Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Соавторы: Григорий Павленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 306 (всего у книги 361 страниц)

Глава 21. Бал

Глава 21. Бал

Зала на триста человек – это, как выяснилось, не зала. Это погода.

Она началась ещё в дверях: в лицо ударило жаром, будто из натопленной бани, и Айра успела подумать, что академия сегодня, похоже, отапливается одними свечами. Потом ударило звуком. Потом всем остальным. В общем, каждого вошедшего ждало неплохое такое нападение и побои.

Огоньки взяли подряд и подряд отработали.

Они висели по карнизам нитками, по стенам гроздьями, а под самым потолком, вокруг люстры, сбились в такое облако, что весь первый курс задрал головы и стоял с открытыми ртами. Свет от них шёл тёплый и живой, не то что от ламп: он чуть-чуть дышал, потому что каждый огонёк дышал сам по себе.

Люстра висела над всем этим – огромная, чёрного железа, на цепи, о которой в академии рассказывали неприличное.

– Держится, – сказала Тай, задрав голову.

– Держится.

– Серак поставил, что упадёт.

Столы стояли вдоль стен. Между ними ходили с подносами, и подносов было столько, что впору было пожалеть о прошлой жизни: в такой толчее можно было бы прожить неделю.

Приличные люди на балах не работают. Приличные люди на балах стоят у стены.

Она встала у стены.

– Я на посту, – сказали ей в плечо.

Верен привалился к той же колонне и держал стакан обеими руками – не пил, просто держал.

– Вижу.

– Стакан – для маскировки. – Он произнёс это с достоинством человека, который продумал всё заранее. – Человек со стаканом выглядит занятым, и с ним не заводят светских бесед. Я это вывел ещё на приёме.

– И как, работает?

– Вы первая, кто подошёл. И то по делу.

Через четверть часа стало ясно, что зала – это не одно место, а несколько, и живут они по-разному.

У дверей стояла академия: три цвета вперемешку, локти, смех, шёпот на весь ряд. У колоннады – старшие курсы, парами и тройками, все страшно взрослые. В середине, под люстрой, была пустота, обведённая людьми: там полагалось танцевать, но зайти туда пока никто не решался.

А верхняя галерея была отдельным государством.

Она шла по второму ярусу, опоясывая залу, и от лестницы её отсекал вишнёвый шнур на двух медных стойках. За шнуром стояли гости: столичное сукно, меха, на которых свет лежал не так, как на здешней шерсти. Оттуда смотрели вниз, и то ли освещение было такое, то ли ещё что, но каждый взгляд с галереи весил, как печать: господа наверху, чернь внизу.

Наверное, всё-таки освещение.

Стража у шнура стояла иначе, чем вчерашний смотритель с полотенцем. Стража стояла так, будто ей объяснили, что бывает.

– Наверх сегодня никто не полез, – сказал Верен. – Я приглядываю. Люди учатся.

– Люди помнят, чем пахнет.

– Это надёжнее, – согласился Верен.

Костяшка с гербом не согрелась и здесь, в этом жару. Кости вообще не греются.

Тай ушла в двери и вросла в них так, что через четверть часа академия начала обходить этот проём стороной, сама не понимая почему.

Серак встал у восточной стены, там, где кухонный ход, и немедленно нашёл себе дело: у одного из подавальщиков разошёлся ремень на подносе, и Серак его перехватил – быстро, двумя движениями, и вернул. Подавальщик поблагодарил и ушёл, а Серак остался стоять где стоял, с лицом человека, который никуда не собирается.

Юст обнаружился у колонны с листом.

– Пункт четырнадцатый, – сообщил он Айре вместо приветствия. – Я его только что дописал. Не стой спиной к музыкантам.

– Почему?

– Не знаю, – честно сказал Юст. – Но все стоят к ним лицом. Значит, есть причина. Может, боятся, что сбегут или ещё чего.

Он отошёл записывать дальше – то есть завязывать узелки, потому что записывать было нельзя.

Из пятерых подозреваемых в зале были все.

