Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 320 (всего у книги 361 страниц)

Глава 5. Медяк

Глава 5. Медяк

Возок вернулся сам. Ну – почти.

Утром после приговоров на подворье стало на одну вещь больше, чем с вечера: у коновязи стоял их возок. Второй, скрипучий, украденный ещё в очереди у ворот, – с той самой чинкой на левом полозе, что ставили в четыре руки и в шесть советов. Хозяин подворья уже дважды пересказал двору: стража приволокла его затемно из тупика за скобяным рядом – брошенного, с обрезанным поводом, целого до последнего гвоздя.

– Я же говорил, – Никандр вышел на крыльцо с бумагами под локтем. – Нашёлся раньше, чем понадобился.

Возок воры вернули по учёту: столица не держала бесполезного. Головной, с целыми полозьями, уехал с концами, сани – ещё раньше. Домой возвращалось в точности то, на что не нашлось покупателя.

Их не ограбили. Их отсортировали.

Старший в разговорах не участвовал. Старший стоял у возка и здоровался. Он обошёл его дважды, потрогал обрезанный повод, заглянул под полоз, снял с сиденья чужую соломинку – соломинку он подержал в пальцах и выбросил за ворота: ей на этом дворе места не было. Досыпать он ушёл уже туда, на сено, никого не спросясь: на казённом дворе, сказал он, охрана казённая, а в возке – своя.

– Двор охраняемый, – заметил ему хозяин подворья, без обиды, для порядка.

– Вот и охраняйте двор, – отозвался старший из возка. – А это уже не двор. Это обоз.

Спор был окончен: у каждого осталась своя держава.

Сборы вышли короткие. Мешок Тай, полегчавший до костяка, но живой. Том Верена – сто девять страниц одного предисловия. Её собственный узелок. Всё это уместилось в одну ходку, и в ходке ещё оставалось свободное плечо.

На крыльцо Никандр вывел Ардена.

Вывел – слово было неточное: Арден просто оказался рядом – прибранный, тихий, дорожного цвета, – и хозяин подворья, скользнув по нему взглядом, привычно его не заметил. Айра – заметила. Уже легче.

– Бумаги. – Никандр подал ей сложенный вчетверо лист и подорожную, новую, на обратный обоз. – Расписка переписана: надзор принимает академия. Довезёте – пусть распишутся, что приняли.

– А Совет?

– Ректор просил. Совет не возражал. – Он прикрыл глаза, пробежал какую-то строку внутри себя и добавил: – И дом Кер не возражал. Дом Кер нынче вообще на редкость покладист во всём, что едет в сторону академии.

Выражения – никакого. Лист в её руках стал чуть тяжелее.

Арден стоял рядом и смотрел во двор, на возок, на серое утреннее небо – впрок. На неё – нет. Это она про него уже выучила: не смотреть на людей у него получалось лучше всего на свете.

– Поедете в возке, – сообщила ему Айра. – Как имущество. Не обижайтесь: имущество у нас нынче в цене – его мало.

– Я привычный.

Он ответил сразу. Ей – сразу, без того зазора, с которым отвечают чужим. Айра сообразила это через два шага и на секунду сбилась с ноги.

Ректор вышел во двор, когда упряжь была уже на лошади, – одетый по-городскому, без дорожного, и по этому «без дорожного» всё стало ясно: он оставался. Совет, бумаги, дом Кер со своими папками – длинный список, в котором её не было.

Старший немедленно обнаружил в упряжи недостаток, потребовал племянника и увёл его смотреть и учиться на ту сторону возка. Хозяин подворья вспомнил про фонарь. Арден просто перестал быть где-то поблизости. Двор опустел с деликатностью, которой она от этого города уже не ждала.

– Провожать до ворот не буду, – сказал ректор. – У ворот вы будете заняты: там очередь.

– Я уже поняла, что тут всюду очередь. Я в неё, кажется, вступила ещё на тракте, просто мне не сказали.

– Привыкайте. – Своей паузой перед словом он не поступился и тут. – Совет считает, что вы свидетель. Дом Кер считает, что вы приложение. У меня для вас должность точнее.

Он достал из-за отворота перо.

