без её участия. Один. Только один, вон тот, на нитке, – он всё равно упадёт, так пусть упадёт в хорошие руки. Считай, не украла – подобрала. Считай…

Я человек приличный. Я человек приличный. Я человек…

Толпа качнулась, подала её назад – и в раскрытую ладонь (она могла бы поклясться, что держала пальцы в замке) ткнулось что-то, тёплое от лежавших там монет, тяжёленькое. Само. Смотреть было незачем: на вес – серебро с медью, дневная выручка лавочника. Пальцы начали сгибаться. Выучка, отработанный хват.

Айра разжала их. Медленно, палец за пальцем, как отдирают присохшую повязку.

Кошель уплыл вместе с хозяином. Хозяин так и не узнал, как ему сегодня повезло.

Впереди, у арки, кто-то громко застонал, и Айра со всем возможным вниманием переключилась на новое зрелище.

У самых ворот, в нише чёрного камня, стоял страж. Каменный. Статуей он только притворялся: когда очередной новичок подходил к черте, каменная голова со скрипом поворачивалась, наклонялась – и страж принимался... сочинять?

– О юная поросль рода Кессельроде… – Голос у него был как жёрнов по зерну, торжественный и неспешный. – …чей пращур славен был в походе… Нет. «В походе» я отдал вашему деду, юноша. Повторяться недостойно. О отпрыск рода, чтимого в народе… «в народе» у меня дальше, нельзя дважды. О ветвь, взращённая на огороде… – Страж подумал. – Забудьте, что слышали. В дивном угоде… нет такого слова. В колоде?.. Недостойно…

Юноша Кессельроде стоял смирно уже, судя по лицу, четверть часа – и бледнел с каждым черновиком. Очередь стонала. Страж перебирал рифмы с непоколебимостью статуи, у которой впереди вечность, – собственно, так оно и было.

– Приветствие, – шепнул кто-то сзади, поймав её взгляд. – Каждому новичку. Триста лет традиции. Главное – в рифму не отвечай. В позапрошлом году один умник ответил. Страж решил, что это состязание. Они закончили к ужину.

Старших, к слову, никто не рифмовал: те обтекали очередь слева, с сундуками на плечах, и поглядывали на новичков с сытым сочувствием людей, у которых это позади.

– Первый раз – самый длинный, – бросил один, не останавливаясь.

Другой – плечистый, в красном, с сундуком на плече – притормозил у ниши и жизнерадостно окликнул:

– Привет, Стихоплёт! Что, всё мучаешь свежую кровь?

– Не отвлекайте меня, юноша! – Страж даже не повернул головы. – Я ведь могу потерять рифму. Так… на чём я остановился? Хм… Да. Начнём сначала.

Очередь застонала в голос. Кессельроде покачнулся. Плечистый явно ради того и подходил – и зашагал дальше очень довольный.

Наконец страж разродился. Набрал воздуха – откуда у камня воздух, лучше было не думать – и провозгласил:

– О юная поросль славного рода Кессельроде!

Твои отцы гремели при народе:

в бою, в совете, в мирном хороводе…

и прочее, и прочее в том роде.

Юноша отлип от черты и ушёл под арку, слегка шатаясь, как после удара по голове чем-то торжественным. Очередь сдвинулась и заметно повеселела.

Лотерея, прикинула Айра. И билет – фамилия. Своя – то есть чужая – смотрелась в раскладе неплохо: три буквы, рифмуй не хочу.

Девчонке по фамилии Мун, шедшей следом, считай, повезло: страж управился каких-то минут за пять. Все пять минут Мун держала книксен – присела в начале, а вставать без разрешения не рискнула – и колени у неё дрожали всё заметнее, когда страж наконец изрёк:

– Врата приветствуют адептку Мун.

Твой шаг – полёт, твой разум – юн.

Да будет путь твой светел, как сиянье лун,

а голос – перезвон серебряных струн.

Мун разогнулась и уковыляла под арку со всей грацией, какая после такого осталась, – провожаемая завистливыми взглядами всей очереди. Следом подошли близнецы: одинаковые до пуговиц, тихие до прозрачности. Страж поглядел на одного. На другую. Снова на одного. Поскрипел. Задумался так надолго, что очередь начала прощаться с обедом. Потом в каменной голове что-то, видимо, щёлкнуло – и он выдал одну строфу на двоих, оптом:

– Врата приветствуют адептов Ир.

