Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 25. Квиты

Глава 25. Квиты

Из лазарета её выпустили с первым колоколом, как и было обещано: с утра. Лекарь напоследок оглядел её ещё раз, помял запястье, заглянул под веки и отпустил – с видом человека, у которого забирают неразгаданную загадку. В дверях он всё-таки не выдержал:

– Головные боли? Звон? Тьма перед глазами?

– Только по праздникам.

Он записал и это. Судя по лицу – дословно. А на прощание выдал ей склянку тёмного стекла – «от тьмы перед глазами». Откуда у него за одну ночь взялось готовое средство от тьмы, Айра спрашивать не стала. По осадку на дне выходило, что средство универсальное: от тьмы, от духов и, вероятно, от жизни вообще.

Двор снаружи разбирали, как ярмарку: навесы валились, флажки сматывали в мотки, трибуны отдавали доски по одной, и всё это стучало, скрипело и переругивалось на три голоса. Праздник, который строили пять дней, снимали за один – была в этом своя честность. Пахло вчерашней золой из жаровен и свежей щепой: помост не дожил до разборки целым, и из-под него нтары уже выносили щепку за щепкой – строили за поленницей что-то своё, поменьше, но, по размаху, тоже с трибунами. У его края Серак складывал учебное железо: часть в ящик, а часть – гнутую за два дня до неузнаваемости – в отдельную кучку. Над ней постоял, как над могилкой.

Шестая лента, к слову, нашлась. Висела на дверной ручке кладовой, завязанная аккуратным бантом. Развязывать бант кастелянша не рискнула: позвала свидетелей, и ленту снимали при троих, издали, ножницами на длинных ручках – как снимают осиное гнездо. Снятый бант не сделал ничего. Ему всё равно не поверили.

Мой кот вяжет банты, которые обезвреживают ножницами при свидетелях. Гордость – вот как это называется. Бант-то откуда, хвостатый? Кто тебя учил?

У доски с утра стояла толпа: вывесили итоги. Клинок взял турнир – кто бы сомневался – и с ним первую очередь в столовой, на целый год. Тай стояла под этой строкой так, будто жизнь удалась – окончательно и бесповоротно.

– Наши выиграли очередь, – сообщила она, не оборачиваясь: узнала по шагам. – Я теперь ем первой. Это официально. Это напечатано.

– Поздравляю.

– Тебе займу место.

– Я не Клинок.

– Ты со мной. – Тай сочла вопрос закрытым и перешла к следующему пункту: – А твой Кестил исчез. Совсем. Я проверяла: в строю нет, на довольствии нет, койки нет. Его как не было.

Его и не было.

Ним стояла тут же и читала итоги снизу вверх – от родной строки, самой нижней.

– Тень третья, – заключила она. – Из трёх.

– Зато лучше, чем в прошлый раз, – утешили из толпы.

– Я запомню, – пообещала Ним неизвестно кому, и прозвучало это почему-то как угроза.

Фонд духа ночного огня Тевр закрыл на рассвете, прилюдно: ночь прошла, огня никто не предъявил, делили ставившие «не явится». Радость у победителей вышла короткой. Выиграть у духа – это ведь ещё как посмотреть: деньги деньгами, а жить-то дальше здесь. Один из них, здоровенный, при Айре пересыпал выигрыш в ладонь, посмотрел на него, вздохнул – и пошёл к столам Марги, где ещё торговали остатками праздника.

– Масла, – попросил он. – На плошки.

Его никто ни о чём не спрашивал, но объяснил он это всей очереди – по кругу, а потом ещё по второму. Очередь кивала с пониманием: у духов в должниках лучше не ходить.

Тем же утром двор обзавёлся новым знамением. В плошке у восточной стены – той самой, первой, у умывален – среди масла обнаружилась серебряная монета. Настоящая. Молва вынесла вердикт до завтрака: дух принимает не только маслом.

