Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Глава 20. Попечитель

Глава 20. Попечитель

Лорд Мат прибыл в десять утра, и академия встретила его во всеоружии: с недометёнными ступенями, с гирляндами на два яруса выше положенного и с ковром, который со вчерашнего вечера трижды уползал обратно в кладовую и трижды был водворён на место.

К десяти ковёр лежал смирно. Айра, проходя мимо, заметила, что его придавили по углам четырьмя чугунными подставками для факелов. Мера была временная и, судя по всему, всех устраивала.

Двор набился народом задолго до полозьев. Смотреть на приезд лорда было не то чтобы интересно – просто это был последний законный предлог отложить дела до вечера, и разобрали его до последнего места у парапета.

– Держи. – Тай сунула ей в руку горячую лепёшку, завёрнутую в тряпицу. – Тебе сегодня целый день на ногах. И вечер. И, зная тебя, ночь.

– С чего бы ночь?

– С того, что я тебя знаю, – сказала Тай и откусила от своей.

Айра откусила от своей. Это сошло за ответ.

Тай прожевала и кивнула на чугунные подставки:

– Вот объясни мне. Ковёр трижды уползал. Его трижды тащили обратно. И всё ради человека, который приедет, постоит и уедет.

– Он попечитель.

– Что попечитель, мне уже трижды объяснили. Я спрашиваю не кто. Я спрашиваю, чего ему тут в середине зимы понадобилось. Мало нас попекали, что ли?

– Бал, – сказал сосед спереди, не оборачиваясь. – Раз в год большой бал. Попечителю на нём положено быть по чину.

– А в прошлом году он приезжал? – спросили сбоку.

– В прошлом – нет.

– А в позапрошлом?

– По чину, – отрезал сосед, – значит по чину. Когда хочет, тогда и приезжает!

– Зима такая, вот и приехал, – рассудил пожилой служитель, опершийся на метлу, которой этим утром явно не мели. – Двоих убили за две недели. Крыша потечёт – хозяин сам лезет глядеть. А тут не крыша. Тут хуже. Едет головы снимать.

С этим спорить не стали. Кто-то ещё шептался про гостей из дома Кер, которые в последнее время никак себя не проявляли. Мол, они тут не смотрины затеяли, а какую-то свою политику вершить собираются. Про политику Айра знала примерно столько же, сколько и про всё остальное, что не касалось улицы, так что эти разговоры пропустила мимо ушей.

За четвёртым мнением Айра обернулась к соседу слева – тот стоял тихо, не толкался и вообще вёл себя лучше всех во дворе. Золото, а не человек, можно было бы подумать. Но это и вправду был не человек. Трое нтаров, сидящих друг у друга на плечах – даже без плаща, каким такой фокус принято прикрывать, – деловито придерживали тележку, гружённую чем-то съестным под чистым полотенцем: они пережидали толпу по дороге куда-то, куда с самого утра пёрли своё угощение, и приезд лорда интересовал их только как препятствие. Толпа наконец дала щель, верхний махнул лапкой, собрание налегло – и тележка поехала дальше.

И, сложно не признать, это было лучшее мнение о приезде лорда Мата, которое Айра слышала за утро.

У самой же неё был свой ответ, и не нравился он ей тем, что был не ответ.

В первый день семестра на доске висели два листа. Дом Кер с сопровождением – раз. Куратор Совета – два. Оба вывесили загодя, оба приехали в срок, и оба Айра прочла тогда же, стоя в толпе перед доской и злясь на слово «зачёты».

Про лорда Мата на доске не было ни строчки. Ни тогда, ни после. Про него узнали от его же свиты, приехавшей раньше хозяина.

Может, и прав служитель. Только у них тут уже не крыша течёт, тут настоящий пожар, который сбегаются тушить все, кому положено и не положено.

Тяжело вздохнув и для верности ещё разок откусив лепёшку, Айра постаралась выкинуть из головы эту мысль и сосредоточиться на том, что происходило во дворе.

Возков было шесть – в ворота они вошли под уставное четверостишие стража, четыре строки по чину, ни строкой больше. Первые три – с людьми, три задних – с грузом, увязанным в рогожу, и груз этот выгружали дольше, чем людей.

Навстречу головному уже спешил с крыльца распорядитель – человек из канцелярии с листом, который он держал перед собой двумя руками, как блюдо, которое очень боялся уронить. Должность распорядителя просыпалась в академии раз в год, к балу, а остальные месяцы спала. В эту зиму ей достался сверх бала ещё и попечитель, и человек с листом переживал, судя по всему, лучшие дни своей службы.

