Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 268 (всего у книги 361 страниц)

Глава 4. Семь утра

Глава 4. Семь утра

Рядом стояла девица с вертикальными зрачками. Та самая, что полыхнула на весь зал красным и рявкнула в ответ на рёв целой стены. Стояла вплотную, наклонившись к самому уху, и разглядывала Айру с ничем не прикрытым интересом.

Жар от неё шёл, как от открытой заслонки, – а дошёл до Айры только вместе с голосом. Сегодня её уже обвели нтары, трое в одном балахоне. Теперь вот девица, которую слышно через весь зал, подошла неслышно.

– Какая? – спросила Айра.

– Пока не знаю. Выясняю.

Девица неспешно обошла её кругом – прицениваясь, как к лошади на ярмарке. Даже голову набок склонила. Айра прикинула в ответ, по-своему: крупная – на голову выше, в плечах вдвое, из тех, кто в толпе идёт напролом и не замечает. Кожа медная, с красниной, будто под ней недоостыло железо. Из чёрных волос, закрученных небрежно, торчали два небольших рога, гладких, загнутых назад. В драке от такой не убежишь и такую не свалишь – хорошо, что она, судя по всему, набивалась в подруги.

– Десять секунд! Я считала. У всех раз – и готово, а у тебя она думала. О чём вы с ней разговаривали?

– Разговаривали?.. С кем?

– С чашей. – Она пожала плечами. – Все с ней говорят. Внутри. Кто молится, кто прощается, кто ругается. А ты что делала целых десять секунд?

Айра открыла рот. Закрыла. На такие вопросы у неё ответов не водилось.

– Торговалась, – сказала она осторожно.

– Так и знала! – просияла девица, и в улыбке блеснули клыки, чуть длиннее людских. – Я так и сказала нашим: с этой тощей надо дружить. Я Тай. Полностью – Тайэн, но полностью меня зовут, только когда я что-нибудь сожгла. Фамилия – Ру. Раньше, говорят, была длиннее, но половину оттяпали за какие-то грехи. А ты?

– Ренн.

Больше к этому ничего не пришло. Первый раз за весь день.

Айра поправила лямку сумки.

– Ренн, – повторила Тай с удовольствием, пробуя на вкус. – Неплохо. Неплохо.

Зал тем временем приходил в движение: распорядитель свернул ведомость, писарь посыпал последнюю строку песком, и полтораста человек вдоль стен разом вспомнили, что у них есть дела. Айра на всякий случай проверила своих: близнецы стояли, где стояли, тревоги никто не поднимал. Обычный конец обычного дня, если такие дни вообще бывают обычными.

– Слушай. – Тай понизила голос до заговорщицкого, то есть примерно до обычного человеческого. – Мне нужны знакомые на всех трёх факультетах. Это стратегия. Пока мы все никто и ниоткуда – знакомиться дёшево. Потом вы все станете дорогие и важные, и поди к вам подступись. Я вложилась в тебя первой, запомни это.

Айра даже на секунду растерялась. Это был комплимент? Или её только что назвали дешёвкой?

– КЛИНОК! – грянуло от красной стены так, что у Айры зазвенело в ухе. Невысокий жилистый человек в красном стоял там, где мгновение назад кипела толпа, и толпа при звуке его голоса сама собой становилась строем. – Новички – ко мне! Вещи потом! Всё потом!

– А. Это меня.

И не сдвинулась с места.

– Клинку, говорят, с первого дня дают плац, – сообщила она. – Настоящий. Я уточнила у троих старших – все трое соврали, конечно же, но я всё равно думаю, что дают. Люблю это место. – Она уже пятилась в сторону строя, тыча в Айру пальцем: – Найду тебя за ужином.

И утекла: шумно, жарко, насквозь через толпу, которая расступалась перед ней сама, вроде бы того не замечая.

У красной стены рявкали, строились и гремели. У серебряной кого-то уже выкликали по списку, вежливо и по алфавиту.

Тень не выкликал никто.

– Тень, – сказали рядом. Негромко, без выражения, и всем шестерым сразу, хотя стояли они вразброс.

Женщина в тёмном оказалась подле них – именно оказалась: только что её не было, и вот она есть, и по её лицу было ясно, что стоит она тут уже давно и никуда не торопится. Первым делом Айра проверила, не пытаются ли эти три головастика снова её провести. День приучил. По росту – непонятно. Походка – непонятно, женщина же просто стояла. Одежда плотная и закрытая – непонятно.