Кессельроде подошёл, посмотрел – и опознал. Чекан был его дома: из тех самых монет, что раскатились тогда вечером по камням. Вслух он не сказал ничего, но по лицу его прочла вся очередь у плошки: наследник высокого дома стоял и решал, можно ли забрать своё серебро у духа.

Не забрал. Постоял, одёрнул рукава – и добавил вторую.

К обеду у восточной плошки толпились желающие посмотреть на серебро духа, а у Тевра – желающие поставить на то, чьё оно. Айра посмотрела на монету один раз и очень постаралась ни о чём не думать.

Дух полуденной тьмы тем временем шёл на второй доске отдельной строкой, и строка не пустовала. Хронику Эйна переписывали в шести экземплярах – очередь из желающих перечитать вчерашний день стояла к лектору, как за хлебом, и Эйн, выдавая по листу в руки, выглядел счастливым впервые за десятилетия. Юст тем же утром вернул «Положение» в канцелярию – и, говорят, успел за ночь переписать себе от руки два любимых раздела. Для души.

А в сетке, под счётом, против строки «Сол – Кестил» стояло новое слово. Аккуратное, уже подшитое: «Прервано. Перегрузка учебного артефакта».

– Первый раз такое, – сказал за плечом Верен. В голосе было уважение гурмана. – Всегда было либо победил тот, либо этот. Такой порядок. А тут...

Он ушёл, унося наблюдение бережно, как находку. А Айра осталась стоять перед строкой, которая за одну ночь сделалась правдой. К вечеру ей будут верить триста человек, к весне – вся академия. А через год, если не беречься, – и она сама.

Тут же, у доски, Брек принимал у распорядителей жетоны и выслушивал жалобы, которым было заранее отказано. Айра выждала самую людную минуту и подошла. Так было надо. Такие вещи делаются при свидетелях – или не делаются вовсе.

– Господин Брек. – Громко, скучным казённым голосом, каким читают расписание. – Могу я закончить бой, или на меня уже оформили акт о порче учебного имущества?

Двор грохнул.

Смеялись скамьи. Смеялись распорядители с мотками флажков в обнимку. Смеялся кто-то на верхнем ярусе полуразобранной трибуны, рискуя съехать вниз вместе с доской. Слово «имущество» побежало по толпе, обрастая на ходу, и где-то уже деловито спрашивали, какой формой такое оформляют.

– Форма восемь, – Брек не изменился в лице. – В канцелярии.

Двор добило.

В пяти шагах, у края толпы, стоял куратор Дейрус. Он улыбался вместе со двором – тепло, от души, – а большой палец его тем временем медленно оглаживал перстень, повернув камень к ладони. От него, сквозь золу и щепу, тянуло ладаном. Он посмотрел на неё две долгие секунды – так смотрят на счёт, который не сходится, – улыбнулся ещё шире и пошёл дальше, унося своё внимание, как полную чашу, которую нельзя расплескать.

Ей было страшно. Глубоко, по-подвальному, страшнее вчерашнего: вчера всё случилось быстро, а сегодня у страха было время. Но испуганных здесь искали – а испуганные прячутся: не поднимают глаз, меняют походку, обходят людные места. Испуганных с галереи видно, как мышей на рассыпанной муке. Поэтому она стояла посреди двора, на самом свету, при всех – и шутила казённым голосом. Шутка не прячется. Шутку не подошьёшь.

Руки за спину. Пальцы в замок. Улыбаться.

Обедать Тай повела её твёрдой рукой – мимо всей очереди, к самому котлу, и очередь Клинка расступалась перед ними, как расступается вода перед человеком, которого посетил сам дух полуденной тьмы.

– Со мной, – коротко объясняла Тай тем, кто оборачивался. Никто не спорил. Спорить с Тай на второй день после боя было занятием для очень уверенных в себе людей.