Лорд Айдон Мат вышел из головного возка сам, без подставки, и постоял на снегу, оглядывая двор – не как оглядывают чужое место, а как оглядывают своё, куда давно не заезжал.

Айра посмотрела на него, как смотрела на всё, – снизу и по частям.

Немолодой, тяжёлый в кости, с широким лицом, которое сорок лет назад, наверное, было простецким. Дорожное сукно на нём сидело хорошо и стоило дорого, но носил он его как человек, привыкший к тому, что вещи на нём сидят хорошо, и потому переставший это замечать. Голос, когда он заговорил с распорядителем, оказался приятный, низкий и совсем не начальственный: так говорят те, кому не нужно его повышать.

И всё в нём было по размеру.

Такое она видела на рынке, и не по разу. Есть враньё, которое человек надевает второпях: оно жмёт под мышками, лезет в глаза, и по нему видно всё. А есть враньё, которое шили на заказ и обнашивали годами, пока оно не легло по плечу. Оно не выдаёт себя ничем. Его снимают только вместе с кожей.

А ещё есть то, в котором рождаются.

Только чутьё – не улика. Мало ли что кажется на морозе про человека, которого видишь первый раз в жизни. Она отложила это туда, где копилось всё, за что ещё не заплачено.

Распорядитель развернул перед лордом лист и начал читать вслух.

– «В годину, когда зима легла и на кровли наши, и на плечи наши, – читал он, – Архонтия обращает взор свой к той руке, которая не оскудевала ни в годы тучные, ни в годы скудные…»

На «скудные» он поднял глаза от листа – проверить, дошло ли.

– «…ибо что есть попечение, как не тепло, поданное туда, где его не просят, но ждут…»

Ещё один взгляд поверх листа.

– «…и потому благодарность наша есть не долг, отдаваемый по счёту, но радость…» – Перед лучшим своим словом распорядитель взял паузу, и пауза эта была заслуженная. – «…живая и непреходящая. И оттого…»

Он набрал воздуху для следующего периода.

– Благодарю, – сказал лорд Мат. – Там дальше про пристройки?

– Про пристройки, ваша милость.

– Про пристройки я знаю, я их оплачивал.

Сказано это было без нажима – так снимают с человека лишнюю работу, а не отбирают у него вечера трудов. Распорядитель всё же подержал лист ещё секунду, прежде чем опустить: у него там оставалось на целую страницу.

– И, с позволения академии, – прибавил лорд, – я объявлю здесь, а не в столице.

Он повернулся к двору. Двор, не ожидавший, что его заметят, слегка попятился.

– Зима у вас вышла тяжёлая. Я знаю. – Пауза у него была человеческая, не отмеренная. – Совет учредил фонд поддержки семей пострадавших адептов. Средства переведены. Первыми в списке – две семьи, и обе, я надеюсь, получат хотя бы то немногое, что вообще можно получить деньгами.

Двор молчал.

Потом кто-то сзади сказал вполголоса «ну хоть так», и с этого «хоть так» по толпе пошло тёплое, согласное движение – то самое, каким люди благодарят за то, что о них вспомнили.

Лорд Мат достал из-за отворота сложенный лист и подал распорядителю.

– Пусть висит на виду. Чтобы всякий, кому надо, прочёл сам, а не с чужих слов.

Айра стояла и смотрела на снег.

Кельва увозили отсюда три дня назад, в простом возке, под холстом. Отец сидел рядом и трогал холст ладонью, как трогают плечо. И спросил у ректора одно-единственное, и ректор ему не соврал.

Деньгами тут ничего не вернёшь. Но и от денег не отказываются: она сама последние три года не отказывалась ни от чего.

– Хороший человек, – сказала Тай рядом. И, помолчав: – Наверное.

– Наверное.

Больше они об этом не говорили.

Распорядитель отнёс лист к доске объявлений и приколол его двумя булавками, слегка потеснив бумагу хозяйственной службы о том, что галерею второго яруса домоют к вечеру и что впредь просят не носить туда еду.

Свита увела лорда в тепло, и двор начал расходиться.

Айра пошла поперёк – к доске.

Лист висел там, где его оставили, и никто на него не смотрел. Она встала перед ним и начала читать. Читала она медленно, злилась на это четвёртый месяц подряд, но злость почему-то не помогала.

«Выписка из решения Совета… о вспомоществовании семьям погибших адептов… средства в размере…»

Во дворе лорд сказал «пострадавших». На бумаге слово было короче.