Виерна стояла у второй колонны – в стороне от всех и одновременно там, откуда видно всех, и лицо у неё сегодня было чуть чётче обычного, будто на бал она вышла с открытым забралом. Мастер Гарвен обнаружился у чайного стола, где ему трижды пытались что-то сказать и трижды получили своё заслуженное «нет». Лирна танцевала – первой из старших вышла в круг, и танцевала хорошо, и Айра отметила это с тем неприятным чувством, с каким отмечают, что подозреваемый умеет то, чего не умеешь ты. Лаборант Унн стоял у стены со стаканом, ни с кем не разговаривал и выглядел совершенно счастливым: ему, кажется, довольно было того, что рядом много людей и никто от него ничего не хочет.

И Кеонис – у дальней стены, под галереей, где на кронштейнах стояли короба.

Морок, который весь вечер держал над танцевальным кругом высокое звёздное небо – не как в жизни, а как в книжках, с большими ровными звёздами, – шёл оттуда. Раз в четверть часа Кеонис проходил вдоль коробов, что-то подкручивал, и небо чуть-чуть менялось.

Айра прошла мимо него дважды. Оба раза он был занят делом. Оба раза руки его работали чисто, без лишнего, и оба раза ей было видно всё: где узел, где перехват, где он подтянул сползающее.

Никто в этой зале, кроме неё, не смотрел на потолок дважды.

Красиво работает. Тем обиднее, что подозревать его всё равно придётся.

Лорд Мат обнаружился у среднего стола – его почтительно окружали, он слушал всех по очереди и не пил ничего. Мундир сидел по размеру и здесь.

Пятеро. Все на виду. Никто никуда не идёт.

Наживку забросили вчера, и к сегодняшнему вечеру по академии ходило уже три версии: что оружие разбирают, что оружие разобрали и что оружие разобрали и собрали из него два новых. Слух Юста жил уже сам по себе и рос быстрее, чем она рассчитывала.

А в зале никто не дёргался.

Айра постояла ещё, посмотрела ещё и признала честно: если он здесь, он держится лучше неё.

Мир тем временем жил своей жизнью.

Нтар вышел из-под чайного стола, деловито прошёл вдоль стены, примерился к чьему-то оброненному вееру и уволок его – не таясь, спокойно, как выносят своё. Академия проводила его взглядом и вернулась к разговорам. Гость с галереи, перегнувшийся через перила в этот самый момент, застыл – и его пришлось увести под руку.

Кот обнаружился в горе гостевых шуб у гардеробной.

Точнее, обнаружилась вмятина: в самой середине груды тёмного меха лежала ложбина размером с крупную собаку, и от груды шло такое довольство, что двое служителей, проходя мимо, оба замедлили шаг и оба не поняли почему.

Айра прошла мимо и не задержалась.

Живи. Ты у нас единственный, кому здесь хорошо без оговорок.

А на верхней галерее, в дальнем её конце, куда не доставал свет огоньков, стояла Хладная Графиня.

Она стояла у самых перил – там, где живым было бы неудобно, потому что оттуда дуло, – и смотрела вниз, на танцующих. Мехов на ней сегодня было больше обычного. Призрачный слуга с бесполезным светильником держался в трёх шагах позади.

По обе стороны от неё, вцепившись в перила, стояли девочки.

Они смотрели вниз не отрываясь. У них были совершенно голодные лица – те, какие бывают у детей, которых привели в лавку смотреть, но ни в коем случае ничего не покупать.

Айра смотрела на это дольше, чем стоило.

Внизу как раз начался круговой танец, тот, где меняются парами, и зала пошла кругом, и с галереи это, должно быть, выглядело хорошо. Девочки скользнули вдоль перил поближе к лестнице, где круг был виден весь, и Графиня двинулась следом.

А потом с лестницы к шнуру подошёл первокурсник.

Айра его знала в лицо – красный, с Клинка, из тех, кого весь семестр называли «братишка», потому что имени его никто не выучил. Судя по походке, вечер у него складывался удачно и, возможно, не с первого стакана.

К тому часу у шнура было пусто: столичные гости разом вспомнили о делах у дальних столов. Три дамы в мехах остались у перил одни, и через шнур от них тянуло стужей.