Первая очередь оказалась не выдумкой: черпак шёл со дна, где гуще, и в миске у Айры лежало мясо – настоящее, волокнами, а не воспоминанием. Пар стоял над столом Клинка, как над баней. Тай ела за двоих и успевала следить, чтобы ели вокруг.

– Год так жить будем, – сообщила она с набитым ртом. – Привыкай.

– Я не привыкаю к хорошему. Дурная примета.

– А я привыкаю сразу. – Тай подвинула ей хлеб. – Что время терять? Зато потом будет что вспомнить.

Ним подсела без приглашения и без тени сомнения – Тень к Тени – и молча пододвинула свою миску поближе к Тай: основательность она уважала.

Вот и весь секрет здешней жизни, если разобраться: сиди с демонидкой, ешь со дна. Знали бы в нижнем городе, за что тут выдают мясо, – очередь стояла бы от ворот до рынка.

После обеда подвал Тени собрался на первое послепраздничное занятие, и Виерна разобрала Сквозняк, как разбирают проигранную партию: по ходам и без сожалений.

Юсту досталось: «Донёс по прямой. Похвально. Предсказуемо – непростительно». Ним: «Угощение не помеха. Помеха – вера в собственную хитрость на последних десяти шагах». Близнецам – кивок, один на двоих, что по деканской шкале тянуло на орден. Тевру: «Двадцать шагов – и к ящику. Засчитываю как знание своих пределов. Знание пределов – редкость. Обычно его путают с ленью». Тевр поблагодарил и, кажется, что-то записал.

– Адептка Сол.

Айра стояла со скукой на лице и совсем не со скукой внутри.

– Попались правильно, – сказала Виерна. Помолчала и добавила, уже отворачиваясь к столу: – Даже слишком.

«Даже слишком». Пойди пойми – похвала это или предупреждение. Хотя у Виерны это всегда было одно и то же слово.

После занятий она пошла через двор коротким путём – под трибунами, которые ещё не успели разобрать.

Пустые переходы её уже подводили. Этот подвёл так же.

Вчера здесь жил чёрный ход праздника: гул ног над головой, пыль в столбах света, целая рыночная площадь на верхних ярусах. Теперь наверху было тихо. Столбы света стояли пустые, пыль в них оседала медленно, как после ушедшего каравана, и пахло уже не праздником – остывшим деревом и верёвкой. У дальней стойки, между двумя пятнами света, стоял ректор.

Не ждал – стоял. Так же, как тогда, в галерее: хозяином вида. Только вида здесь не было. Была пыль, свет в щелях и она.

– Адептка Сол.

Голос был казённый, разгонный – первая строка приказа. За такой строкой всегда слышно заготовленную фразу, как телегу за поворотом: она уже едет, гружёная, её не остановить.

– По вчерашнему происшествию положено опросить участников, – начал он. – Явитесь...

Айра встала в трёх шагах – спина прямая, лицо самое пресное из всех, что у неё водились, – и приготовилась выслушать телегу целиком: опрос, подпись, форма какая-нибудь.

Телега доехала до середины и встала.

Он молчал. Секунду. Другую. Светлые, почти белые глаза смотрели на неё в упор, и в полутьме перехода они светились – едва-едва, на грани «показалось». А в глубине шла какая-то своя работа – тяжёлая, невидимая, как под водой. Потом он отложил заготовленное – это было видно физически, как откладывают инструмент, – и сказал то, что не готовил никогда и ни для кого:

– Вы знаете, что я видел.

– Да.

Конечно знаю. Вся академия видела! Все видели. Понимать бы ещё, что это было.

– И вы знаете, что я такое.

– Да.

Да уж поняла. Ректор. Бюрократ. Злыдень из бабкиных сказок под прикрытием – да неважно мне. Лучше скажи…

– …что я такое? – Рот открылся сам и договорил вслух то, что она собиралась оставить себе.

Стало очень тихо. Где-то наверху хлопнула отдираемая доска, простучали чьи-то шаги – мир снаружи продолжал разбирать праздник, и ему не было дела до двоих под ярусами.