Дальше она разобрала число, от которого в животе на секунду сделалось пусто. Не от жадности. От несоразмерности: на эти деньги в её квартале кормился бы весь рыбный ряд, и не одну зиму.

А в самом низу, мелким письмом, – дата.

Девятое.

– «Впредь просят не носить в галерею еду», – прочла Тай с соседнего листа. – Поздновато просят.

– Верен, – сказала Айра, не оборачиваясь. – Выписки каким числом помечают?

– Днём заседания. – Он тоже не обернулся: читал через её плечо, что заменяло ему приветствие. – Не днём отправки и не днём получения. Тем днём, когда сели и решили.

– Значит, сели и решили девятого.

– Значит, девятого.

Кельв умер в ночь десятого.

Отсюда до столицы трое суток. Знала она это точно: читала чужую подорожную с чужой руки, при хозяине и не торопясь. Лорд въехал в ворота сегодня поутру – значит, выехал одиннадцатого. В тот самый день, когда отсюда увозили возок под холстом, а весть о Кельве ещё только выезжала следом – в ту же сторону, откуда ехал он.

Разминуться на тракте они могли. Могли и встретиться. Услышать на постоялом дворе – тем более.

Но бумага была написана раньше. За сутки до того, как Кельв перестал дышать, в столице сели, посчитали и перевели деньги.

За перевод одной первокурсницы посреди сессии полагалось четыре подписи. Ответ на один запрос из пограничного города шёл сюда четыре месяца. Бумага в этом мире ползла.

Эта обогнала смерть на сутки.

Совет у нас, выходит, ясновидящий.

– Тут «семьям», – сказал Верен и заговорил быстрее, как всегда, когда ему что-то не нравилось. – Не «семье». Множественное число в казённой бумаге может ничего не значить, так пишут все, это общая формула, я её сто раз видел.

– Девятого мёртвый адепт был один.

Верен замолчал. Потом достал огрызок карандаша и переписал себе дату.

К обеду академия окончательно перестала работать.

В столовой не ели – обсуждали. Тефтеля унесли вчера, а разговор о нём только набирал силу и успел обрасти подробностями. Что он был не просто тефтель, а с подливой. Что лекарская сняла чары за час, но человек ещё сутки отказывался разговаривать. Что запах в галерее держался до утра и хозяйственная служба трижды переспрашивала, чем именно там мыть. Отдельной веткой шло, что в трёх задних возках лорда было вино, что вино уже в подвале и что подвал с утра стерегут вдвое лучше, чем ворота.

– Я узнавала, – сообщила Тай, придвигая миску. – Тефтель на бал не выйдет. Пишет, что нездоров.

– Я бы тоже написала.

– Я бы вообще уехала.

За их столом шли ставки.

Ставки на балы в этой академии были древнее самих балов и подчинялись собственному укладу, в котором Айра успела разобраться ровно настолько, чтобы не встревать. Ставили на всё: кто откроет танцы, сколько од осилит страж, упадёт ли люстра.

– На люстру не ставь, – предупредила Тай.

– Ты это уже говорила.

– Я говорила, чтобы ты знала. А теперь говорю, чтобы ты не забыла. – Тай ткнула ложкой вверх, в потолок столовой, за которым, по её представлениям, где-то висела та самая люстра. – Каждый год находится человек, который думает, что уж на этот-то раз.

– А ты на что поставила?

Тай замялась. Это было ново: Тай не замялась ни разу с осени.

– На духов, – сказала она наконец, глядя в миску.

– На каких духов?

– Что на балу объявятся сразу оба. Дух ночного огня и Дух полуденной тьмы. – Тай подняла глаза, и в них было чистое, ничем не омрачённое ожидание чуда. – И подерутся.

Айра медленно положила ложку.

– Я тебе рассказывала, кто такой Дух полуденной тьмы.

– Рассказывала.

– И кто такой Дух ночного огня – тоже рассказывала.

– Ага, – сказала Тай. – Поэтому я и поставила. Я знаю про них больше всех в этой академии. Это называется осведомлённость.

– Это называется мошенничество.

– Это называется осведомлённость, – твёрдо повторила Тай. – Мошенничество – это когда ты знаешь, что будет. А я просто очень хорошо знаю, кто.

Спорить было не с чем. Айра доела молча, обдумывая, как именно ей теперь весь вечер не быть двумя духами сразу.

