Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 356 (всего у книги 361 страниц)

Глава 19. Не скажу

Глава 19. Не скажу

До мастерской в этот вечер Айра добиралась так долго, что успела бы обойти двор кругом дважды.

Сперва её перехватила кастелянша – с вопросом о тюфяках. К холодам первокурсникам полагается подкладывать вторые, вторых не хватает, а те, что есть, лежат в сушильне. В сушильне сухо. А сухо там потому, что там сушат. Логика была безупречная, тюфяков от неё не прибавлялось.

– Бери из третьей кладовой, – не сбавляя шага, отозвалась Айра. – Те, что под рогожей.

– Так они ж не наши.

– Они ничьи с весны. Бери, пока не стали чьими.

Потом её окликнул конюх – насчёт фонаря у задних ворот, который не горит третью ночь и которым давно пора бы заняться кому-нибудь при должности. Потом мальчишка с поварни – насчёт того, правда ли, что зимой запирают южную галерею, потому что если правда, то он проспорил. Айра ответила всем троим на ходу, и все трое остались довольны. Дело было не в ответах: спросили у кого следует – и ладно.

Никто ей не кланялся. Здесь окликали.

Смотрительница – это, оказывается, человек, у которого спрашивают, где лежит то, чего он в глаза не видел. И, что самое обидное, я знаю где.

К мастерской при кузне протоптали новую тропу – и вела она не к двери.

Дверь, вообще-то, никуда не делась. Стояла себе там, где двери стоят от сотворения мира: в стене, на петлях, с честной ручкой. Но Серак выстроил посреди мастерской свою раму – проём в никуда, брус в лапу, три ступени со свежими увечьями. И ходить через настоящую дверь сделалось как-то неловко. Первым это неудобство обнаружил ректор: зашёл, оглядел работу, а на выходе пригнул голову под новый косяк и вышел через раму. На дверь даже не поглядел. С того дня академия голосовала ногами.

Айра спустилась по лестнице в одну ногу шириной, увидела перед собой пустой проём посреди комнаты – и, разумеется, прошла в него – крюком, через полмастерской.

Ну а как иначе. Не через дверь же.

У кузнеца от этого страдала собственная дверь: с ней теперь только здоровались, проходя мимо. Кузнец высказывался на эту тему через день и всякий раз новыми словами. Слова его долетали приглушённо, сквозь стену, и от этого делались ещё выразительнее.

Внутри пахло, как всю последнюю неделю: стружкой, смолой и подгоревшим снизу горохом. Тай носила еду и грела её на горне – чем оскорбляла горн, кузнеца и, по мнению кузнеца, само дело.

Свои были в сборе.

Серак строгал у верстака, Тай раскладывала по мискам, Верен сидел на перевёрнутом ящике с дощечкой на коленях. Трое – вот и всё, что у неё было. Четвёртой она считала себя, и на этом счёт заканчивался.

Ним в мастерскую не ходила и не спрашивала, зачем ходят другие. Ним прислала мешок с войлоком и передала через Тай: войлока хватит, если не резать его как в прошлый раз. А если резать как в прошлый раз – не хватит ничего и никогда.

– Все? – спросила Айра.

– Все, – отозвалась Тай.

– Все, – подтвердил Верен, для верности покосившись на дощечку.

От задней стены, из-за рамы, донеслось спокойное:

– Все.

Арден сидел на низкой скамейке у стены и мотал бечёвку.

Обрезки валялись по мастерской с самого начала – под верстаком, в стружке, на подоконнике. Всякий раз, когда вязали новые хваты, старое летело на пол, а подобрать руки не доходили. Теперь на скамейке лежали три ровных мотка, четвёртый набирался у него в пальцах. И пол был чист.

Мимо него Айра прошла дважды – к верстаку и обратно за стружкой. Оба раза его там не было.

– Долго ты тут?

– С обеда. – Арден дотянул виток и прижал большим пальцем. – Хорошо у вас. Тихо.

Возразить было нечего: тише в мастерской не было никого, потому его и не находили. Мотки к утру, поди, примут за свои: Серак решит, что смотал сам, и не вспомнит когда.

Айра села на край верстака, сдвинув стружку.

– Докладывайте. Неделю я вас не видела – рассказывайте, чем занимались, пока смотрительница смотрела в другую сторону.