– Вы знаете? – спросила она. Уже нарочно. Раз рот всё равно открылся.

– Да.

– Скажете?

– Нет.

Правая рука его, опущенная вдоль тела, дрожала. Мелко, скупо – как раз настолько, чтобы увидел только тот, кто умеет смотреть. А смотреть она умела. Так дрожит рука, которая всю ночь держала что-то тяжёлое и которой до сих пор не сказали, что можно отпустить.

Он поймал её взгляд.

И убрал руку за спину – спокойным, будничным движением, каким поправляют мантию. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Она сделала вид, что не видела. Он сделал вид, что поверил.

– Ну и я тогда не скажу, кто вы такой.

Он не ответил. Просто смотрел на неё очень долго и очень внимательно. Похоже, Айра выдала единственный ответ, которого он не ожидал.

Затем он повернулся и пошёл к выходу из-под ярусов – мерным своим шагом, не торопясь и не оглядываясь, и пыль в столбах света качнулась и пошла следом, как свита. И уже от самого выхода, не оборачиваясь, уронил в темноту:

– Достойно.

Шаги стихли. Осталась она, тишина в обе стороны и слово, которое надо было теперь куда-то положить.

Достойно? Боги, что я вообще смолотила?.. Да что же за язык у меня такой. Могла бы ведь повыспрашивать, поговорить нормально, так не-е-е-ет. Дура.

Вечером, перед своим часом, она зашла в читальню.

Лампы там горели через одну – после праздника академия экономила на всём, кроме тишины. Ольдер сидел за дальней конторкой, прямой, как его же ключи, и что-то писал. Лирна тоже была здесь – Айра увидела её от дверей: дальний стол у окна, стопка томов, ни одного лишнего движения. Мимо конторки Айра прошла скучным шагом, сняла с полки первый попавшийся том, полистала на виду – пусть зеркальца запомнят человека, которому нечем заняться, – и ушла в дальний ряд, к переплетённым годам, куда по вечерам не заходил никто.

Место она выбрала днём. Простенок между двумя шкафами – единственный угол зала, куда не смотрело ни одно из зеркалец Ольдера. И единственный, что открыто просматривался от дальнего стола у окна. Она проверила и то и другое – с двух концов, по всем правилам прежнего дела: разговор, которого не должно быть, ведут там, где его увидит только тот, кого зовёшь.

Лирна прочла приглашение – и пришла. Как – Айра не услышала. Просто в соседнем ряду, у полки, стояла теперь старшая с курса Серака – сухая, пепельная, с пальцем на корешках: она читала не названия, а годы. Палец шёл неспешно и остановился на переплёте с побелевшим углом.

– Почему ты отвернулась?

Лирна дочитала корешок до конца. Потом повернула голову – на четверть, не больше, как раз настолько, чтобы стало видно: она не удивлена. Ни вопросу. Ни тому, кто спрашивает. Ни тому, что её нашли в слепом углу, который она, судя по всему, знала задолго до Айры.

– Потому что смотреть было не на что.

Голос у неё был под стать походке – без веса, без нажима. И пока Айра выбирала между «не понимаю» и «ничего вообще не понимаю», Лирна добавила – тише, уже не ей, а полке, годам, пыли на переплётах:

– Совет однажды уже решил за меня, кем мне быть. Больше я ему не помогаю.

Она сняла с полки том – тот, с побелевшим углом, который искала всё это время, – и посмотрела на Айру. Один раз. Прямо. Это был не женский взгляд и не студенческий. Так смотрят через прилавок, когда сделка заключена и цена объявлена. По рукам можно не бить.

Лирна ушла первой – беззвучно, как и пришла. Айра постояла у полки, глядя на прореху между томами, где только что стоял чей-то год.

Да уж. В некоторые секреты лучше не лезть. Живи спокойно, Лирна. Тебе, видимо, и без меня досталось.