Но у неё было вполне человеческое лицо. Уже что-то. Хотя и с ним было что-то не так. Айра легко запоминала лица: приметы, шрамы, манеру щуриться – а тут глядела в упор и чувствовала, как лицо утекает из памяти быстрее, чем взгляд его собирает. Глаза, кажется, светлые. Или тёмные. К концу этой мысли она уже не помнила, какие.

– Я декан вашего факультета, – сказала женщина. – Пока этого будет достаточно.

Достаточно? Для чего?

Спрашивать Айра, разумеется, не стала. Пятеро остальных, судя по общему молчанию, пришли к тому же выводу тем же путём.

– За мной.

И пошла, не оглянувшись и не проверив. Отстанешь или замешкаешься – твои проблемы.

Шестёрка потянулась следом. Айра пристроилась ближе к хвосту, по привычке пересчитав напоследок выходы из зала. Всё ещё три. И все сейчас останутся за спиной.

Ну что ж. Внутрь так внутрь.

Вела их декан долго: коридор, лестница, галерея, снова коридор. Корпус по дороге менялся, но не камнем – звуком. Сначала отстал гул зала. Потом стихли голоса и хлопанье дверей где-то по этажам. Потом кончились и шаги чужих, и на третьем повороте Айра услышала собственные: событие, которого с ней не случалось лет с шестнадцати. Она умела ходить тихо. Здесь было тише, чем она умела.

Шли молча. Все шестеро. Никто не спросил, куда ведут, никто не представился – даже не кашлянул никто.

У двери без вывески, тёмной и никак не отмеченной среди других таких же, декан остановилась.

– Крыло Тени. Комнаты – по списку у куратора. Остальное – завтра.

– А когда за... – начал рыжий парень с веснушками.

Он не договорил, потому что обращаться стало не к кому. Айра честно смотрела в оба, на этот раз нарочно, и всё равно не увидела, куда декан делась. Только что стояла. Теперь дверь, стена и шестеро первокурсников в пустом коридоре.

Полезное умение. Завидное даже. Нас ведь такому тоже научат?

– Хм, – рыжий оглядел место, где только что стояла декан. – Это было неожиданно.

За дверью без вывески обнаружился короткий тёплый коридор, а в коридоре – куратор Отт, всё с той же огромной папкой, зажатой под мышкой. Судя по лицу, он уже успел сегодня поискать кого-то в прачечной – и не исключал, что придётся ещё.

– Так, Тень, – он раскрыл папку на весу. – Все шестеро. Уже неплохо. Комнаты распределены, спорить о комнатах нельзя, меняться комнатами нельзя, спрашивать почему – тоже нельзя.

– А что можно? – не выдержал кто-то.

– Нельзя. А теперь расписывайтесь.

Отт извлёк из папки ведомость.

– Подходим по одному. Получаем: одеяло шерстяное, одна штука. Простыни, две штуки. Подушка, одна штука. Форма факультетская, комплект. За утрату – возмещение.

– Чем? – поинтересовалась Айра.

Отт поднял на неё глаза. Во взгляде его читался весь долгий, очень долгий опыт бесед с первокурсниками.

– Вопросы, – напомнил он, – запрещены.

Форма Тени оказалась тёмно-синим сукном, в сумерках почти чёрным, и выдавалась в двух размерах: «велик» и «мал». Айре достался «мал», который был велик. Она прикинула форму на себя, взвесила на руке. Сукно было плотное, новое, такого она не носила никогда. Подшить по фигуре она сумеет за вечер, дело нехитрое. Надо только у кого-нибудь стащить иголку с нитками.

Подходили по одному, Отт называл имена по ведомости. Так Айра узнала, что рыжего – того самого, которого она ещё в зале прочила на вывеску булочной, – зовут Тевром.

Комната ей выпала предпоследняя по коридору. Тевру – напротив.

– Соседи! – обрадовался Тевр.

– Да, – мило улыбнулась Айра, проскальзывая в свою комнату и закрывая дверь прямо перед носом Тевра, – соседи.