Перо было его – то самое, из кабинета. Глазам в этом предмете узнавать было нечего: перо как перо, тёмное, очиненное коротко, под быструю руку. Она узнала его ухом – так, как узнают голос. Это перо всю зиму скрипело за приоткрытой дверью. Этим пером была подписана вся её зима. У этого скрипа был характер: спокойный, без нажима, доводящий строку до конца.

– Возьмите.

Она взяла. Перо легло в пальцы тёплым – своим теплом, изнутри, не с ладони, – и холод, который она носила в пальцах с самого зала Совета, кончился. Не ушёл – кончился, как кончается зима.

– Оно… – начала она.

– Тёплое, пока я помню, что отдал его вам. – Тон был тот, каким он оглашал расписания: сухой, наизусть. – Остынет – значит, со мной что-то не так. Потеплеет сверх меры – значит, не так что-то у вас. Писем не будет. Письма здесь читают раньше адресата.

– А это, значит, читать нечего.

– Нечего. – Он поглядел поверх её плеча, на ворота подворья. – Переговоры о свадьбе дом Кер поведёт по своим правилам. На переговорах случаются чары правды. Чары правды не различают умолчания – я не смогу утаить ваше имя. Поэтому имени между нами не будет ни в письме, ни в слове. Будет перо.

Про свадьбу она спрашивать не стала. Вопрос стоял рядом всю сцену: что он ответил серой даме – и почём. Обойдёшься, сказала она вопросу. Постоишь в очереди.

Всё это он заготовил заранее – она слышала. Реплики лежали коротко и наизусть – дорожным ящиком, всё под рукой. Собирал он их, надо думать, полночи. Показывать, что она это слышит, не следовало.

– Полночи, – подтвердил он. – Если вам интересен расход.

Что? Как? Откуда?..

– Ладно. – Айра спрятала перо за подкладку: внутренний карман был занят чужим, а тут не лежало ничьё. – Должность приняла. Жалованье у должности есть?

– Есть.

Он подал ей медяк.

Монета была обыкновенная – стёртая, тёмная, из тех, что она в другой жизни считала на ладони вечерами. Айра посмотрела на медяк, потом на него.

– Это за что?

– За мнение оценщика. Я им пользовался всю дорогу – про сани, про витрину и про здешние деньги. Дом Дейн долгов не держит. По описи, – тут он дал ей полюбоваться ожиданием, – выходит медяк.

– Дёшево у вас оценщики ходят.

– Первое жалованье всегда дёшево. – Он не улыбался, но где-то это было. – Дальше – по выслуге.

Она взяла – и не знала, что с ним делать. В карман к чужим кошелькам – не то общество. За подкладку к перу – тем более: там жило важное, а деньги к важному не подселяют. Оставила в кулаке – до дороги, а там разберёмся.

Первый медяк, заработанный болтовнёй. Честные у меня водились – шесть штук, за скорость и небитую посуду, – но те достались рукам. Кто бы мне такое предсказал – не поверила бы.

– И ещё, – сказал ректор.

Пауза на этот раз была другая – та, которую держат, когда заготовки кончились.

– Тогда, у себя, вы не договорили. Про «И. Дейн» – с точкой. – Смотрел он ей в лицо, прямо, как вчера в кулуарах. – Вы сказали «и ещё». Дальше вас перебили.

Помнил. Всю зиму, весь суд, всё это сватовство – помнил, что её тогда перебили на полуслове.

– И ещё, – согласилась Айра. Отступать было некуда, да и не хотелось, что уж. – И ещё – иногда – Ивар. Без точки.

Старший на той стороне возка очень громко учил племянника тишине.

Ректор поднял руку – небыстро, так, что можно было отойти, и она осталась стоять, – и положил ладонь ей на щёку. Ладонь была сухая и тёплая, теплее пера. Большой палец тронул скулу – один раз, как ставят подпись под коротким документом. Дар молчал. И город молчал – так хорошо и полно, как не молчал ни разу за эту зиму. Пахло талым снегом и – слабо, по-весеннему – грозой, которая уже прошла.

– Ивар – можно, – разрешил он. – Без точки. При посторонних воздержитесь: у нас с вами теперь всё казённое, кроме этого.

– Учту.

– Учтите. – Он убрал руку. На щеке осталось тёплое место размером с ладонь, и стоять с этим местом на людях предстояло до самой академии. – Езжайте, адептка. Ворота ждут. Очередь у вас нынче короткая: красть больше нечего.