Оказалось, занимались.

Первым отчитался Верен – он всегда отчитывался первым. У него было записано, а кто записал, тот и прав.

– Прогонов за неделю – по два в день, – начал он, водя грифелем по строкам. – Утренние и вечерние. Со среды – только утренние, вечерние отменены распоряжением адептки Тай. Помех отмечено три. Скрип на второй ступени – устранён. Зацеп левым верхним хватом о косяк – устранён Сераком. Сквозняк из-под порога – не устранён, но учтён. – Он поднял палец. – И отдельная графа.

– «Уронили»?

– «Уронили», – с достоинством подтвердил Верен. – Заполняется.

– Часто?

– Ровно. – Вот тут в его голосе прорезалась настоящая гордость, та самая, за которую его хотелось то ли обнять, то ли стукнуть той же дощечкой. – Ровно один раз за прогон. Каждый прогон, без исключений и без пропусков. Я, признаться, начал следить не за тем, роняем ли мы, а за тем, роняем ли мы согласно графику. Это, если вдуматься, почти порядок.

– Это, если вдуматься, почти катастрофа.

– Порядок в катастрофе, – не смутился Верен, – тоже порядок.

– Вечерние отменила я, – не стала отпираться Тай.

– Почему?

– Потому что дуб к ночи набирает. – Тай объявила это тоном, каким объясняют, что вода мокрая. – Вечером дверь тяжелее, чем утром. Не намного. Но если мы каждый вечер таскаем то, что потяжелее, – мы каждый вечер врём себе, что нам легко.

– А если наоборот? – предложила Айра. – Готовиться на тяжёлом, а нести лёгкое?

– Нести-то мы будем не дверь, – отрезала Тай.

В мастерской стало на полтона тише. Рубанок у верстака прошёлся по брусу, которому это было совершенно ни к чему.

Серак не отчитывался. Серак показал.

Он отложил рубанок, подошёл к раме и постучал костяшкой по нижней ступени. Ступень была выбита, вырублена и выщерблена сверх всякой меры.

– Выбоин теперь три.

– На настоящей одна.

– На настоящей одна, – согласился Серак, – которую я знаю. Про другие две мне никто ничего не говорил. – Он провёл ладонью по свежей ране в дереве и остался недоволен собой, как оставался всегда. – Пусть нога привыкает к худшему. Придём – окажется лучше, чем привыкли. Это единственный вид подарка, который я умею делать.

– Он ещё и соли на порог сыпал, – наябедничала Тай. – Чтоб скользило.

– Камень там стёртый, – коротко объяснил Серак. – По такому нога едет, даже когда сухо.

Дверь наверху скрипнула, и по лестнице спустился Юст – на ночном обходе, с фонарём и тетрадкой под локтем.

Юста в это дело не звали. Юст зашёл сам. У него были обход, устав и убеждение, что кто-то же должен.

– Мастерская, – объявил он с порога, будто в мастерской могли не знать, где находятся. – Проверяю. – Он оглядел верстак, раму, дверь на клиньях, кивнул каждому предмету отдельно и раскрыл тетрадку с торжественностью человека, который знает цену бумаге. – Вещь в починке. Числится за мастерской. Снималась сегодня?

– Снималась, – подтвердил Серак.

– Ставилась обратно?

– Ставилась.

– Значит, выдача и возврат. – Грифель пошёл по строке. – Заношу.

Айра заглянула через его плечо. В тетрадке двумя столбцами шли «выдано» и «принято». Под каждой строкой стояла подпись – одна и та же, старательная, чуть подрагивающая к концу.

– Юст. Ты расписываешься сам у себя.

– Обе стороны довольны, – отозвался Юст и пошёл дальше по своему кругу, унося фонарь и полное неведение о том, что за дверь он только что оприходовал во второй раз за день.

Дверь за ним закрылась.

Пусть пишет. Однажды эта тетрадка кого-нибудь спасёт, и я даже догадываюсь кого.

– Он сам завёл? – спросила Тай.

– Сам. Я только не мешала.

– И не мешай, – одобрил Верен с чувством. – У него почерк хороший.

– Ладно, – сказала Айра. – Хватит слов. Покажите.

Дверь с клиньев снимали вдвоём – Тай и Серак.

Дальше пошло дело, и дело было хорошее.