Комната была узкая: кровать, стол, табурет, полка, окно в локоть шириной. Айра первым делом подошла к окну. Второй этаж, карниз, водосток по правую руку. Если выдохнуть, пролезть можно. Особенно если последние несколько лет ты и думать не смел о нормальной еде.

В двери был замок. Простой, знакомый: она таких на своём веку открыла, наверное, сотню.

Айра заперла его. Отперла. Заперла снова.

С этой стороны замка она стояла впервые в жизни.

Так. Это просто замок. Прекрати немедленно.

Ещё раз отперла. Заперла. Отперла. Заперла.

– Так, всё. Хватит.

Она отложила ключ, села на кровать и произвела полную опись имущества. Сумка: смена белья, гребень, моток бечёвки, огарок – раз. Лезвие из манжеты – два. Бумаги Ренна – три. Знак с цепочкой – четыре. Всё её движимое состояние уместилось на казённом одеяле кучкой размером с кошку, и ещё осталось место.

Ещё позавчера такая кучка сошла бы за состояние. Сегодня к ней прилагались комната, замок и обещанный ужин. Она решила не привыкать. Потом передумала: а что бы и не привыкнуть?

Бумаги она пока оставила при себе, за пазухой. Щель за подоконником была неплоха: сухая, глубокая, снаружи не видать. Но щель это щель. Сперва надо пожить и понять, кто тут ходит, когда и зачем. Привычка надёжнее тайника.

А ещё в комнате было тепло. Непонятно откуда: ни печи, ни трубы, ни жаровни – голый камень. А грело сухо и надёжно, как от хорошо протопленной печки. Айра поискала источник, не нашла, потом поняла, что ищет, и бросила.

Тепло – даром. Просто так. Каждый день.

Форму она надела сразу, неподшитую: сливаться с фоном – первая заповедь улицы, а фон здесь был тёмно-синий.

Она сидела на своей кровати, в своей комнате, за своим замком, и ей понадобилось усилие, чтобы встать: где-то там, за коридорами, обещали ещё и ужин.

Списки вывесили к вечеру, в холле Корпуса – три листа на тёмной доске, у которой уже топталась половина первого курса.

Красный лист был длинный, в два столбца. Серый – длинный, в полтора. Синий держался скромнее: шесть строк. Печать под ними была едва не больше самого списка – лиловая, с гербом, с надписью по кругу: «Утверждено. Обжалованию не подлежит».

Кто-то, значит, когда-то пробовал.

Айра нашла глазами свою строку. «Сол Ренн» – казённым почерком, прямым, как забор. Имя стояло в столбце как настоящее, между чужих настоящих, и ничем от них не отличалось.

Бумага – она такая: что написали, тому и верит. Ни вопросов, ни «а докажи». Золото, а не собеседник.

Под доской, на каменной приступке, сидела давешняя пегая кошка с заломленным хвостом и смотрела не на списки – на тех, кто читал. Проверка шла своим чередом.

Столовую Айра нашла по звуку. После крыла Тени, где собственные шаги казались до неприличия громкими, столовая обрушилась на неё всем сразу: гвалт, лязг посуды, пар над раздачей, запах горячего варева, от которого рот наполнился слюной быстрее, чем она успела соблюсти достоинство. Тут наконец гудело как положено. Как на рынке в обеденный час, только без карманов. То есть карманы были, но...

Мы это уже обсуждали. Руки за спину.

Давали густую похлёбку, ломоть серого хлеба и кашу, в которой блестело настоящее масло. Да и в похлёбке было мясо. Прямо настоящее мясо, а не нарисованное на дне миски.

Первую треть миски Айра не запомнила. Очнулась, когда обожгла нёбо. Цена была приемлемой.

Она бы и оставшиеся две трети так же проглотила, но тут рядом что-то грохнулось, бахнуло, её толкнули и обожгло неведомо откуда взявшимся жаром.

– Нашла, – сообщила Тай с такой гордостью, словно сдержала страшную клятву. – Ты не пряталась. Скучно с тобой.

Уселась она, не спрашивая, прямо за стол Тени – под тёмно-синие взгляды, которых не случилось: близнецы на дальнем конце даже не обернулись. Ели они так же, как стояли в зале: одинаково, молча, зеркально – один заканчивал движение, которое начал другой.

– Хлеб бери сейчас, – распорядилась Тай и придвинула ей свой ломоть. – К концу разбирают. Я проверила. Дважды.