Обмен вышел неровный: своё имя она сдала ему на хранение, его – увозила с собой. Жаловаться было некому и незачем.

А насчёт «красть нечего» – знал бы он, как ошибался.

Гостинец она выбрала по дороге к воротам – обоз полз рядами шагом, и галантерейный лоток сам попался на глаз.

Шпилька была медная, столичной работы, с гранёной головкой – под стать: огонь у Тай рыжий с белым сердцем, медь ему родня. Старая её шпилька пережила зиму, драку и распрямление о колено – заслужила подмогу.

– Для сестрицы? – спросила лавочница.

– Можно и так сказать. Она термически одарённая. Официально.

– Тогда медь, – не дрогнула лавочница. – Медь жар любит.

Цену она заломила столичную, в три хороших обеда. Айра прижала руку к сердцу и спросила, не путает ли почтенная хозяйка шпильку с невестой: за невесту с таким приданым просят меньше. Хозяйка отвечала, что за неё давали вдвое, и не кто-нибудь, а человек в бобровой шапке. Айра посочувствовала человеку: в бобровой шапке – и без глаз. Сошлись на трети, обе довольные, как после хорошей драки. Первый раз за всю столицу деньги уходили из её рук по её воле – удовольствие, оказалось, не из дешёвых.

– Корешок возьмите, – сжалилась напоследок лавочница. – Жгучий. Греет нутро и характер.

По этой рекомендации выходило, что Тай он без надобности. Айра взяла: жара, по науке соседки, много не бывает.

Своих медяков после этого осталось три. Айра ссыпала их в тощий свой кошелёк, кошелёк – во внутренний карман, к чужим: пусть едут вместе, дорога длинная, познакомятся.

Так они и доехали до ворот.

Очередь на выезд оказалась младшей сестрой очереди на въезд: короче, злее и без легенды. Возы стояли плотно, дышали друг другу в спину: город прощался с гостями так же, как встречал, – плечами, локтями и кулаками. Айра стояла у возка, медяк в кулаке, и смотрела вперёд, где стража листала подорожные.

Знакомый тулуп она увидела через три воза – и удивиться не успела: он её приметил первым. Стояльщик всё примечал первым – тем и жил.

– Домой, выходит, – поклонился он степенно, как со своего крыльца.

– Домой. А вы и тут стоите?

– И тут. Место на выезд – оно тоже место. Купец один торопится, а очередь не торопится. Вот и стою. – Он оглядел её, возок, небо над воротами – и высказался, как о погоде, которую наблюдает тридцатую весну: – Столица – в ней главное не идти, а стоять. Пока стоишь – всё при тебе. А вот поедешь – тут-то и видно, чего настоялось.

Досматривали их недолго – но со вкусом. Молодой привратный чин взял подорожную, прочёл, поднял глаза, пересчитал отъезжающих и начал заполнять выездной лист. Дошёл до третьей строки, посмотрел на Ардена, сидевшего в возке тихо, как поклажа, – и потерял. Не Ардена – строку. Посмотрел в лист: значилось – двое и начало буквы. Пересчитал: получалось трое и ещё что-то. Он покорно начал лист заново.

На третьем листе Айра не выдержала:

– Вы разрешите, я подержу бумагу? У вас рука устала.

– Не положено. – Чин собрал остатки достоинства. – Так, – предупредил он четвёртый лист, как свидетеля.

Выручил лист Никандра: расписку с печатью ведомства чин прочёл с видимым облегчением – печать освобождала его от необходимости понимать – и переписал слово в слово, не поднимая больше глаз на возок. Так Арден выехал из столицы способом, которым, видно, в неё и въезжал: не замеченным и по всем правилам разом.

– Прощевайте. – Стояльщик тронул шапку, когда обоз пошёл. – Даст очередь – свидимся.

Арка встретила их тем же холодом и гулом, что при въезде. Только с той стороны город не ударил – отпустил. Гул остался за спиной, впереди лежала дорога – серая, в последнем снегу, – и старший на облучке выпрямился так, будто с него сняли мешок муки.

Айра сунула руку во внутренний карман – поправить перед дорогой хозяйство.

Хозяйства не было.