Час в приёмной в этот день был двойной: к обычному приклеили вчерашний, перенесённый. Два часа под маятник – это много. К середине второго часа выяснилось, что она играет с ним в гляделки – и проигрывает: маятник не моргал. Дисциплина спала на подоконнике, набегавшись за праздник, и во сне перебирала лапами – догоняла кого-то, кого наяву догонять поленилась.

За дверью кабинета шло перо – не запинаясь, будничным своим ходом, знакомым ей лучше, чем хотелось бы. Значит, там тоже делали вид, что день обычный. Ну и правильно. Вдвоём делать вид сподручнее.

Не смотри на меня так, часовой. Ничья. Ты выстоял, я высидела – оба молодцы, обоих завели.

Циркуляр она увидела поздно, уже в сумерках, когда двор опустел: свежий лист с двумя печатями висел поверх снятых праздничных, и доска, отдав праздник, возвращалась к обычному рациону. Огонёк догнал её ещё у колоннады – сам, по-свойски, как дворовый пёс, заступающий с ней в смену, – повис над плечом и осветил свежий лист.

«В связи с расширением программы инспекции пребывание куратора Совета в стенах Академии продлевается. В целях завершения проверки на следующей неделе будет проведён общий экзамен первого курса с применением детекторной системы Совета. Явка обязательна. Списки и порядок – дополнительно».

Айра прочла и перечитала – медленнее. Слова были круглые, гладкие, как пуговицы, разложенные в ряд. Все, кроме одного. Одно лежало в самой серёдке листа, и от него тянуло холодом на полдвора: «детекторной».

За ужином об этом уже гудели – вполсилы: экзамен, на следующей неделе, да сколько можно, дайте пожить. Кто-то спрашивал, что такое детекторная система. Ему отвечали – уверенно и каждый своё. Тевр, по слухам, отказался открывать на экзамен доску. Сказал: «Я даже не знаю, что это такое».

Она стояла перед доской одна, в пустом дворе, под своим самозваным фонарём. Через двор, наискось, темнел Большой зал – высокие окна, тяжёлые двери. Тот самый, где месяц назад чаша решала её судьбу цветом. Если Совет ставит проверку на весь курс – ставить будут там: другого такого зала в академии нет.

Зал она померила ещё в первый день – привычкой, про запас, как делала со всяким новым местом: не зная зачем, знала – пригодится. От дверей до возвышения, где стояла чаша, – шагов сорок.

Теперь пригодилось. Она повернулась спиной к бумаге, лицом к тёмному залу – и отмерила те сорок шагов заново, прямо тут, по стылой брусчатке. Уже не чужие. Свои.

Шаг – секунда.

Семь она уже умела. Семь секунд – выученных, запертых, оплаченных.

Понадобится сорок.

К себе она поднялась уже в темноте – и застала хозяина дома. Кот лежал на подушке, свёрнутый тяжёлым кольцом, и на её приход не повёл даже ухом. Ленты при нём больше не было. Отслужила.

– Бант, значит, – сказала ему Айра. – Сам завязал?

Кот приоткрыл один глаз. В глазу не было ни банта, ни ленты, ни кладовой – одна глубокая, устоявшаяся правота.

– Ладно, ладно. Не ворчи.

Она села на край кровати, стянула сапоги и стала раскладывать день – вслух, вполголоса. Попробуй тут не вслух, когда единственный собеседник всё равно делает вид, что спит.

– Все сегодня в расчёте, слышишь? Ты вернул казённое. Скептики откупились маслом. А мы с ректором... – Она осеклась. – А вот это пойдёт в список того, о чём я не расскажу никому. Пункт третий. Список у меня короткий, зато отборный.

Кот зевнул – широко, с подвыванием, со всей возможной оценкой её секретов.