– А ты?

– Я взяла три. – Она показала три пальца. – У меня расход больше. Я термически одарённая, мне положено.

Возражений не нашлось. Хлеб Айра взяла. Не из веры в расход: отказываться от хлеба её жизнь не научила и учить не собиралась.

Ели молча – недолго. Молчать дольше тридцати секунд Тай, судя по всему, физически не умела.

– На плац нас всё-таки поведут, – доложила она с набитым ртом. – Завтра. Мастер Брек сказал: «Посмотрю, из чего вы все тут сделаны». Это который орёт постоянно. Он мне нравится. Когда человек так орёт, ему нечего скрывать. А у вас что завтра?

– Не знаю.

– Как можно не знать?!

– У нас не сказали.

Тай задумалась, склонив голову. Вертикальные зрачки сузились.

– Тень, – произнесла она с уважением. – Даже расписание – тайна. А ректора видела? Ну, нашего. Общего.

– Которого?

– У стены стоял, на распределении. Высокий, тёмный, вот тут светлое. – Тай неопределённо повела рукой вокруг глаз. – Наши старшие говорят: он всегда так стоит. Где темно. Лампы при нём сами тухнут – будто он весь свет вытягивает из них. Семь лет ректор, и никто ни разу не видел, чтобы он опоздал, ошибся или обрадовался.

Лампы при нём тухнут.

Айра вспомнила дальнюю стену зала – и свет, горевший вполсилы как раз там, где стоял неподвижный силуэт. Полсекунды почти белых глаз она тоже помнила. Между лопаток потянуло тем же холодком, что в зале, – и снова без всякого сквозняка.

– Не видела.

– И не надо, – легко согласилась Тай. – Говорят, если ректор запомнил тебя в лицо – это уже наполовину отчисление. А отчисленных тут в стены замуровывают. Я сама слышала. Ты ешь, ешь. Худая, как список ваш.

Дальше Тай рассказывала: про плац, про старших, которые всё врут, про соседку, которая привезла из дома подушку и рыдает, потому что казённая набита, по её словам, щебнем. Айра ела, слушала вполуха и с удивлением обнаруживала, что ей удобно. Гвалт вокруг, горячее в миске, жаркий человек напротив – и цена всему этому объявлена заранее, смешная.

Подозрительно много удачи для одного дня. По уму, за такой день положено где-то приплатить.

– Увидимся на завтраке, – распорядилась Тай, когда миски опустели. – Занять тебе место? Займу. Места тебе надо мало, мне не трудно.

Обратную дорогу – два поворота, галерея, арка перехода – Айра прошла уже как свою, не считая. Корпус к ночи затихал слоями, как остывает печь: сперва голоса, потом двери, потом чужие шаги. Остались только лампы, голубоватые, через одну.

Лампы над аркой перехода почти не горели.

Айра успела подумать, что это, наверное, экономия, что край коридора – кому его освещать... и додумывала уже медленно, потому что вспомнила, где сегодня видела свет, которому лень.

В арке стоял человек. Неподвижно, руки за спиной. Он сливался с темнотой в одно пятно – только глаза, когда она подошла ближе, взяли на себя весь оставшийся свет. Светлые. До белизны.

Семь лет не опаздывал, не ошибался и не радовался.

И лично встречает первокурсниц в тёмных переходах. Понятно, почему у него с радостью не задалось.

Бежать было некуда, да и незачем: она шла к себе в крыло и имела на это полное право. Непривычное ощущение. Могло бы даже понравиться – в другой раз.

Айра сбавила шаг до скучного и приготовилась пройти мимо с почтительным кивком.

– Адептка Сол.

Голос был под стать глазам: выверенный, без единой лишней ноты. Не оклик. Констатация.

Запомнил в лицо. Выходит, уже наполовину отчислена. Быстро тут у них.

Айра остановилась. Кивнула: почтительно, пресно, в самый раз.

– Документы.

Не «покажите документы». Не «будьте любезны». Одно слово. Ему, судя по тону, ещё никто никогда не отказывал.

Она достала из-за пазухи бумаги Ренна, всю пачку, и протянула, глядя чуть мимо его подбородка. Рука не дрогнула. Руке она это ещё днём запретила, у чаши, и запрет пока держался.