Первокурсник увидел трёх дам. Что меха на них вышли из моды раньше, чем он родился, что стояли дамы слишком одни и что пар от дыхания шёл здесь только у него самого – этого он не заметил. И, будучи, надо полагать, воспитанным юношей, поклонился.

– Позвольте пригласить, – сказал он младшей дочери.

Зала не замолчала: зала была шумная и ничего не заметила. Замолчали только те, кто стоял близко, – и молчание это пошло по галерее с той скоростью, с какой в академии расходятся плохие новости.

Стража у шнура окаменела. Слуга со светильником очень медленно повернул голову.

Девочка не двинулась.

Она посмотрела на протянутую руку – снизу вверх, потому что была маленькая, – а потом задрала голову к матери.

И это был совершенно живой взгляд. Так смотрит ребёнок, которому нельзя, но очень.

Графиня повернулась.

Айра, стоявшая внизу и на три четверти скрытая колонной, видела её лицо целиком. И увидела то, чего в этом лице не было ни разу – ни на дороге, ни в ночной галерее.

Графиня посмотрела на живого человека с интересом.

Она рассматривала мальчишку долго, спокойно и очень внимательно – как рассматривают вещь, которую сто лет считали известной. Потом наклонила голову, тем же движением, каким кланяются, только чуть-чуть.

– Благодарю вас, – сказала Графиня. – Она не танцует с живыми. Это не невежливость.

Первокурсник, к его чести, поклонился ещё раз – и только после этого начал понимать. По лицу его прошло всё сразу: и понимание, и мороз, и весь остаток жизни, который ему теперь предстояло прожить с этим.

– П-прошу прощения.

– Не за что. – Пауза у неё была долгая, холодная и совершенно нечитаемая. – Ей приятно.

Мальчишку увели свои – быстро и молча.

Айра посмотрела наверх ещё раз.

Девочка стояла у перил и глядела ему вслед. Мать её не поправила и не сказала ничего.

Ним ждала у третьей колонны, там, где договаривались, и стояла так, как стоят люди, которые пришли на четверть часа раньше и не признаются в этом.

– Играют наш.

– Который наш?

– Тот, который мы учили. – Ним посмотрела на неё снизу вверх. – Я три вечера считала такты, чтобы его узнать. Он третий по счёту.

Айра посмотрела на круг под люстрой.

Круг был полон. Там танцевали старшие курсы, гости из тех, что сошли с галереи, чей-то преподавательский состав. Триста человек стояли вокруг и смотрели.

– Там людно.

– Там всегда людно, – согласилась Ним. – Поэтому и не видно, кто как танцует.

Логика была железная, как у Ним и полагалось.

Они вышли в круг.

Первые такты Айра ничего не соображала: слишком много света, слишком близко чужие плечи, и пол под ногами был не тот, что в тупичке у кладовой, – паркет, скользкий, чужой.

– Локоть, – сказала Ним.

Айра нашла локоть.

– Не смотри вниз.

– Там мои ноги.

– Они на месте.

Ним вела.

Она вела так же, как делала всё остальное, – точно, без лишнего и совершенно уверенно, и от её ладони на лопатке шло то же, что три вечера подряд шло в тупичке: пол будет там, куда Ним поставит ногу.

И она не считала вслух.

Айра поймала это на третьей фигуре и потом уже не могла разучиться слышать. Ним не шевелила губами. Ним не отбивала первый такт. Ним, которая пересчитывала людей в очередях, заначки, жетоны и чужие мысли, – три минуты подряд не считала ничего.

Три зимы её этому учили. За три минуты она израсходовала их все, и было видно, что не жалеет.

Круг шёл. Свет от огоньков лежал тёплыми пятнами. Где-то за спиной шумела вся зала, и никому там не было ни малейшего дела до неё с Ним, и это оказалось лучшей частью.

– Ты не считаешь, – сказала Айра.

– Я танцую.

– Это заметно.

– Это и есть смысл, – сказала Ним.

На последней фигуре Айра всё-таки задела её ногу – в четвёртый раз за четыре дня. Ним не сказала ничего, довела до конца и остановилась там, где полагалось, – на своём месте, будто отмерила его лентой.