Кейра сидела через два места, у стены, – там, где сидел её брат. Собственное её место, соседнее, так и стояло пустым. Перед ней была полная тарелка, и Ним рядом ела из своей, не разговаривая.

Смотрела Айра туда дольше, чем собиралась.

– Она пойдёт? – спросила она у Тай негромко.

– Пойдёт. Ей сказали, что можно не ходить. – Тай пожала плечами. – Она сказала, что придёт. Знаешь, я её понимаю. В комнате хуже.

Регламент Юст огласил в нижней галерее, за два часа до срока, собрав пятёрку у доски объявлений.

Лист был тот самый, трёхдневной выдержки, за это время переписанный набело и обзаведшийся полями.

– Пункт первый, – начал Юст. – Явка. Академия собирается вся, поэтому явка не отмечается. Это, между прочим, уязвимость.

– Чья? – спросил Тевр.

– Общая, – мрачно сказал Юст. – Если явка не отмечается, никто не может доказать, что он там был. И никто не может доказать, что не был.

– И что?

– И то, что я всё равно отмечу. Себе. – Он показал шнурок с узелками. – Дальше. Пункт третий, важный, я его вчера дополнил. За бархатный шнур не заходить.

– Про это все уже поняли, – сказала Ним.

– Все поняли неправильно! – Юст поднял палец. – Все поняли, что нельзя, потому что превратят. А я выяснил, что дело не в этом. Чары ведь не наказывают. Они приводят в соответствие.

– В соответствие с чем?

– С тем, чему за шнуром место. – Юст сделал паузу, довольный. – За шнуром гости и угощение. Гость ты или угощение – решают по жетону. Нет жетона – значит, ты не гость. А кто ты тогда?

Тевр очень медленно опустил свой короб на пол.

– То есть если бы у него был жетон...

– То он был бы гость.

– А без жетона он...

– Закуска, – сказал Юст.

– Он не закуска, он тефтель, – вмешалась Ним. – Я видела. А закуской его ректор назвал, мне передавали.

– Тем более! – Юст был совершенно счастлив. – Одно и то же событие названо двумя словами. Одно для тех, кто видел, второе для бумаг. Я это узлом отметил.

Отметил он. Ну конечно.

Айра слушала вполуха и думала о своём.

О своём – то есть о костяшке с гербом, которую третьи сутки таскала при себе и которую ей подсунули под камень вместе с щепотью серой золы. Костяшка была настоящая. Настоящая, гостевая, с прорезью для шнура и с гербом Совета – а вчера человека, у которого такой не нашлось, унесли под полотенцем на носилках вчетвером.

Хорошо. Допустим, чары читают жетон.

А если жетон именной?

Она передвинула эту мысль туда и обратно, как передвигают монету по столу, и не придумала, как проверить это иначе, чем на себе.

– Пункт восьмой, – доложил тем временем Юст. – Заговорил член Совета – отвечай коротко, правдиво и не всё.

– И не всё, – повторила Ним, будто пробуя на зуб. – А если не выйдет?

– Тогда коротко и правдиво, – сказал Юст. – Но лучше, чтобы вышло.

Кейра стояла с краю и молчала. Юста она дослушала до конца, ни разу не переступив с ноги на ногу, и, когда он свернул лист, кивнула ему – коротко, серьёзно, как кивают человеку, который сделал полезное дело.

Юст порозовел до ушей и уронил шнурок.

К шести академия перестала быть академией и сделалась одним большим предбанником.

В коридорах пахло крахмалом, ваксой и раскалённым утюгом. Из умывален несло мокрой шерстью. У всех дверей стояли, сидели и лежали адепты в разной степени готовности, и все они одалживали друг у друга одно и то же: щётку, иглу, второй ремень и мнение о своём внешнем виде.

У Ним, разумеется, было всё.

К седьмому часу в тупичке у кладовой стояла очередь к зеркалу, и Ним впускала по одному. Порядок этот терпели безропотно: другим выбором была умывальня, где к тому времени уже дважды подрались.

Тай пришла к Айре без стука, как всегда, – с горстью шпилек и с лицом полководца, который готов к своей финальной битве.

– Сядь.

– Я одета.

– Ты одета, – согласилась Тай, оглядев её от макушки до сапог. – Это не то же самое, что готова.

Айра села.

Форма у неё была одна, парадная и учебная в одном лице, – тёмно-синяя, с чёрным по вороту. Тай прошлась по плечам ладонями, как проходила перед приёмом, и с формы осыпалось то, чего на ней не было.

– Волосы.

– Что волосы?