Первый прогон Айра отдала им троим – Арден стоял где-то в стороне, забытый опять и всеми, – а сама отступила к верстаку. Смотрела оттуда так же, как всю жизнь смотрела на чужую работу: на руки. Руки её не разочаровали. За неделю эти трое перестали быть тремя людьми при одной двери. У них появился общий шаг.

Тай взяла передний хват, задний принял Верен, а Серак пошёл рядом, ладонью под нижний угол. Так он ходил всегда: дубу, по его мнению, доверять нельзя даже в мастерской. Верен держал широко, локтями врозь, и по локтям было видно, что наука пошла впрок. В первый их вынос он поднимал тяжести так, будто извинялся перед ними. Дверь пошла вдоль верстака и развернулась на месте – с запасом, не задев ни стамесок, ни котла. И легла на ступени рамы.

– Порог, – предупредил Серак.

– Вижу порог.

– Ты его не видишь. Ты его помнишь. Это разное.

– Одно другому не мешает. – Тай перешагнула соль, поставила ногу в выбоину – ту самую, среднюю, которой на настоящей ступени не было, – и не споткнулась.

Дверь прошла в проём и вышла с той стороны, где никакой стороны не было: просто мастерская, верстак и стена.

Айра обнаружила, что не дышит. Не от красоты – от узнавания. Это был он: тот самый выход из-под низкого свода, к которому она спускалась уже не раз. Только здесь он стоял на свету, в стружке, среди чужих чайников. И сквозь него сейчас пронесли дубовую дверь трое адептов, из которых в начале осени этого не умел ни один.

– Помеха, – доложил Верен от заднего угла. – Зацеп. Левый нижний, о косяк.

– Сильно?

– Формально.

– Заноси формально.

Прошли обратно. Пошли в третий раз – и вот тут прогон разошёлся, потому что дверь наверху опять скрипнула.

На этот раз в мастерскую спустился Тевр – с чужим чайником в обнимку. И с самыми добрыми намерениями, какие только можно принести туда, где трое носят дубовую дверь.

– Помочь? – обрадовался Тевр.

Отказаться было немыслимо: отказ Тевр принимал как личное горе и начинал уговаривать. Айра молча кивнула на передний хват, Тай отступила, и Тевр взялся – крепко, старательно, как берутся за то, чего не понимают, но уважают: обеими руками и не там, где надо.

Прогон продержался три шага.

На четвёртом от угла верстака подал голос другой чайник – кузнецов. Он стоял на горне, и снять его никто не догадался.

– Кипит, – сообщил Тевр.

– Держи петлю.

– Он выкипит.

– Тевр!

Тевр держал петлю ещё два шага. Потом дверь пошла вниз. Не рухнула – пошла, обстоятельно, как всё у Тевра. Серак с Вереном приняли её на руки и опустили на пол с грохотом. У кузнеца за стеной, похоже, снова нашлись новые слова.

Тевр снял чайник с горна и остался этим совершенно доволен.

В наступившей тишине Верен поднял грифель. Мир опять оказался устроен правильно, и скрывать этого Верен не стал:

– Один раз. За прогон. Как положено.

– Верен, ты радуешься тому, что мы уронили дверь.

– Я радуюсь тому, что мы уронили её ровно. – Верен поправил очки. – Роняют все. Ровно роняют немногие.

Тевр поставил спасённый чайник на верстак, пожелал всем доброго вечера и ушёл. Ни разу не спросил, зачем в мастерской при кузне стоит проём в никуда и почему через него взад-вперёд носят дверь. Тевр вообще редко спрашивал. Тевр помогал.

Айра проводила его взглядом. Не впервые за осень подумалось: самый безопасный человек в академии – тот, кому просто не приходит в голову задать вопрос.

Дверь вернули на клинья.

Айра постояла ещё немного, глядя на них. Тай обтирала ладони о штаны. Серак уже подошёл к раме – проверить, не своротили ли чего. Верен сидел со своей графой.

Работали хорошо. Работали слаженно. Работали, если говорить начистоту, лучше, чем она смела надеяться. Сговаривала-то она их поодиночке, троих, каждого своими словами, и понятия не имела, во что это сложится.

Она подошла и постучала по дубу костяшкой – коротко, как стучат в знакомую дверь, за которой свои.