– Зато вот тебе загадка. – Айра легла поперёк кровати, головой к его боку. – Человек с первого дня смотрит на меня так, будто читает с листа. Лампы вокруг него гаснут сами – им, похоже, стыдно. Глаза днём белые, как зимнее небо, а в темноте – светятся. Самую малость. Я сегодня проверила: не показалось. И рядом с ним пусто – как рядом с Кессельроде, помнишь Кессельроде? Только у того пустота шагов на пять, а у этого – на всё крыло. Что это, по-твоему, такое?

Кот промолчал, намекая на очевидное.

– То-то и оно. – Она смотрела в потолок, и день щёлкал в голове, как щёлкает вскрываемый замок – штифт за штифтом. – А про таких, как Кессельроде, нам читали: старшая кровь, роды-основатели. Рядом с ними чужому колдовству не с чего начаться. И слово читали. Архонтид.

Слово легло, как родной ключ в скважину. Без зазора.

– Архонтид, – повторила она потолку, примеряя. – Ректор-архонтид. Ну что ж. Теперь хотя бы понятно, кого именно я сегодня не выдала.

Кот дёрнул ухом: оценил.

– Только вот что, дружок. Он меня увидел в первый же день. Бумаги у меня чистые, хожу я скучно, ошибок не было – я проверяла. Не раз. А он увидел. Чем – не знаю. Честно: не знаю. Глазами там брать было нечего.

Она помолчала. Потолок ответа не предлагал.

– И ведь что выходит. Со мной что-то творится – не спи, я тебе важное рассказываю. Я любую вещь на свете умею назвать с одного взгляда: что это, чьё и куда сбыть. А этому – имени не знаю. И единственный, кто знает, сегодня стоял со мной в пустом переходе. Знает – сам сказал. И сказал, что не скажет.

Кот перевернулся, придавив её волосы лапой. По его мнению, вопрос был исчерпан, а подушка – тесна.

– Не скажет, – согласилась Айра. – И не надо.

У всякого ответа есть место, где он лежит: в голове, в бумаге, в запертом ящике – неважно. Главное – лежит. А что лежит, то можно украсть. Осталось выяснить где.

Спать. Умные люди после такого дня спят.

Она полежала, честно закрыв глаза. За закрытыми глазами стояла доска с круглым словом «детекторной», сорок шагов, отмеренные по тёмному двору, и сетка, в которой ложь за одну ночь стала правдой. Сон не шёл. Сон, как страж на воротах, чуял при ней недодуманное.

– Вот скажи мне. – Айра открыла глаза. – Я сегодня доске сказала: семь умею. Соврала ведь.

Кот не пошевелился, но ухо в её сторону развернул: докладывайте.

– Дважды со мной это было. Оба раза – само. Первый раз я чуть не померла со страху, во второй мне помогли. – Она села. – «Было» – это не «умею». Умею – это когда я говорю «пошёл», и оно идёт. А так-то и молния в дерево попадает. Дерево же не хвастается, что умеет молнию.

Кот открыл оба глаза. Разговор, по его меркам, перешёл из болтовни во что-то стоящее.

Она спустила ноги с кровати и села посреди комнаты прямо на пол – спина без опоры, руки на коленях, как садятся перед делом. Смешно: к чужим замкам она готовилась спокойнее, чем к собственному.

– Сиди там. Будешь свидетель. Если что – всё видел, никому не скажешь. Ты у нас по этой части лучший.

Сперва она попробовала так, как оно случалось: страхом. Вспомнила лаз – каменную кишку, шаги без огня, «сейчас увидят». Память отработала честно: и холодок выдала, и ладони остудила. Только страх по памяти – как суп по рассказу: пахнет, а не кормит. Настоящий приходил сам и только по своим делам. В долг не давал.

Темнота не пришла тоже.

– Так, – подвела Айра. – Пугаться по заказу я не умею. Позорище: три года пуганая, а как понадобилось – нечем.

Тогда она попробовала позвать. Без слова – слова у этой штуки не было, она сама сегодня жаловалась. Позвала, как зовут собаку без клички: внутренним свистом, всем ожиданием сразу. Посидела. Послушала.