– Волосы – это то, что у тебя на голове, – терпеливо объяснила Тай. – Обычно ты их убираешь так, будто собираешься лезть в чужое окно.

– Я всегда собираюсь лезть в чужое окно.

– Сегодня – нет. Сегодня ты собираешься стоять у стены и смотреть. Это другая причёска.

Причёска, по мнению Тай, отличалась тем, что из неё выпускались две пряди. Айра терпела: спорить с Тай о внешнем виде было всё равно что спорить со стеной, а стена хотя бы не сидела у тебя за спиной с горстью шпилек.

– Готово. – Тай отступила и оглядела работу. – Ну.

– Ну?

– Прилично, – сказала Тай. Подумала и уточнила: – До того прилично, что я бы тебя ни в чём не заподозрила.

– Спасибо, я польщена.

– Я старалась. – Тай плюхнулась на кровать, и кровать высказалась. – Знаешь, что самое обидное? Я весь вечер буду стоять в дверях и никого не выпускать.

– Тебе же нравится.

– Мне нравится не выпускать, – уточнила Тай. – А стоять мне не нравится совершенно.

Перчатки лежали на столе, где Айра их и оставила, – белые, тонкие, сложенные одна в другую.

Она надела их последними.

Перчатки были чуть велики. На левом мизинце шла аккуратная штопка – мелкими стежками, старым белым по старому белому, – и вещь эта явно пролежала в тряпице дольше, чем Айра прожила на свете.

Тай посмотрела на перчатки. Потом на Айру. Ничего не сказала.

Иногда Тай умела молчать так, что становилось теплее, чем от её жара.

В дверь стукнули, и в проёме возник Тевр – торжественный, с воротничком на вытянутых руках.

– Последний, – сообщил он. – Двенадцать разошлись за полдня. Этот тринадцатый, я его прятал.

– Мне не нужен воротничок.

– Нужен, – уверенно сказал Тевр. – У тебя ворот форменный, а форменный ворот на балу выглядит так, будто тебя вызвали, а не пригласили.

– Меня и вызвали.

– Тем более. – Он положил воротничок на стол и попятился к двери. – И не думай платить. Просто у меня их случайно оказалось тринадцать.

И скрылся за дверью раньше, чем она открыла рот. Он проделывал это всякий раз и, кажется, нарочно: честному человеку тоже надо иногда выигрывать.

Айра надела воротничок.

Застёгивая, она проверила ещё раз – привычно, двумя пальцами: под сорочкой, у самого ребра, лежала кость с гербом. Гладкая, холодная, ничья.

Ну что, – сказала она костяшке. – Сегодня ты гость, а я при тебе. Веди себя прилично, и я тоже постараюсь.

Костяшка на это ничего не ответила и тем сразу расположила к себе: за весь день это был единственный собеседник, которому от Айры ничего не было нужно.

Носить её сегодня и не пускать в ход – вот и весь план на вечер.

Штаб собрался у поворота на нижнюю галерею, за минуту до восьми, и был это самый короткий сбор за всю зиму.

– Все помнят?

– Кухонный ход и восточная стена, – сказал Серак. В руках у него был моток бечёвки, которую он на ходу сматывал в бухту, потому что бечёвка попалась ему по дороге и лежала неправильно.

– Двери и лестница, – сказала Тай.

– Колоннада, – сказал Верен. – И я всё-таки взял список гостей. Мне его не давали. То есть я его переписал. То есть запомнил.

– Про погоду не забыли?

– Про погоду, – подтвердил Верен. – Увидел – не иду. Иду к своим и говорю про погоду. Я, честно говоря, всю ночь придумывал, что именно я скажу про погоду.

– И что придумал?

– «Кажется, к утру подморозит». – Он подумал. – У меня есть ещё три варианта, но этот самый естественный.

– Верен.

– Да?

– Ты всю ночь готовил фразу про погоду.

– Я готовился, – с достоинством сказал Верен. – Это разные вещи.

Снизу, из-за поворота, уже шёл гул – не голоса, а то, во что голоса превращаются, когда их триста и потолок высокий.

– Сколько всего? – спросила Айра.

– Триста четыре, если с академией. – Верен поправил очки. – Гостей двадцать девять.

– Двадцать девять?

– Двадцать девять по ведомости, – сказал Верен и пошёл вниз, потому что уже опаздывал, а опаздывать он не умел совершенно.

Айра постояла на повороте ещё немного.

Костяшка с прорезью для шнура за весь день так и не согрелась.

Двадцать девятый идёт со мной.