Ты хорошая, спору нет. Одно маленькое неудобство: учимся-то мы на тебе.

Мысль была неприятная и не ко времени, и она отложила её – ненадолго, как выяснилось.

– Теперь новости, – сказала Айра.

Она пересказала два своих дня – коротко, по-рабочему, без украшений и, надо признать, без некоторых подробностей. Что у гостя в комнате нет ни следа жизни: ни расхода, ни крошки, ни свечного огарка. Что в его дорожном мешке лежит вещь, которую делали долго и для себя, и умеет она одно-единственное – слушать. Что она эту вещь видела, держала и вернула туда, откуда взяла.

Мастерская молчала. Серак опустил рубанок. Тай не опустила ничего, но перестала мешать в котле.

– Держали, – повторил Верен. Не спросил – уложил слово на место, как укладывают предмет, который до сих пор числился по слухам. – Стало быть, вы там были.

– Была.

– Внутри.

– Внутри.

Верен снял очки. Протёр их полой куртки. Очки были чистые, просто рукам надо было чем-то заняться, пока голова решает.

– Я обязан спросить, – выговорил он наконец. – Как?

Вот оно.

Она знала, что это придёт, и знала, от кого именно. Не от Тай, которая не спрашивает никогда. Не от Серака, который завёл в мастерской правило не спрашивать и держал его крепче всех. От Верена. Верен всю жизнь верил, что у всякого «как» есть строка, а у строки – место. Место надо заполнить, иначе останется дыра. А дыр он не выносил.

Раньше она бы ответила. Не всё, но что-то: половину, кусок, честный обрубок правды, которого ему хватило бы на неделю. Она их всех так и кормила – половинами, и половины были настоящие.

Сейчас в голове не нашлось ни одной половины, которую можно было бы отрезать.

– Не скажу.

Верен поморгал.

– Совсем?

– Совсем.

Тай не подняла головы от котла.

– Ну и правильно, – сообщила она котлу.

Серак промолчал. Он и не собирался ничего говорить: у него на такие случаи имелся рубанок.

Верен надел очки, посидел и кивнул – коротко, обиженно и очень по-своему.

– Заношу: сведения получены. Источник не подлежит.

– Не подлежит чему?

– Ничему, – с достоинством отозвался Верен. – Просто не подлежит.

Вот, значит, как это делается. Всю осень я поила их честными половинами, а сегодня сказала «не скажу» – и никто не встал, никто не ушёл, и Верен мне даже строчку придумал. Мне бы порадоваться. А мне зябко.

Свою последнюю новость она выложила на верстак словом – бумаг у неё сроду не водилось:

– И ещё. Против Тени на доске стоит день.

Серак поднял голову.

– Наш?

– Наш.

– Далеко?

– Нет.

Слово «нет» легло на верстак между стружкой и мисками, и всем всё стало понятно без чисел. До этого вечера они готовились к «когда-нибудь, ближе к холодам». Теперь у них был день – а дни считают, и всякий раз получается меньше, чем в прошлый.

Тай отставила котёл.

– Тогда хватит таскать дверь. – Ложка легла на край котла. – Дверь мы знаем. Давайте таскать то, что понесём.

Айра кивнула. Ради этого она их и собрала.

– Серак. Сколько тебе надо, чтобы сделать болванку?

– Смотря какую.

– Такую же.

– Такую же – как? – Серак смотрел на неё спокойно и безжалостно, как смотрит человек, который сейчас задаст три вопроса и после третьего в комнате похолодает. – Длина?

– Не знаю.

– Ширина?

– Не знаю.

– Вес?

Айра открыла рот и закрыла.

– Не знаю.

– Ага, – сказал Серак и пошёл к брусу.

К ректору она пришла позже обычного и застала его не за столом, а у полок. Он ставил на место книгу – не торопясь и с первого раза попадая в нужный просвет. Он всё так делал.

Доклад пошёл по порядку: свечная раздача, крыльцо в прачечной – чинят, обещают к концу недели, гостевое крыло топлено вторые сутки, истопник доволен и, по слухам, ходит гордый. Ректор слушал стоя и не перебивал.

Потом она дошла до дела и рассказала про вещь.

Рассказала то же, что своим: тёмное дерево с костью, величиной в ладонь, и хват, притёртый к чьим-то пальцам за долгие годы. Что сделали её для одного-единственного занятия – слушать. Что лежала она на самом дне, под сменой платья, в холсте, и легла обратно тем же боком, в те же сгибы.