В комнате было темно, тихо и никак. Кот наблюдал с видом знатока, который знает, как правильно, но подсказывать считает ниже своего достоинства.

– Молчишь. И правильно.

Она уставилась в темноту перед собой и стала думать – не про темноту, про себя. Как она делает скучную спину? А никак не делает. Никого не зовёт, ничего не ждёт. Просто убирает себя: голос из горла, взгляд из глаз, походку из шага – и складывает, как складывают ворованное за пазухой: поглубже, поплоше, чтобы не топорщилось. Скучное не зовут. В скучное складываются.

Может, и темноту не зовут.

Она попробовала в третий раз – уже не наружу, а внутрь. Не позвать, а убрать. Сложить себя, как складывала тысячу раз для чужих глаз, – только всю, целиком.

Мир мигнул.

На пол-удара сердца комната стала стеклянной – стены, пол, потолок, всё насквозь, и в этом стекле было что-то ещё, много всего, со всех сторон разом, – и она отпрянула раньше, чем успела разглядеть хоть что-нибудь: так отдёргивают руку, сунутую в кипяток. Стекло погасло. Комната вернулась – тёмная, глухая, своя.

Сердце стучало. Не от усилия. От того, что получилось.

– Ты видел? – спросила она темноту. Голос сел на полтона. – Получилось же.

Кот сидел уже столбиком, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на неё не мигая. Так не смотрят на игры. Так смотрят на работу.

Второй заход она сделала по-хозяйски: выдохнула, сложилась – уже зная куда.

Раз.

На «два» её выкинуло – как соскальзывает отмычка с тугого штифта: без предупреждения, с обидным щелчком. Мир вернулся раньше, чем она его отпустила, и в ушах остался тонкий стеклянный звон.

Ещё заход. Раз. Два – сорвалось.

Ещё. Раз. Два. Т… – нет.

– Не дёргайся, – велела она себе. Так говорил ей когда-то один старик над одним тугим замком: замок не враг, замок – собеседник. Врёшь ты ему, а не он тебе.

Последний заход она сделала, как берут тугие замки: не силой – терпением. Сложилась. Раз. Два. Три.

И сама, раньше, чем её выкинет, – разжалась. По своей воле вошла, по своей вышла.

Комната. Темнота. Кот.

Кот смотрел ей прямо в глаза. Не искал, не щурился, не водил ухом – смотрел в глаза, ей, все эти три счёта, как смотрел и до них. Вся её новая наука для него, похоже, не стоила и дохлой мыши: как сидела перед ним на полу дура дурой, так и сидела.

– А ты, выходит, видишь.

Кот не счёл нужным даже моргнуть. Оставалось выяснить, кого она в этой академии вообще способна обмануть – кроме честных людей.

Дальше тело сказало своё: в кости въехала ломота – не та, сплошная, что после лаза, а её младшая сестра, но из той же семьи. Звон в ушах устоялся, пальцы остыли, как на морозе. Хватит. Ценник она поняла: секунды здесь продавались за ломоту, и торга не предлагали.

Кот поднялся с подушки, перебрался и улёгся ей на вытянутые ноги – как той ночью, целиком и без спроса. Только той ночью он грел перепуганную дуру. А теперь, выходит, – работника после первой смены.

– Три, – сказала ему Айра. – Из сорока.

Кот прикрыл глаза. Начало он засчитал.

Хотя слово «умею» она бы и теперь вслух не сказала. Оно не слушалось – оно соглашалось. Пока.

Она сидела на полу, придавленная тёплой тушей, слушала, как стынет звон в ушах, и считала. Счёт был единственной её магией – этой хотя бы можно было пользоваться без ломоты. До экзамена – неделя, если верить бумаге. Ночей – горсть.

Ничего. Из трёх медяков я однажды сделала целую жизнь. Сделаю из трёх секунд сорок.