Она первым делом нащупала за подкладкой перо – тёплое, на месте, целое – и на этом хорошие новости кончились. Сам карман был пуст. Не резан, не вывернут – пуст: пять кошельков вынули у самого сердца, поштучно, в тесноте, и ни один не звякнул. Ни четырёх чужих. Ни тощего пятого – её собственного, с тремя медяками после честного торга.

Рраг тебя раздери.

Она просидела с рукой в кармане целый поворот. Восстанавливала. В очереди стояли плотно – раз. Толкались – два. Корзина, локоть, спор возчиков над головой – всё как всегда, как везде, тысячу раз. Показать было не на кого: ни лица, ни руки, ни зацепки. Чисто. Так чисто, что хоть учись.

Гостинец уцелел: шпилька с корешком ехали в мешке Тай. Мешку она доверяла больше, чем собственным карманам, – и не прогадала.

У неё увели пять кошельков разом. Четыре чужих – и один свой, самый тощий из пяти, с медяками, которых там было-то на два пирога.

Меня. МЕНЯ. Весь въезд эти ворота смотрели, как я стою скучная. Приличная. Ничья.

Злость пришла, сунулась было к медякам – и пожала плечами. Медяки – наживное: деньги она теряла и раньше, на то они и деньги. Настоящее лежало не там.

У неё украли краденое.

Четыре кошелька, взятые её руками – без приказа, но чисто, так, что ни один хозяин не шелохнулся, – лучшая её работа за всю столицу ушла из кармана, как репа из мешка. Красть краденое – преступление двойное, она сама так рассудила ещё при сборах. Вот и подтвердилось: вдвое и вышло.

Обидно было не за деньги. Обидно было за выучку. Её – лучшие руки своего города, те, что читали чужой заход из-под корзины, как крупную вывеску, – обнесли в очереди, буднично, между делом, и она не почувствовала ни-че-го.

Ладно, – сообщила она тому безликому, который сейчас разбирал добычу где-то в тёплом месте. – Медяки забирай: наживу. Но кошельки я брала сама. Руками. По-честному. Верни краденое.

Не вернёт, конечно. Столица признавала только очередь, а такой очереди здесь не держали. Единственной.

Медяк – один, честный – лежал, где лежал: в кулаке. В карман она его так и не убрала – не нашла ему общества. Общество нашлось само: остальные уехали, он остался.

Айра разжала кулак, посмотрела на стёртый тёмный кружок и засмеялась – в голос, так, что старший обернулся с облучка, а племянник на всякий случай засмеялся тоже, не зная над чем.

Ним, записывай. Столица – единственный город, который сумел меня обокрасть. Обчистила подчистую, оставила одно жалованье. Удерживай так удерживай – учитесь, ведомства.

– Чего это она? – вполголоса спросил племянник.

– Едем домой, – объяснил старший. – Кто едет домой, тому смешное смешней.

Гнедая тянула охотно. Возок скрипел на весь тракт – теперь это была не примета, а охрана.

Полозья шуршали по последнему снегу, гнедая шла ходко: дорога домой всегда короче дороги туда – так уж заведено у дорог, и никто ещё не поймал их на том, как они это делают.

Тёплое место со щеки ветер снял ещё на первом перегоне. Айра записала это в убытки – строка всё равно длинная.

Ехали втроём и вчетвером попеременно: Арден то был в возке, то его как бы не было, хотя он не выходил. Старший к вечеру первого дня сдался и перестал пересчитывать.

– Ты, мил-человек, сиди как сидишь, – попросил он только. – А то я обернусь, тебя нет, я останавливаюсь, а ты есть. Лошадь нервничает.

– Хорошо, – согласился Арден. И сидел. Так старательно, что не замечать его стало почти уютно.

На привале он был полезен той же незаметной повадкой: хворост при нём находился ближе, огонь занимался с одной искры, а котелок, выданный подворьем взамен уехавшего, вёл себя смирно. Делалось всё это тихо, между чужими взглядами, без следа. Айра смотрела, как он подкладывает ветку – точно под язык пламени, не богаче и не беднее, чем огню надо, – и думала: человека, который полжизни не оставлял следов, дорога, наверное, отдыхает везти – после него даже прибирать нечего.

– Зачем вам в академию? – спросила она, когда племянник ушёл к лошади, а старший – к возку, проверять на ночь, всё ли скрипит.