Читал он неторопливо. Так читают знакомую бумагу: не узнавая – сверяя. Эту манеру Айра знала по скупщикам, и легче от узнавания не стало. Пахло от него грозой: она чуяла это с трёх шагов, сквозь стылый дух камня. Свежей грозой, какая бывает перед самым ливнем. В сухой вечер. Под крышей.

Не принюхивайся. Стой скучно.

– Средний дом Сол, – сказал он, не поднимая глаз.

– Да.

– Столица?

– Семья на выезде.

– Давно?

– Давно.

Каждый ответ она клала, как монету на прилавок: без стука и без звона. Скучные вопросы, скучные ответы – так и было задумано, на том и строилась вся её легенда: серая, гладкая, не за что зацепить. Он и не цеплялся. Он сложил бумаги точно по старым сгибам и вернул ей.

– С завтрашнего дня вам назначается дисциплинарный резерв.

Айра взяла бумаги. Убрала за пазуху. Выждала положенный такт.

– ...Что такое дисциплинарный резерв?

– Пункт сорок третий устава.

Пауза у него была короткая, отмеренная, как всё остальное.

– Вы не читали правила, которые вам выдали с вызовом?

Вот теперь – зацепил.

Правил в бумагах Ренна не было. Она знала это точно: перечитала на крыше всё до листка, трижды, до водяных разводов. Вызов был. Правил – не было. Дорожек отсюда вело три. Сказать «читала» – получить вопрос по содержанию. Сказать «не выдали» – обвинить казённую бумагу в недостаче, а такого казённая бумага не прощает. Сказать...

Рот открылся сам и выбрал четвёртую.

– Их съела собака.

Стало очень тихо. В дальнем конце галереи потрескивала лампа. Раньше Айра её не слышала.

Он смотрел. Смотрел. Смотрел.

Лицо его не изменилось ни на волос – и всё же где-то за этим лицом, глубоко, как монета на дне колодца, что-то блеснуло и погасло. Возможно, ей показалось. Она решила, что показалось: так было удобнее.

– За что? – спросила она наконец. Тихо и честно, безо всякой легенды, по-человечески.

– Не «за что», адептка. – Он уже поворачивался, и темнота арки принимала его обратно, как своего. – «Для чего».

Два шага – и его не стало.

– Семь утра, – сказал он откуда-то из темноты. Без угрозы. Как ставят печать.

Только запах грозы ещё держался под сводом, доживая своё.

Айра постояла. Потом привалилась плечом к холодному камню и обнаружила, что ладони мокрые – обе. Вытерла их о новую форму.

Съела собака. Съела собака! СЪЕЛА СОБАКА! Блестяще, Айра. Просто блестяще. Если что, можешь повеситься во дворе, на одном из деревьев.

Хуже глупости было другое, и это другое она понимала тем яснее, чем дольше стояла. Резерв он принёс с собой – готовый, решённый, с пунктом устава наперевес. До всякой собаки. За собаку она бы поняла: соврала – плати.

За что – он не ответил. Он только поменял ей вопрос.

Для чего.

Знак под рубашкой прикинулся простой железкой. Молодец. Так держать. Оба прикинемся.

Айра оттолкнулась от стены и пошла к крылу мерным шагом, не торопясь, на случай, если темнота ещё смотрит.

– Семь утра, господин ректор, – сообщила она пустой арке. – Не опаздывайте.

Глава 5. Резерв

Глава 5. Резерв

Проснулась Айра затемно, до всякого колокола, – по привычке, которую не отменишь одним указом. На улице кто спит крепко, тот однажды просыпается без сапог. Сапоги стояли, где поставила. Всё остальное тоже: стол, табурет, замок, тепло. Она полежала немного, привыкая к неслыханному – можно было не вскакивать.

Потом вспомнила, что нельзя, и утро сразу стало обыкновенным.

Умылась над тазом, влезла в форму. Неподшитый «мал» сидел на ней, как мешок на жерди, – рукава пришлось подвернуть в два оборота. Знак – под ворот. Бумаги Ренна – за пазуху, все до листка: комната комнатой, замок замком, а привычка надёжнее тайника. Три зимы носишь всё своё на себе – с одного казённого одеяла не переучишься.

Оставался пустяк: ректор назначил ей некий дисциплинарный резерв – и не назначил где.