– Спасибо, – сказала она.

– Тебе спасибо.

– Мне не за что.

– Ним. – Айра посмотрела на неё. – Мне девятнадцать лет. Меня сегодня первый раз в жизни пригласили танцевать.

Ним подумала над этим со всей серьёзностью, с какой думала над всем.

– Значит, я успела первой, – сказала она наконец и пошла к колоннам.

На третьем шаге у неё зашевелились губы.

Айра постояла ещё в круге.

Триста человек в этой зале, и почти каждого сегодня кто-нибудь пригласил.

А меня – девочка со своей ложкой. Из трёхсот, если разобраться, у меня самый честный.

Подавальщика она заметила потому, что он подошёл не с той стороны.

Подносы в этой зале ходили по кругу, вдоль стен, против часовой стрелки – это она срисовала в первые полчаса, как срисовывала всякое движение во всяком месте, где оказывалась. Все шли одинаково. Этот пошёл поперёк.

Молодой парень в казённой чёрной паре, с подносом на левой руке – обычный: таких по списку распорядителя сегодня ходило четырнадцать. Он остановился перед ней, чуть наклонился и подставил поднос.

Айра взяла стакан правой рукой.

А левую он придержал.

Не схватил – придержал: тремя пальцами под запястье, снизу, коротко, тем движением, каким помогают удержать равновесие, если человек оступился. Со стороны это было именно так и никак иначе быть не могло.

– Один стул, – сказал он негромко. – Завтра.

И пошёл дальше – поперёк круга, тем же неправильным путём, между двумя разговаривающими, за колонну.

Айра повернула голову.

За колонной стояли двое старших с Архива и обсуждали, кто сегодня чей воротничок узнал. Подавальщика за колонной не было. Не было его и дальше, у чайного стола, куда ему полагалось идти следующим, и у восточной стены, где стоял Серак и не пропускал никого.

Она подошла к Сераку. Он мотал свою бечёвку.

– Через тебя сейчас никто не прошёл?

– Прошли трое. – Он не поднял головы. – Двое с кухни, один с пустым подносом.

– Молодой, в чёрном?

Серак домотал и наконец посмотрел на неё.

– С подносом был пожилой. Хромает. Я его весь вечер вижу.

Ну конечно.

Айра вернулась к своей колонне и только там посмотрела на левую руку.

На белой перчатке Ним, у самого запястья, там, где легли три пальца, осталась серая пыль.

Немного, на два ногтя. На белом она была видна отчётливо и не была видна никому.

Айра держала руку опущенной и не стряхивала.

Один стул. Завтра.

Три слова, из которых понятны были два, и оба ничего не объясняли.

Один стул. Ну прекрасно. Целый один стул. Главное, что не два стула. Один. Я попала в какой-то дурацкий клуб загадки-без-разгадок и мне тут совсем не нравится.

Стряхивать золу она не стала. Собственную улику не стряхивают, даже если, кроме тебя, её никто не видит.

Тройной круг объявили в одиннадцатом часу.

Это был длинный танец, с переменой пар, и в академии его не любили за то, что в нём нельзя отсидеться: круг шёл, пары менялись, и танцевали в итоге со всеми, с кем не собирались. А кто не выходил сам, того выводили – на каждой перемене крайние втягивали в круг ближайших из стоящих, и отказываться было не положено: на том тройной и стоял. Говорили, что в прошлом году двое из Архива пытались улизнуть, так их потом сам Брек отловил и наложил на них такие чары, такие чары... тут обычно люди выдумывали всякие глупости, которые Айра не слушала.

Благо сегодня всё вроде бы шло спокойно.

Первым в круг вышел ректор.

Айра знала, как он ходит, и по этому знанию видела то, чего не видел никто: он вышел точно на счёт, как выходят на работу. Мантии на нём сегодня не было – тёмный сюртук без единого знака дома, застёгнутый на всё. Адалис Кер положила руку ему на предплечье, и они пошли первым кругом, и зала посмотрела на них столько, сколько положено смотреть на то, о чём и так все давно договорились.

Они танцевали безупречно.