Арден подумал. Думал он и теперь – но не тем зазором, каким отгораживаются от чужих: этот был по делу. Взвешивал, сколько можно выдать.

– Там ставят чашки.

И подложил ещё ветку.

Понятней не стало. Стало почему-то спокойней – как от его костра, который горел столько, сколько надо, и ни искрой больше.

В мешке Тай, в сердцевине, доживал узелок корицы. Айра развязывать его не стала – до дома оставалось два дня, а корица теперь пахла не «держись», корица пахла «уже скоро». Мешок стоял в углу возка, гладкий, без единой вмятины, и выглядел от этого беспризорно. Ничего. Дома довмятят: дома этим занимается специалист.

Весна нагоняла тракт. Снег ещё держал полозья, но к полудню второго дня дорога зачернела проплешинами, полозья заскребли, и старший прислушивался к скрежету, как лекарь к дурному кашлю. А после полудня навстречу им попалась телега.

Обычная телега – на колёсах, гружёная бочками, первая колёсная на тракте. Старший при виде её выпрямился, снял шапку и поклонился ей, как кланяются святыне или начальству.

– Всё, – объявил он с облучка, торжественно. – Телегу встретил – зиму пережил. Теперь, стало быть, взаправду весна. Это, барышня, примета верная, вернее капели: капель и в оттепель бывает, а телегу мужик зря не выкатит.

– А если выкатит зря?

– Значит, не мужик, – отрезал старший, закрывая учёный спор. – Я говорил: колёса надо ставить. Вот люди поставили. Живут же.

Телега проехала мимо, бочки в ней солидно бухали, и возчик телеги посмотрел на их полозья с той же жалостью, с какой старший всю зиму смотрел на чужие колёса. Мир стоял прочно: каждый жалел встречного.

Примета верная, – согласилась Айра в воротник. – Телегу встретила, зиму пережила. С прибытком: должность, медяк и чужая свадьба. Не всякая осень столько даст.

На третий день, в сумерках, поднялась гора, на горе – стены, за стенами – огни. Академия зажигалась к ночи окно за окном, голубовато, знакомо, и от этого света внутри отпустило – как отпускает затёкшую руку.

За сто шагов старший слез с облучка и повёл лошадь в обход, широкой дугой от воротного стража: тот по случаю возвращения мог разразиться и приветственной строфой.

– А вдруг хоть половину прочтёт? – надеялся племянник.

Старший смолчал в затылок лошади. Лошадь шла между ними и, судя по ушам, была за старшего.

Ворота были уже близко, когда Айра увидела обоз.

Он стоял у самых ворот, в стороне, – три крытых возка, добрых, дорожных, на колёсах, и при них люди. Не суетились: ждали, пока их впишут. Она сперва подумала глупость – тёплую и глупую: догнал, – и тут же увидела, что нет. Возки были чужие, без гербов, и люди при них стояли не по-дорожному – строем.

Сапоги на людях были хорошие, с наборным каблуком. Дюжина пар.

Двое прошли вдоль переднего возка. Сапоги шли в ногу.

Жалованье, выходит, пошло, – услышала она в себе голос стояльщика. – Строй – он от жалованья.

У переднего возка, на козлах, лежали папки. Стопкой, углом к углу, одна к одной.

Папки были идеальные.

Глава 6. Кисель

Глава 6. Кисель

Стихоплёт их дождался.

Каменный страж пропустил обоз под арку молча – и Айра уже решила было, что пронесло, когда за спиной, над воротами, гулко прочистилось горло. Звук был такой, с каким сдвигают жернов.

– «Кто с дороги воротился, тот дорогу превозмог…»

Старший, шедший у лошадиной морды, вздрогнул всем телом и прибавил шагу. Лошадь прибавила вместе с ним: она была учёная.

– «…всяк, кто вышел и вернулся, дважды переступит порог!»

На «порог» у старшего опустились плечи. Вот теперь – пронесло.

– Во даёт, – восхитился племянник, оборачиваясь на ходу. – Это он сам сочиняет?

– Триста лет сочиняет, – отозвался старший, не оборачиваясь вовсе. – Ты слушай, слушай. Только идём быстро.

– А чего быстро? Может, постоим? Вдруг ещё прочтёт?