Айра решила задачку по-уличному. Где тебе назначили, туда и приходи: назначали в арке. Заодно и проверим, статуя он там или всё-таки ходит спать.

Крыло спало. Коридоры стояли пустые, серые, утренние – камень ещё не согрелся, и холод из него тянул сквозь сукно, как сквозняк из-под двери. Собственные шаги были слышны до неприличия. Где-то очень далеко, за поворотами и лестницами, пахло хлебом – печи столовой работали с ночи, и запах шёл по пустым коридорам без всякой жалости к голодным. Айра задрала подбородок и пошла быстрее.

Лампы над аркой горели как ни в чём не бывало – в полную силу.

Ага. Значит, его тут нет.

Открытие тянуло на учёное: свет при ректоре линяет – было проверено уже дважды, в зале и вчера вечером. Работает лампа – гуляй спокойно. Такому в академиях, поди, не учат. А зря. Полезнее половины наук.

Где-то наверху, добросовестно и с чувством, колокол отбил семь раз.

Арка была пуста. Совсем. Айра стояла посреди неё, под исправными лампами, одна, как дура с сумкой посреди дороги, – и с каждым ударом колокола понимала это всё отчётливее.

У неё, между прочим, была заготовлена реплика. Со вчерашнего вечера лежала, тёплая: «Семь утра, господин ректор. Как договаривались». Реплика пропадала зря, и это злило едва ли не сильнее всего остального.

Из бокового коридора, шурша бумагами, выкатился человечек в сером – из того вылинявшего серебра, которое она уже научилась узнавать. Выкатился, увидел её и ничуть не удивился.

– Адептка Сол?

– Да.

– Вы опаздываете.

– Куда?

– В канцелярию.

Айра сосчитала про себя до двух. На большее времени не было.

– Мне не сказали, куда являться.

– Вам и не должны были. Место отбытия определяет канцелярия.

– А канцелярия определила?

– Определила. Вчера.

– А я?

– А вы опаздываете, – сказал человечек без всякого злорадства, тем тоном, каким сообщают погоду. И засеменил обратно, уверенный, что она пойдёт следом.

Она пошла. Спорить с бумагой Айра уже пробовала – вчера, в этой самой арке. Бумага выиграла всухую.

И ведь сама же вчера бросила ему вслед: «Не опаздывайте». Умница. Напророчила себе.

Канцелярия обнаружилась на первом этаже, в боковом коридоре за холлом, – и на двери у неё висела табличка. Настоящая, медная, начищенная: «КАНЦЕЛЯРИЯ». Айра мимоходом оценила: за два дня это была первая дверь во всей академии, которая созналась, что она такое. Крыло Тени – без вывески, ворота – без вывески, столовая – без вывески, ректор – без вывески. А эти – пожалуйста, медью по дереву.

Внутри пахло чернилами, сургучом и старой пылью – так пахнут все места, где решаются судьбы, от суда до ломбарда. Вдоль стен тянулись полки с томами: корешок к корешку, тесно и чинно, как зубы у богатых. Выходы Айра сочла с порога, по привычке: дверь за спиной да служебная дверца за конторкой. Небогато. За конторкой сидел сухой человек в сером, в нарукавниках, и писал. На неё он посмотрел один раз – коротко, как ставят точку.

– Адептка Сол. Явка.

Он достал из-под конторки журнал. Не с полки – из ящика. Журнал был новенький: переплёт хрустнул, открываясь, тем особенным хрустом, каким хрустят только нетронутые вещи. Этот звук Айра знала по чужим шкатулкам и уважала.

На первом листе, поверх граф, стояло казённым почерком: «Журнал дисциплинарного резерва». Ниже шли графы: явка, убытие, подпись. Первая строка была уже надписана: «Сол Ренн, адептка, первый курс, Тень».

Человек в нарукавниках поднял глаза на часы над конторкой – медные, с маятником, идущие с какой-то мстительной точностью – и вписал в графу «явка»: «7:06».

Шесть минут. Ей вписали шесть минут – чернилами, в книгу, навсегда. Айра смотрела, как сохнут цифры. Будто ей при всех записали в бумаги кривой нос.

– Распишитесь.