Айра стояла у колонны, смотрела и разбирала это по частям, потому что разбирать по частям было единственным, что у неё сейчас работало.

Расстояние между ними держалось всё время одно и то же. Ни разу не сбилось – ни на повороте, ни на смене. Он вёл её и не смотрел на неё. Она держала лицо и не смотрела на него. Двое очень хорошо воспитанных людей исполняли танец так, как исполняют обязательство перед третьими лицами.

Красиво. Как выкладка в дорогой лавке: всё одного мастера, всё сочетается, цена не написана.

Мысль была старая, из-под ворот, и однажды она в неё уже пряталась.

Второй раз не сработало.

Слева, между рёбер, кольнуло – горячо и коротко, без всякого предупреждения, – и к её дару это не имело ни малейшего отношения. Она знала точно, потому что дар свой знала: он холодил пальцы и давил за глазами. Это было другое, ниже и глупее, и разрешения оно не спрашивало.

Айра постояла с этим столько, сколько нужно, чтобы обозвать это про себя как следует, отвернулась к чайному столу и взяла стакан, который был ей не нужен.

Круг сменился.

Она не поняла, как это вышло, – просто фигура развернулась, и Адалис Кер оказалась перед ней, и рука в тонкой перчатке легла ей на лопатку.

– Вы танцуете лучше, чем я думала, – сказала Адалис.

– Меня учили три дня.

– Меня – двенадцать лет. Разница не так велика, как хотелось бы моей матери.

Вела она свободно и легко, и вести её было незачем: она сама вела всё, к чему прикасалась.

– Вам скучно? – спросила Айра.

– Мне всегда скучно, адептка. Это не жалоба, это устройство. – Поворот. – Вы весь вечер стоите у колонны и смотрите. Скажите, вы кого-то ищете или от кого-то прячетесь?

– Считаю.

– Что считаете?

– Всё.

– Похвальное занятие. Я в вашем возрасте считала приданое. Оказалось, зря.

Поворот. Ещё поворот. Медные волосы в свете огоньков были почти рыжие.

А потом Адалис наклонилась – самую малость, настолько, насколько наклоняются в этой фигуре, – и заговорила другим голосом. Тем, каким говорят по делу и один раз.

– Одна вещь, адептка. Возьмите даром, мне не жалко.

– Слушаю.

– Когда он скажет вам что-то не для зала, – Адалис не назвала, кто «он», и не посмотрела в ту сторону, – не отвечайте телом.

Айра не сбилась с шага. Это стоило ей всего, что у неё было.

– Не понимаю.

– Понимаете. – Голос у Адалис не дрогнул. – Мужчины в этой зале не видят ничего. Женщины видят всё. Половина из них смотрит именно на это, и не по злобе, а от скуки: им тут больше не на что смотреть.

Фигура пошла к развороту.

– Лицо у вас хорошее. Держите его и дальше. А тело врёт. Оно всегда врёт первым, и на него смотрят раньше, чем на лицо.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем, что мне двадцать пять и меня этому учили двенадцать лет. – Разворот. – А вас никто не учил, и мне почему-то не хочется смотреть, как вы будете учиться сами.

Круг сменился.

Адалис отступила на положенный шаг, наклонила голову – вежливо, безупречно, как всё, что она делала, – и ушла к следующей паре.

Айра осталась в круге.

И следующим был он.

Она уронила перчатку.

Не нарочно – вот что было хуже всего. Она стягивала правую, потому что перчатка была велика и на развороте поехала, и в тот момент, когда фигура развернула её лицом к нему, вещь просто выскользнула из пальцев и легла на паркет между ними.

Он наклонился первым.

Поднял, выпрямился и подал ей – на раскрытой ладони, как подают, а не как возвращают.

Айра взяла перчатку двумя пальцами, за самый край, не коснувшись ладони.

Она сделала это раньше, чем подумала. Так она брала всё и у всех – три года, каждый день, у скупщиков, у лавочников, у стражи: чужая рука рядом с твоей – это всегда чужая рука рядом с твоей.

Выучка, не осторожность.

– Благодарю.

– Она вам велика, – сказал ректор.

– Она мне одолжена.