– Вот стоять тут как раз не надо. Мне под стихами нельзя, у меня болезнь. Учёная. Мет-ро-фо-би-я. – Слово старший выложил по складам. – Стихобоязнь. И не лечится!

– Болезнь? От стихов-то? – усомнился племянник.

– А ты как думал. Болезнь заразная. Я её в извозе подхватил. Седок попался, из серой башни: всю дорогу свои бумаги вслух читал. С выражением. Он же потом и слово дал – денег не взял: таких, говорит, на весь тракт я один. И про болезнь сам же рассказал: она, мол, из-за моря, а за морем от неё целые народы мрут.

– Ух ты, – позавидовал племянник.

– Я сперва думал – шутки. А после в корчме песельник завёлся, из дрянных. Верите: ухо режет, мутит, слеза сама идёт. Сбежал, не доужинав. И заметь, болезнь с разбором: кто за деньги поёт – от того ничего. А кто сам, задаром и с выражением, – вот от того всё. А этот ваш – триста лет задаром. Сам считай. И стоять под ним не надо: зимой тут, стало быть, обоз встал – страж к слову мудрёному рифму подбирал. Трое суток. Люди под стихами стояли, стража до сих пор заикается.

– А подсказать?

– Подсказал один такой. Умный. – Старший наконец обернулся, но не на ворота – на племянника. – Страж поблагодарил и начал сначала. Так и умер там возничий. Насмерть умер.

Чем учёная хворь отличается от простого «не терплю дрянных стихов», Айра не поняла. За нелюбовь учёных слов не дают.

Двор академии лежал в сумерках – синий, расчерченный светом окон, и время по нему читалось лучше часов: у колодца спорили. Зимой тут спорили, чья очередь долбить лёд. Лёд сошёл – споры остались, только теперь делили ведро. С кухни тянуло ужином – теперь из распахнутых дверей и раньше срока: весна. Всё стояло на месте.

Нет. Не всё. У гостевого крыла разгружались три чужих возка – без спешки, в ногу, передавая ящики по цепочке бережно, как чужие деньги. Айра посмотрела один раз, оценила выучку – и отложила на завтра: дела были поважнее.

Обоз – их обоз, в один скрипучий возок – оставался ночевать на конюшенном дворе, а с рассветом уходил обратно: казённое возвращается к казне, нанятые – к найму. Прощались тут же, у коновязи, коротко и по-дорожному.

– Ну, барышня. – Старший стянул шапку, подумал и надел обратно: непокрытая голова к разговору обязывала. – Довёз. В целости. По нынешним временам – не всякий обоз таким похвастает.

– Не всякий обоз так охраняют. – Айра кивнула на возок. – Скрипом.

– Во-от. – Старший поднял палец, довольный, что поняли. – А говорили – чинить. Ничего чинить не надо. Что скрипит – то живое. Оно вам ещё пригодится, барышня.

– Возьму на память.

– А если случится вам опять в столицу, – старший уже разворачивался к возку, и последнее ушло через плечо, по-свойски, – вы там в очередях-то поглядывайте. Не за карманами. За людьми. Карманы – дело наживное, а людей таких больше нигде не показывают.

Племянник прощался дольше: ему было жалко всего сразу – и уезжать, и оставаться, и что Стихоплёт прочёл всего две строки. Он долго тряс Айре руку и сообщил шёпотом:

– Я выучил. Обе строчки. Дома расскажу.

Оставался Арден. Он ждал в стороне: торопить не умел вовсе. В деканат пошли вдвоём.

Виерна нашлась в деканате – рабочий день у неё не заканчивался, а просто иногда приостанавливался из вежливости. Расписку она прочла всю, от печати до печати, потом посмотрела на Ардена – коротко и целиком, как вносят в память.

– Надзор академии, – прочла она вслух. – Академия извещена. Я из тех, кого извещают. – Она расписалась, не садясь, одним росчерком. – Жить будете при хозяйственном дворе: там тепло и никто не задерживается взглядом. Вас это устроит.

– Устроит, – тихо согласился Арден, хотя Виерна и не спрашивала его мнения, судя по тону.

– Не сомневалась. – Виерна убрала расписку и добавила без перехода, Айре, тоном оглашённого расписания: – С возвращением, адептка.