Он не перебил и здесь. У него для таких случаев было другое оружие – та самая его пауза, которую в академии знали все и никто не умел выдержать.

– Как вы это узнали?

Вот и второй.

Вчера он не спросил. Вчера в этом кабинете от неё пахло дымом так, что не заметил бы разве что покойник. Взгляд его споткнулся о её волосы и вернулся к бумагам. Он промолчал, она промолчала, и оба сделали вид, что вечер прошёл как всегда.

Но одно дело – дым в волосах, а другое – вещь со дна чужого мешка, разобранная до последней складки холста. Такое из коридора не разглядишь.

– Не скажу.

Пауза после этого вышла длиннее всех, какие она знала наизусть. Он не отвёл взгляда и не переменился в лице. Он просто держал её слово на весу – и взвешивал, судя по всему, не слово.

– Я могу спросить иначе, – произнёс он наконец. – Вам что-нибудь угрожало?

– Нет.

– Сегодня?

– И сегодня нет.

– Хорошо. – Он опустил взгляд к бумагам, подровнял и без того аккуратную стопку и закончил тем голосом, каким отпускают со службы: – Тогда я не спрашиваю.

Она встала и пошла к выходу – и у самой двери всё-таки обернулась, против собственного правила и против всякого здравого смысла.

– Господин ректор.

– Да?

– Вам не любопытно?

– Мне очень любопытно, адептка Сол. – Он не поднял головы. – Это ничего не меняет.

Дверь она закрыла тихо, тише обычного. И постояла в коридоре, обживаясь с новостью: вечер кончился, а вес с плеч не сняли.

Раньше я выкладывала на этот стол всё, до последнего медяка. И, между прочим, не потому, что была обязана. Просто оказалось, что придерживать – работа. Тяжёлая, нудная и совершенно бесплатная.

Обход она в тот вечер повела с другого конца – от прачечной, где как раз меняли просевшую доску. И к гостевому крылу вышла с изнанки, из-за угла, откуда его никто не разглядывает.

Оттуда и увидела.

В тёмном ряду окон одно было живое: тёплый огонёк за шторой, никуда не спешащий. Так горит свеча, которую поставили не для работы.

Вторую ночь подряд.

Айра остановилась в тени, у водостока, и постояла – недолго. В руках ящик со свечами, а во дворе дел невпроворот. Версий она не строила – версии тут были дороже, чем ей сегодня по карману.

Топлю ему печь, ношу ему свечи. Ещё чуть-чуть – и стану подтыкать одеяло.

Она перехватила ящик поудобнее и пошла своей дорогой. А мысль всё же дошла до конца сама – коротко, как всё, что и так знаешь.

Две недели в этом окне не горело ничего. А горит оно с того вечера, как в комнате побывали чужие руки. Мои, между прочим.

Глава 20. Окна нет

Глава 20. Окна нет

Болванку Серак сколотил за ночь и часть утра – ящик в полтора локтя, окованный по углам, с двумя ручками и глухой крышкой.

Мерил Серак по единственному, что у них было. Мерка была такая: одна фраза, сказанная ректором ещё в конце лета. Все они с тех пор носили её в голове, как гвоздь в подошве: идти можно, забыть – нет.

«Одним нам не унести. Даже вдвоём».

– Из этого следует только одно, – объяснял Серак, вгоняя гвоздь. – Что оно тяжелее, чем поднимают двое. Больше в этой фразе нет ничего. Ни длины, ни ширины, ни веса.

– Длину бери свою, – сказала Айра. – Какую поставишь, такую и будем носить.

– Поставлю полтора локтя. – Он примерился к брусу. – Не потому, что она такая. Потому, что полтора локтя проходят везде, где мы ходили: и в спуск, и в поворот у третьей кладовой, и под арку. Если настоящая окажется длиннее, мы это узнаем на месте – и говорить будем уже не про ящик.

С этим она согласилась. С этим было легко согласиться: тут он мерил не вещь, а дорогу, а дорогу они знали.

– Теперь главное, – сказал Серак и отложил молоток. – Вес. Сколько мне туда класть?

– А сколько бывает?