Добро пожаловать – обоим – в этот мир,

где знание – очаг, а мудрость – пир.

Проход разрешён. Двоим.

Последнюю рифму страж, судя по всему, тоже сэкономил. Очередь восхитилась. Близнецы не восхитились ничем – забрали свою строфу на двоих и ушли под арку так же тихо, как стояли.

Имени страж, кстати, не спрашивал ни у кого: поглядит – и знает. Удобно. Для всех, у кого с именем всё в порядке.

Айра сдвигалась вместе с очередью и от нечего делать разглядывала стену вблизи. По чёрному камню разбегались тонкие синие жилки, как трещины по льду, – архонтит. Такой камень она видела один раз в жизни, на перстне у скупщика: тот заламывал за колечко цену дома с землёй и божился, что отдаёт себе в убыток. Здесь этим камнем был выложен забор. Ну как забор. Огромная, невероятно пафосная стена. Но всё же.

Не бедствуют. Определённо не бедствуют.

Потом очередь подвела её к воротам, и Айра подняла глаза.

Ворота были кованые, высокие, и в чёрное железо мастер вплёл герб: Знак в полный рост, вписанный в круг. Айра посмотрела – и по прутьям, изнутри железа, пробежала светящаяся жилка, тонкая, как волос. Пробежала, перевила завитки – и на пару мгновений Айра забыла, что собиралась выглядеть скучной. Из завитков и прутьев на неё смотрел её собственный жетон: с прорезью, с гранёным краем, тот самый, что висел под воротом.

Сзади, в очереди, кто-то со знанием дела шептал, что ворота показывают каждому его собственный Знак – так, мол, они узнают своих.

Его Знак. Не мой. Его.

Ей вдруг сделалось холодно – и толпа была тут ни при чём. Если железо в воротах знает, чей на ней Знак, – то что знает каменный?

Очередь кончилась быстрее, чем она придумала ответ.

Черта перед нишей оказалась не нарисованной – выбитой в камне и стёртой до блеска тысячами подошв. Триста лет первокурсников. Триста лет вот этого вот.

Каменная голова повернулась. Скрипнуло – как дверь склепа. В городе бы оценили, но в городе такого не слыхали. Страж наклонился, и на Айру глянули глаза без зрачков – два гладких серых камня, в которых не было ни любопытства, ни скуки, ни пощады. Ничего в них не было. Может, поэтому казалось, что смотрят они насквозь: сквозь ворот, сквозь рубашку, сквозь цепочку с чужим жетоном – прямо в то место, где у приличных людей совесть.

Смотрел он долго. Дольше, чем на Кессельроде. Дольше, чем на всех, вместе взятых.

Цепочка на шее сделалась тяжёлой, как якорная. Очередь за спиной примолкла – учуяла заминку. Кто-то даже привстал на цыпочки: поглядеть, над кем это страж так задумался.

Ну вот и всё. Хорошо погуляла.

Камень скрипнул.

– Врата приветствуют адептку Сол.

Да будет знание – её престол.

Скрип. Голова выпрямилась. Каменные глаза уже смотрели поверх неё, на следующего.

Айра стояла ещё мгновение, ожидая продолжения. Продолжения не было. Кессельроде получил поэму с муками творчества, а ей выдали ценник. Две строчки, рифма «Сол – престол», следующий.

А я, вообще-то, имя репетировала. Всю дорогу. Могла бы и спросить, статуя невежливая. Да и стих какой-то бедный вышел. А ещё Академия. Тоже мне.

Она шагнула под арку – камень дохнул холодом, как погреб, – и вышла с той стороны.

Три года улицы, два дня страху – и одно казённое двустишие.

Ладони она вытерла о штаны уже за воротами. Спина была мокрая, как после бани, и Айра честно признала: самое страшное испытание Архонтии она, пожалуй, уже прошла – снаружи, в толпе, при чужих кошельках. И никто об этом не узнает.

Никогда.

Впереди, за аркой, гудел двор. И гул намекал, что насчёт самого страшного она поторопилась.