Дверь своей комнаты Айра открыла тихо, по привычке. Зря старалась.

– Стоять, – велела Тай раньше, чем дверь открылась наполовину. – Не двигаться. Дай посмотреть.

Она сидела на кровати с кружкой, в одеяле поверх всего, и смотрела так, как пересчитывают вернувшийся караван.

– Живая, – заключила Тай. – Худая. Столица не кормит?

– Столица кормит. Столица потом счёт выставляет.

– Знаю я такие места. – Тай отставила кружку, выбралась из одеяла, подошла и обняла – сразу, без разбега, по-хозяйски. Объятия у неё были, как и всё остальное, термически одарённые. – Так. Всё. Теперь рассказывай. Нет, сначала ешь. Нет, сначала – что в мешке?

– В мешке твой же мешок. Отдаю с благодарностью: он кормил обоз три дня и пережил три кражи.

– Три! – Тай уже развязывала горловину. – У нас только про них и говорили: обоз Совета, мол, обносили всю дорогу, как ярмарочный лоток. Вы теперь знаменитые.

– Мы – нет. Наша легенда – да. Ей даже атамана выдали.

Тай тем временем дошла до свёртка со шпилькой. Развернула. Замолчала – а молчание Тай было явлением редким, сезонным, и длилось оно аккурат до того, как она поняла, что держит.

– Медная. – Она подняла шпильку к лампе. – Столичная. С гранёной головкой.

– Старой твоей – подмога. Одна шпилька на такую гриву – подвиг, а не причёска.

Тай вынула из волос старую – заслуженную, с биографией, – положила рядом с новой и осталась довольна смотром.

– Уживутся, – постановила она. – Старшая будет учить. – И воткнула обе разом, привычным движением, не глядя. – Всё, теперь они сёстры. А это что?

– Корешок. Жгучий. Лавочница сказала – греет нутро и характер.

– У меня и то и другое греется само. – Тай понюхала корешок, чихнула и посмотрела на него с уважением. – Хороший. Положу к корице: пусть учится.

Она устроила корешок в свой ящик с припасами, потом вернулась под одеяло, с ногами, и потянула к себе кружку. Кружка была уже остывшая. Тай обняла её ладонями так, как в самые лютые морозы. Весна на дворе, печку топили.

– Рассказывай. – Тай приготовилась слушать всерьёз. – С самого начала. И не вздумай коротко: у тебя это «коротко» я знаю – три слова, и все «ничего».

Айра рассказала. Не коротко. Про сани и благородных бандитов, которые обкрадывают богатых, чтобы потом обкрадывать бедных, про очередь и стояльщика, про помост со стружкой и зал, где свечи жгут на месячное жалованье. Про кошельки – все пять. Про Ардена – тоже: эту часть Тай дослушала молча, вторая редкость за вечер.

На кошельках Тай подпрыгнула:

– Тебя обокрали! Тебя! Я горжусь. То есть нет. То есть – ну ты поняла.

– Я поняла.

Столица, суд, родовое слово – а слава у меня будет: «та, которую обчистили в очереди». И ведь заслуженная.

– Стой. Родовое слово – это как? Это сильно? По лицу вижу, что сильно. А он что? А ты что? Так. Повтори с того места, где он достал перо, и в этот раз ничего не выбрасывай: я по паузам слышу, где ты режешь.

Дойдя до имени – того, которое отныне можно, без точки, – Тай издала звук, с каким закипает большой котёл, и потребовала повторить трижды. Один раз Айра повторила. Дальше упёрлась:

– Хватит с тебя.

Остальные два Тай добрала сама – в потолок, с чувством, – легла на спину и сообщила ему же:

– Я в этой истории лучше всех. Я знала с осени.

Про то, что Тай кутается в одеяло в тёплой комнате, Айра больше не думала. Почти.

Утром мешок стоял у двери – пустой, отслуживший. Поперёк горловины, где ткань ещё держала складку, сидела вмятина – недавняя, вдавленная с хозяйским тщанием.

Дома довмятили. Специалист работал ночью и от благодарностей воздержался.

Вниз Айру повёл запах оладий – по такому запаху не идут, на такой строятся. Столовая встретила её гулом, паром и скандалом.