– В том и беда, что всякое. «Тяжелее, чем поднимают двое» – под это подходит бочка с водой. Под это подходит наковальня. И телега, если с телегой. Между бочкой и телегой, Сол, разница такая, что одну мы вынесем и не заметим, а на второй сядем на первой же лестнице и будем сидеть, пока нас не найдут.

Айра поглядела на брус, на пустой ещё ящик, на свои ладони – и не нашла ни одного честного ответа. Отдавать ей было нечего. Одну-единственную фразу она уже отдала, да и та была чужая: человек, который её сказал, и сам знает о вещи только со слов покойного отца.

– Клади посередине.

– Посередине, – повторил Серак.

Он не язвил и не спорил. Он просто повторил её слово – и в этом повторе слышалось всё, во что превратилась их подготовка. Мастер меряет по волосу и проверяет ладонью, потому что ладонь у него строже мерки. А сегодня будет насыпать вес на глаз. По слову заказчика, который не знает, что заказывает.

Он вышел во двор, вернулся с булыжниками и уложил их в ящик слоями, чтоб не било в один угол. Переложил ветошью, чтоб не гремели, и заколотил крышку.

Тай подошла, взялась за ручку, качнула, подумала. Взялась второй рукой, приподняла на палец и поставила.

– И сколько тут?

– Столько, сколько легло, – ответил Серак.

– То есть нисколько. – Тай постучала по крышке. – Серак, я не про камни спрашиваю. Я спрашиваю, откуда ты взял, что их столько.

– Оттуда же, откуда всё сегодня. Из головы.

– Из чьей?

Серак молча перевёл взгляд на Айру. Спорить она не стала: голова была её.

– Прекрасно. – Тай отряхнула ладони. – Твоя голова, его камни, мои руки. Славно у нас всё распределилось.

Она качнула ящик за ручку ещё раз – уже не проверяя. Так трогают за плечо того, кто сел не на своё место: без злобы, но и без надежды, что сам догадается.

– Знаете, кто он у нас? Ряженый. Надел чужой вес и ходит.

– Он не ряженый. – Серак обиделся за работу быстрее, чем за себя. – Он честный ящик. Он про себя ничего не говорил.

– Вот это в нём и худшее. Врал бы – я бы с ним поспорила. А этот молчит и врёт молчком.

Ряженых у нас нынче полный двор: смотрительница ряженая, подручная истопника ряженая. Дожили – мебель пошла по личинам.

– Взвесить, кстати, могу, – предложила Тай, и в голосе её впервые за вечер прорезалось довольство. – Прямо сейчас. Скажу тебе до золотника, сколько в нём.

– И что нам это даст?

– Ничего, – честно сказала Тай. – Зато будет точно.

Айра посмотрела на неё с чувством, которому не нашлось названия. Где-то между нежностью и желанием сесть прямо на пол.

А Тай оглядела их всех разом – болванку, Серака, Айру – и выговорила то, что висело в мастерской со вчерашнего вечера.

– Мы репетируем незнамо что.

– У нас нет другого.

– Знаю. – Тай не спорила, и от этого было хуже, чем если бы спорила. – Я и говорю: нет. Мы неделю носим дверь и считаем себя молодцами. Дверь я взвесила, дверь я знаю. Ту – нет. И вот вы сколотили ящик с камнями и хотите, чтобы к нему привыкли руки. Руки привыкнут. А потом мы возьмём ту – и руки скажут: это не оно. И скажут они это не в мастерской.

– Скажут, – согласилась Айра.

– И что делать?

– Носить ящик. Пока не будет той.

Тай постояла над болванкой, что-то прикидывая про себя, и пошевелила губами. Так торгуются с тем, кто и цены-то не назвал. Потом взялась за ручку.

– Ладно. Носим. Но ты запомни: я сказала.

– Я запомнила.

Спускались после третьего колокола, когда смотритель ушёл ужинать и с лестницы объявил, что скоро вернётся.

Кот ждал у арки.

Он сидел на своём месте с видом службы, которая всё видит, ничего не докладывает и вставать не обязана. Когда связка втянулась под свод, Кот проводил их одними глазами и не двинулся. Значит, дело они затеяли не самое глупое. В тот раз, когда дело было глупое, он, к слову, пошёл следом.