Перо у него было тяжёлое, чужое, писало жирно. Роспись «Сол» Айра выдумала вчера, на ходу, под ведомость куратора, – и теперь пришлось вспоминать собственную выдумку, изгиб за изгибом. Смешное дело: врать она умела с разбегу, а вот повторять своё враньё по памяти – это уже работа. Роспись вышла похожая. Во всяком случае, насколько Айра сама помнила (а она не помнила). Она отдала перо и позволила себе выдохнуть – внутри, где не видно.

– Что мне делать?

– Состоять.

– Где?

– Здесь. – Человек кивнул на табурет у стены, гладкий, отполированный до блеска чужими бедами. – До восьми.

– В чём состоять-то?

– В распоряжении.

И он вернулся к своим бумагам, ясно давая понять, что разговор окончен, не начавшись.

Айра села. Табурет был твёрдый, стена холодная, а на конторке, рядом с чернильницей, стояли песочные часы – толстенькие, на полчаса. Канцелярист перевернул их, не отрываясь от письма, и песок пошёл.

Так начался самый длинный час её жизни.

Ничего не происходило. Совсем ничего, никак, нигде. Канцелярист писал – перо шло со скрипом, мерно, страница за страницей. Айра сначала сидела скучно, как полагается. Потом сосчитала полки. Потом тома на средней – сорок один. Потом прикинула его выработку: строк тридцать в четверть часа, почерк чистый, без единой помарки.

Хороший почерк. На подделку такого у меня ушла бы неделя. Недели, к слову, теперь есть. Спасибо заботливому начальству.

Одно происшествие за весь час всё же случилось. Из служебной дверцы, никого не таясь, вышел нтар – деловитым шагом младшего писаря, у которого поручений больше, чем утра, – прошёл вдоль конторки, взял с края палочку сургуча и направился обратно.

– Одну, – произнёс канцелярист, не поднимая головы и не переставая писать.

Нтар, уже прихвативший вторую, положил её на место. И удалился с достоинством служащего, получившего законное довольствие.

Айра проводила его глазами до самой дверцы. Канцелярист писал. Песок сыпался. Спрашивать она ничего не стала: во-первых, не у кого, во-вторых – а что тут спросишь. Сургуч выдают по одному. Порядок.

Где-то на середине песка до неё дошло, в чём состоит наказание.

Ни работы. Ни розог. Ни нотаций. Сиди на табурете и состои. Час – с семи до восьми. Она погоняла эти цифры в голове туда-сюда, и они каждый раз складывались в одно и то же: с семи до восьми в этой академии кормят завтраком.

Он её не отчислил и не запер. Он отобрал у неё завтрак – вежливо, по пункту устава, с росписью в журнале.

Понятно, почему тебя никто не видел злым, господин ректор. Тебе незачем.

Есть хотелось уже всерьёз, с холодком под ложечкой. Айра выпрямила спину и стала думать о другом – этому улица тоже учит: о еде думают за столом, остальное время думают о деле.

Дело сидело напротив и скрипело пером.

Она ещё раз, теперь уже с толком, оглядела полки. Тома стояли семьями: «Прошения», год такой-то, – десятка полтора корешков, тёртых, захватанных. «Ведомости» – целая стена. «Входящие». У каждой книги были братья, полка и место. Её журнал, необмятый, чистый, канцелярист держал в ящике, отдельно ото всех. Сирота, а не журнал.

Выходило одно из двух. Либо дисциплинарного резерва тут не случалось так давно, что старые журналы успели списать и забыть. Либо его не случалось никогда, и книгу завели вчера – под неё, по мерке, как шьют мешок под покойника.

Оба варианта ей не нравились. Второй – как-то особенно.

Песок иссяк. Канцелярист, не глядя, пустил его по новой – такое за годы службы въедается в руку. Айра проводила песок глазами.

Колокол наверху ударил восемь. Канцелярист, не поднимая головы, развернул журнал к ней и подвинул перо:

– Убытие.

Она расписалась – уже увереннее, роспись запоминалась.

– Явка к семи, – сказал он в бумаги. – Ежедневно.

– Я запомнила.

– Все так говорят.

Айра открыла рот – спросить, кто это «все», если журнал у него новёхонький, только из ящика, – и закрыла обратно. Вопросы тут, как известно, запрещены. Да и человек с таким почерком просто так ничего не говорит.

В столовой ещё стоял гул, но уже на излёте, расходящийся: миски составляли в стопки, скамьи пустели, у раздачи никто не толкался. Айра взяла миску и заглянула в котёл.