– Тогда берегите. – Пауза перед словом была на месте, отмеренная, знакомая до последнего волоска. – Одолженные вещи возвращают в лучшем виде, чем брали. Это не устав, это приличия.

– Я слышала.

– Слышали. – Он подал руку. – Танцуете?

Ну вот и всё. Приличные люди на балах танцуют.

Она натянула перчатку обратно – не спеша, палец за пальцем, потому что это была единственная отсрочка, какую ей сегодня выдали, – и вложила ладонь в его ладонь.

Перчатка Ним лежала между ними – тонкая, чужая, ещё тёплая.

И мир выключили.

Не так, как выключал его дар: там всё уходило за стекло, стыло и умирало. Здесь не ушло ничего. Зала осталась на месте – свет, гул, триста человек, музыка, которая шла своим ходом.

Просто в затылке стало тихо.

Эхо, которое поселилось там осенью, после экзамена, и с тех пор не съезжало, – то самое, которое она перестала замечать, как перестают замечать течь в крыше, – умолкло. Разом, целиком, будто с неё сняли обруч, который она носила так долго, что срослась.

Она уже знала, как это бывает. Ей однажды показали – на серой крышке короба, на один вдох, в подвале, где не должно было быть ни одного человека.

Тогда она узнала, что тишина бывает.

Сейчас она узнала другое: оказывается, всё это время она по ней скучала.

Айра держала лицо.

Держала так, как не держала никогда в жизни: ни у стойки, ни под кольцом с камнем, повёрнутым к ладони, ни над мёртвым телом в холодной комнате. Ни один мускул. Шаг в шаг, фигура в фигуру, глаза чуть в сторону, как положено.

А заодно успела заметить, что у него тоже дрогнуло.

Не рука – вдох. Он вдохнул чуть глубже, чем требует танец, и на этом всё.

Ага. Значит, не только у меня.

Первую фигуру они прошли молча.

– Вы считаете шаги, – сказал он.

– Считаю.

– Зачем?

– Затем, что если я перестану считать, я начну думать. – Она повернулась под его рукой. – А думать я сегодня не собиралась.

– Разумно. – Пауза. – Я тоже не собирался.

– И как?

– Дурно, – сказал ректор. – Я думаю с шести утра.

Разворот.

Айра шла и чувствовала под ладонью его ладонь через тонкую чужую перчатку, и в затылке у неё стояла тишина, и это было единственное, чего она не могла себе объяснить и не собиралась.

Она вела счёт другому.

Семь строк оставалось в журнале – она пересчитала их вчера на лестнице. Потом сессия кончится, и подписанная бумага, которая сейчас лежит у него в столе слева, там, где отложенное, а не отменённое, вступит в силу. Подвода в шесть утра. Три дня пути на север. Почта раз в месяц, летом.

Он считал те же дни. Вслух. Ей.

«Он не мне напоминает. Он себе.»

Она подумала, что это надо бы проверить.

– Вопрос, – сказала она.

– Задавайте.

– А когда подпишете – вы придёте на подводу?

Пауза.

Айра знала все его паузы. Она изучала их с осени, как изучают чужой замок. Отмеренная – в такт, та самая, с которой снимают с полки заготовленное. Короткая – когда заготовки нет и он берёт что придётся.

И третья, которой не бывало ни разу.

Эта была третья.

Она длилась дольше фигуры. Она длилась дольше, чем длится молчание, за которым ещё что-то стоит. Он вёл её через разворот, и через второй, и рука его на её лопатке не изменила ни давления, ни места, – а сказать он ничего не мог.

Айра смотрела ему в подбородок, потому что выше смотреть было нельзя, и слушала свой собственный, совершенно ровный пульс – и вот тут её и накрыло.

Она хотела, чтобы он пришёл.

Не «надо, чтобы». Не «полезно, если». Хотела – просто и глупо, как хотят горячего в мороз, и никакого другого имени у этого не было.

Прекрасно. Запиши себе в счёт и живи дальше.

– Приду, – сказал он.

Одно слово. Без пауз, без заготовки, без всего, чем он обкладывал каждое своё слово с осени.

– В шесть утра холодно.