У раздачи гремела тётка Марга. Гремела она не посудой – посудой она как раз владела виртуозно и бесшумно, – а справедливостью:

– Кисель! Мой кисель! Овсяный, на меду, я его для людей варю! А они его – куда?! К архиву! В миске! На пол! По-кой-ни-ку!

– Смотрителю, – миролюбиво поправила повариха.

– Этому вашему покойнику ничего не нужно! – Марга воздвигла над прилавком половник, как жезл. – Ему нужен покой и чтоб вокруг прилично! А кисель нужен мышам! Мышь на моём киселе за одну зиму в кошку выросла! Я на неё муку списываю, как на едока! Вчера в кладовой миска – сдвинута к стене и вылизана досуха! Мышь, которая двигает миски! Рраговы нахлебники!

– Так, может, не варить? – предложила повариха.

– Как это – не варить?! – Марга оскорбилась глубже прежнего. – Люди-то чем виноваты? Люди кисель заслужили. – Она грохнула на прилавок стопку мисок. – Значит, так. Носить – только в этих. Глиняные, старые, у меня их всё одно списывать. И чтоб к вечеру миски стояли у кухни! Пустые! Смотритель он там или кто – а посуда у меня считана!

Дома. Даже покойника тут кормят на условиях возврата тары.

Айра взяла оладьи с киселём – отпустили без очереди, «с возвращением, худющая», – и села к своим. Кисель был густой, овсяный, с медовой спинкой: ложка стояла, как часовой. Первую оладью она съела, не успев сесть, и мир улучшился.

Свои были в сборе. Верен держал том, как держат щит, Тевр раскладывал обрезки воска на пробу и связку торговых бирок, а место рядом было оставлено само собой.

– Это займёт минуту, – объявил Верен вместо приветствия и положил перед собой чистый лист. – Минута уже идёт. У меня к вам незакрытое дело. Зимой, в архиве, я просил разрешения записать ту, которая ушла. Вы не разрешили.

– Я не запрещала.

– Вы не разрешили, – твёрдо повторил Верен. – Это разные графы.

– Почему я?

– Вы её нашли. Ваша строка – ваше слово. – Он придвинул лист. – Девять по ведомости. По совести – нет. Я всю зиму жил с ведомостью, которая врёт.

– Разрешаю.

Верен обмакнул перо – своё, всегда при себе – и вывел одну строку. Посыпал песком. Посмотрел на лист с нежностью, которой у него на людей не хватало.

– Всё, – выдохнул он. – Теперь мир сходится.

– А у меня к тебе разговор, – Тевр подвинулся ближе, и бирки поехали за ним. – Не торговый. Взаимный. Это разное, я проверял. Уговор был: цены на воск. Мне для дела.

– Уговор помню. – Айра отставила миску, прикрыла глаза и достала столицу из памяти – рядами, как та лежала: – Воск свечной, лавка у мостовых рядов: брус – четыре медяка, но это цена для приезжих, своим – три с половиной. Храмовый, белёный – вшестеро. Огарки скупают на вес, дают четверть цены, врут, что треть. Фитиль отдельно, мотками, торговаться можно до половины. И да: на вывесках позолота, так что на буквах они не экономят – экономят на весе. Недовес у двух лавок из трёх, я проверяла на ладони.

Стало тихо. Тевр даже бирки отложил.

– Ты это всё – помнишь?

– Меня просили посчитать. Я считала.

Тевр выложил на стол четыре медяка – по одному, столбиком, со значением.

– Это что?

– Возмещение. – Он подвинул столбик к ней. – Не плата. Плата – это торговля, а я торговлей не занимаюсь. Сведения – вклад, а вклад фонд возмещает. Не спорь: я себе уже это провёл. Расход есть – а ты теперь приход.

Дом Дейн платит за мнение оценщика медяк. Тевр – четыре. Рынок в этом мире считает лучше лордов.

Медяки она взяла: спорить с проведённым расходом было бесполезно. У двери столовой её догнала Ним – с ведром огарков, мимоходом.

– Посчитала?

– Посчитала. И меня посчитали: обокрали в очереди. У сердца, поштучно, без единого звука.

Ним поставила ведро, примерила новость на вес – и вынесла итог:

– Работают люди. – В голосе было чистое, беспримесное уважение. – А у нас за зиму ни одной недостачи. Скука.