В котле было дно. Чистое, гладкое, добросовестно выскобленное дно – на него любовались все опоздавшие этой академии за последние триста лет.

Полка, где вчера горой лежал хлеб, была пуста. «К концу разбирают. Я проверила. Дважды» – Тай не соврала ни в одной букве. Наука подтверждалась, наука работала. Есть от этого хотелось только сильнее.

– Ты! – рявкнули сзади так, что качнулись миски. – Ты не пришла!

Тай сидела за столом Тени, среди аккуратно составленных пустых мисок – двух, если быть точной, – и смотрела на Айру со смесью облегчения и обвинения.

– Я заняла тебе место. Вот тут. Я его держала. Восемнадцать минут держала, у меня чуть локоть не отсох. Потом я поняла, что ты не придёшь, и съела твою овсянку. Чтобы место не пропадало совсем уж зря.

– Логично, – оценила Айра.

– Я знала, что ты поймёшь! – просияла Тай и тут же посерьёзнела. – Где ты была? Только не ври. Ты бледная и злая, а завтрак тут не пропускают живые люди.

– В резерве.

– Где?

– Дисциплинарный резерв. Пункт сорок третий.

Тай молчала целых три секунды. Айра успела оценить: это, надо полагать, был её личный рекорд.

– Не знаю такого, – выговорила Тай наконец. С трудом выговорила, как признаются в долгах.

– Чего не знаешь?

– Такого слова. А я тут уже всё знаю, между прочим. Два дня собирала: где плац, где кухня, кто с кем, из-за чего дерутся вторые курсы и почему нельзя трогать белые деревья. Резерва – нет. Нигде. Ни у кого. – Она сощурилась, вертикальные зрачки сузились в две чёрточки. – Ты уверена, что он существует?

– Я расписалась. Дважды.

– Значит, существует, – с уважением признала Тай: против бумаги не попрёшь. Она побарабанила пальцами по столу – под ногтями на миг мелькнула оранжевая искорка – и Айра увидела, как в ней разгорается охотничий азарт. – Я узнаю. К ужину буду знать всё... нет. К обеду.

– Есть хлеб, – сказали сбоку.

Тевр стоял у стола со своей сумкой через плечо и разворачивал чистую тряпицу. В тряпице лежал ломоть – серый, утренний, честно взятый в свой час, когда хлеб на полке ещё водился.

Айра посмотрела на ломоть. Ломоть был прекрасен. Именно поэтому она сразу насторожилась.

– Почём?

– Да ни почём. – Тевр подвинул тряпицу ближе. – Бери. У меня лишний.

Лишнего хлеба не бывает. Бывает хлеб, за который потом попросят вдвое, – это Айра знала твёрже многого, чему её пытались научить. Кто даёт даром, тот либо чего-то хочет, либо чего-то ещё не сказал. А то и просто дурак. Но дураки до её угла с хлебом обыкновенно не добредали.

– В долг, стало быть. – Брать она не спешила. – Так и говори: в долг. Сколько потом вернуть?

Тевр глянул на неё с лёгким недоумением – как глядят на человека, который в подарке ищет ценник.

– Ничего не вернуть. Просто хлеб.

– Просто так хлеб не дают.

– Ну не знаю, – подумав, ответил он. – Я вот даю.

Крыть было нечем, а хлеб остывал. Айра взяла. Быстро, пока предлагают. Ломоть лёг на ладонь тёплый, пахнущий утренней печью, – радоваться бы, а радости не было. Было неловко, как в пальто с чужого плеча.

– Буду должна, – уточнила она. Для порядка. Чтоб хоть у неё в голове всё сошлось по-честному.

– Не будешь, – легко отозвался Тевр и сел рядом.

Должна всё равно, решила Айра про себя. Так спокойнее.

– А меня почему никто хлебом не кормит? – спросила Тай у мироздания.

Мироздание промолчало. Тевр – тоже, но развернул тряпицу и к ней.

К полудню на тёмной доске в холле, где вчера висели списки, появились расписания. Клинку – лист, убористый, в две колонки: плац, зал, снова плац. Архиву – лист. Тени – гвоздь.

Просто гвоздь. Хороший, крепкий, вбитый на совесть гвоздь, на котором ничего не висело.

Ну хоть гвоздь дали. Уже хозяйство.