Проход взял свою обычную плату – звон в затылке, короткий, как удар в чужую дверь: стукнул – и жди, откроют ли. Виски отозвались и стихли. Она вела скупо, зная теперь каждую ступень под ногой. А у тех, кто шёл сзади, из всего имущества были только темнота, узел на запястье и её спина впереди. Спине они верили: дышали сзади спокойно, без задержек. За эти недели они выучились дышать внизу так же, как дышат на кухне. И это, если подумать, был самый скверный признак из всех. Люди привыкают ко всему. Даже к тому, к чему привыкать не следует.

Болванку понесли Тай и Верен, за две ручки. Серак пошёл при ней сбоку, придерживая низ. Айра шла первой, без ноши, с фонарём.

Первые две лестницы прошли красиво.

На третьей выяснилось, что ящик – не дверь.

Дверь была плоская, и в этом, как оказалось, заключалась вся её доброта. Дверь можно было вести боком, класть на плечо, прислонять к стене, пока переводишь дух, и ругаться на неё сверху вниз. Ящик ничего этого не позволял. Ящик был толстый, тупой и упрямый. В узкий спуск, где двоим не разойтись, он входил – а поворачивался там как ему вздумается. И вздумывалось ему всякий раз иначе.

– Стой. Задний угол.

– Задний угол не идёт.

– Он идёт. Просто не туда.

– Опустите на ступень, – командовал Серак снизу, – и разверните. Не так. Ко мне. К себе. К себе – это ко мне.

– Это два разных «к себе», – заметил Верен.

– Это одно, – пропыхтела Тай. – Просто вас двое.

Ящик поехал, качнулся и приложился углом о камень – глухо, тяжело и очень убедительно. Так падает всё, что тебе дорого.

– Помеха, – сообщил Верен из темноты.

– Заносить нечем, – напомнила Тай. – У тебя руки.

– Я запоминаю. – Пауза, короткая и очень достойная. – Помеха первая: угол о камень, на повороте, при развороте по команде «к себе».

– По какой из двух?

– По обеим.

Айра поняла, что вечер обещает быть длинным.

Дальше стало хуже, потому что начался поворот у третьей кладовой – тот самый, ради которого Серак и отмерил свои полтора локтя. Полтора локтя в него прошли. Полтора локтя, которые несут двое живых людей, прошли не сразу.

– Разворачивайте по частям.

– Ящик по частям не разворачивается, – возразил Верен. – Он цельный.

– Ты разворачивайся по частям. Он за тобой пойдёт.

Верен подумал над этим – по звуку было слышно, как он думает. Потом стал разворачиваться по частям: сначала плечи, потом бёдра, потом ноги, которые к тому времени уже стояли не там, где надо. Ящик за ним пошёл. Ящик, надо отдать ему должное, шёл за кем угодно, лишь бы не туда, куда просили.

– Помеха вторая, – доложил Верен, когда всё кончилось. – Собственные ноги.

– Занеси мои заодно, – предложила Тай. – Мои тоже не помогали.

Тай при этом не запыхалась ни разу: ей мешала не тяжесть, ей мешали остальные. От безделья у неё завелись предложения. Предложения делались всё щедрее с каждой лестницей: сперва – взять оба хвата на себя, потом – нести одной, а им идти рядом и не мешать, потом – сесть на ящик сверху, «зато поедет ровно, и никто не будет спорить, где чьё „к себе"».

Ниже пошли старые ступени, тёсанные широко, на двоих, и болванка села на них, как своя.

Айра шла впереди с фонарём и слушала за спиной пыхтение, короткие деловые ругательства и спокойный голос, объявляющий помехи по счёту. Хуже всего оказались собственные руки. В них был один фонарь, а сзади надрывались свои, и всё её нутро – уличное, старое, до всякой академии – считало такое положение неприличным.

А ведь если когда-нибудь напишут книгу о том, как обкрадывают Совет, назовут её «Похищенная дверь». Или «Ограбление ящиком» – тоже звучит гордо, только непонятно, кто кого грабит. И будут в ней главы: «Задний угол не идёт», «Это два разных „к себе"» и «Помеха вторая: собственные ноги».

Свод встретил их, как встречал всегда: холодом, тишиной без единого шва и запахом, которого не бывает наверху. Сухая пыль, старый камень – и что-то ещё, чему у неё не нашлось слова ни с первого раза, ни до сих пор.