– Я знаю, – сказал ректор. – Я читал предписание. Я его писал.

Фигура пошла на разворот, и на этом развороте он наклонился ближе, чем требовалось, – на палец, не больше, – настолько, чтобы слова дошли и не ушли дальше.

– Адептка. То, что я сейчас скажу, – не для зала.

Айра успела подумать только одно, и оно было совершенно не к месту: у неё в ушах прозвучал скучающий голос, объясняющий, что тело врёт первым.

– Слушаю.

– Мы ошибались в сроках, – сказал он. – Он не ждёт. Он здесь и он близко – сегодня, в этой зале.

Рука на её лопатке не сдвинулась ни на волос.

– Сегодня не оставайтесь одна. – Пауза. – Ни на минуту. Прошу вас.

Айра держала лицо.

Лицо она держала прекрасно. Лицо у неё было безупречное, скучное, то самое, которое хвалила Адалис Кер четверть часа назад, – и никакого отношения к делу оно уже не имело.

Потому что рука её сама, без спроса, сжалась на его плече.

Один раз, коротко, всей ладонью, сквозь тонкую штопаную перчатку.

Она поймала это мгновенно и отпустила мгновенно, и со стороны это не могло значить ничего, кроме того, что адептка первого курса на третьей фигуре чуть не сбилась с шага.

Он не сбился.

Он только чуть повернул голову – так, будто собирался что-то сказать, и не сказал.

Музыка шла. Круг шёл. Огоньки под потолком дышали, и звёзды над танцующими стояли большие, ненастоящие и очень красивые.

Они дотанцевали до конца.

Конца бала никто не объявлял. Его объявила стужа.

Огоньки притухли разом, как прикрученные одной рукой. Морозом потянуло не от окон – от лестницы: вниз, в залу, не касаясь ступеней, сходила Хладная Графиня. Слуга со светильником шёл впереди, девочки – по обе руки от неё.

– Хозяйка, – прошелестело по зале, и зала сделала шаг назад.

Графиня вышла в танцевальный круг – туда, где весь вечер было не протолкнуться и где теперь не осталось никого, – встала под самой люстрой и запела.

Говорила она всегда – как сквозняк под дверью.

Пела она не так.

Голос поднялся из-под люстры легко и вольно, как живые не умеют: живым надо дышать, а ей – нет, и песня шла, не прерываясь нигде. И голос был молодой. Тёплый, сильный, большой – голос женщины, которой она была, когда этих стен ещё не достроили.

Песня была старинная, прощальная – из тех, что поют гостям на разъезд, желая доброй дороги. Слова были из другого века, половину их давно никто не носил, но что они значат, понимал каждый. Мёртвая пела живым о дороге домой.

Холод шёл от круга волнами, и с каждым куплетом волна доставала дальше – до столов, до колонн, до дверей. Огоньки тускнели, сворачивались и жались друг к другу, как воробьи в стужу. К середине песни зала стояла в полутьме, и пар от общего дыхания поднимался в этой полутьме одним облаком.

Лорд Мат стоял в первом ряду, и один раз – единственный за весь этот день – по лицу его прошло что-то, что не было по размеру.

А потом песня добралась и до неё, и Айра перестала. Считать. Мерить. Помнить, где дверь. Спохватилась она уже после – и спохватываться не стала.

Девочки не пели. Они стояли по обе руки от матери и беззвучно выговаривали слова – они знали их все. Песня была их времени. Единственное в этой зале, что было их.

Этой зимой отсюда дважды увозили своих – раз ночью, раз среди дня, и оба раза молча. Слова тогда нашлись только у каменного стража.

Теперь их допевала мёртвая.

Айра нашла взглядом Кейру.

Кейра стояла у колонны, рядом с Ним, очень прямо, и глаза у неё были закрыты.

Песня кончилась тихо, на полуслове, как гаснет свеча. Никто не зааплодировал. Никто не пошевелился, пока Графиня шла через пустой круг обратно к стене, – и стена приняла всех, светильник, как всегда, последним.

Огоньки разгорались обратно долго.

Бал кончился не музыкой – морозом.

До «завтра» оставалось меньше часа.