Три двери, ступени и плита – глухая, во весь рост, с двумя ложами для ладоней.

Двое каменных стояли по сторонам. Головы опущены, руки сложены. Айра глянула на них – коротко, чтобы убедиться, что стоят там же, где стояли. Дольше глядеть не хотелось никому, и никто не глядел.

Кот уже сидел у плиты – мордой к камню, спиной ко всем. Как он попал сюда раньше них, оставшись при этом у арки, Айра выяснять не стала. У этой службы, видно, свои переходы.

– Ставьте.

Болванку опустили посреди свода, не доходя до камня. Тай разогнулась, повела плечом.

– Теперь что?

– Теперь несём её отсюда наверх, – распорядилась Айра. – Всю дорогу, до самой мастерской. Как понесём тогда. Я хочу знать, где мы застрянем, сколько это займёт и что у нас отвалится по пути.

– Руки, – подсказал Верен.

– Кроме рук.

Взялись – и ящик поднялся, качнулся, встал на четыре руки и две спины – и вот тут Айра, стоявшая ближе всех к плите, почувствовала это первой.

Что-то толкнуло.

Не ящик – камень. Из плиты, наружу, коротким глухим тычком, как толкает изнутри дверь, когда с той стороны навалились плечом и передумали. Толчок прошёл по полу, поднялся в подошвы и разошёлся по ногам.

Она видела, как его приняли остальные. Тай перехватила ручку и посмотрела себе под сапоги. Верен замер и открыл рот. Серак отступил на шаг – от плиты, разумеется, а не от ящика.

– Что это было? – спросила Тай.

– Осадка? – предположил Верен с надеждой человека, которому очень нужно, чтобы это оказалось осадкой.

– Осадка идёт вниз, – отозвался Серак. – А это пришло снизу. Это другое.

Камень толкнул снова – длиннее, и теперь в толчке было что-то неприятно осмысленное: пришёл он не тогда, когда они стояли, а тогда, когда пошли. Сделали два шага с ящиком – и камень отозвался.

Айра остановила связку рукой.

– Стойте. Ставьте.

Поставили – свод молчал.

– Взяли.

Взяли – камень толкнул.

– Поставили.

Тишина.

Они проделали это ещё дважды, как дети, тычущие палкой в спящую собаку: и чтобы проснулась, и чтобы не совсем. Камень толкал каждый раз, и каждый раз – на движении.

– Тай. Одна поднимешь?

– Обижаешь, – отозвалась Тай, и слышно было, как она обрадовалась: весь спуск просилась, наконец дали.

Она взялась за обе ручки и крякнула – коротко, для приличия: без кряканья такие вещи не поднимают. И подняла ящик сама. Пронесла его три шага вдоль стены, развернулась, отнесла обратно и поставила.

Свод за это время не сказал ни слова.

– Ещё раз. Вдвоём.

Тай и Верен взялись за ручки и пошли.

Камень толкнул на втором шаге.

– Поставьте. – Айра слушала уже не ушами, а подошвами. – Теперь просто идите. Без ящика. Рядом, как несли.

Тай и Верен переглянулись – два взрослых человека, которых просят походить по подвалу без груза. Но пошли: бок о бок, тем же шагом, каким только что тащили.

Камень толкнул им в спину.

Ящик стоял в трёх шагах от них и не имел к этому ни малейшего отношения.

– Оно отзывается не на груз, – выговорил Верен, у которого лицо было совершенно белое, а голос совершенно спокойный. – Оно отзывается на нас.

– На нас, – повторила Тай.

– На то, что мы идём вместе, – уточнил Серак. – Ящик тут вообще ни при чём.

Айра подошла к плите ближе, чем стоило, и остановилась перед камнем, за которым лежало то, ради чего они всё это затеяли.

Думала она при этом совсем не про ту вещь. Думала про свой первый приход сюда. Как эта вещь толкнулась ей в ладонь через камень. Как она потом три недели носила это в себе, будто маленький тёплый секрет, и была уверена, что вещь её узнала. А потом та же вещь качнула двоих чужих, тянувших у плиты мерную нить в лад, и стало ясно, что ей всё равно, чьи руки.

Теперь выяснялось, что и это было не всё.

– Она нас слышит, – сказала Айра вслух. – Через камень. Она слышала нас всё это время.