Текст книги ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Вел Павлов

Ловушка стояла. Из живых людей.

Тогда она подхватила ящик под локоть и пошла на галерею. Лампы там уже линяли, фонари ждали, темнело рано. И к фонарям у неё было дело – настоящее, с огарками: вынуть, заменить. Дело, в котором никому не надо деть руки.

Осень такая. По распоряжению смотрительницы.

Наутро она увидела это с галереи.

Галерея, которой Архив пришит к Корпусу, шла в один этаж, с рядом окон вдоль стены. Двор из этих окон был виден весь – от колодца до двери за Архивом. Она шла по ней с ключами, обходом, никуда не торопясь. И остановилась у окна: внизу через двор шёл гость.

Гостевым шагом, от своего крыла к малой лестнице – наверх, к залу, где его с утра ждала первая стойка. Двор при нём не замолкал – привык за осень, – но как-то подбирался. Дворня при вёдрах делалась аккуратнее – будто мимо неё несли стекло: чужое, и разобьётся не у тебя, а спросят всё равно.

У двери за Архивом стояли двое – утренняя пара, архивный с клинком, с коробом ставен между ними, – ждали, пока Скарб отопрёт снизу. Архе поравнялся с ними.

И приостановился.

Не остановился – приостановился, как тогда у кухонной приступки. На вдох, на другой, с тем же наклоном головы, шагом в стороне. И глядел не на них. Двое с коробом его не заметили – они, кажется, вообще мало что замечали с утра, кроме друг друга и ставен. Он постоял. Потом поправил – едва заметно – плащ на плече и пошёл дальше тем же шагом, к малой лестнице, где очередь уже стояла и расступилась.

Айра стояла у окна, и ключи в руке у неё были холодные.

Он остановился там, где она хотела.

Доска объявлений попалась ей по дороге. Не по привычке и не нарочно – просто по дороге. А смотрительнице, между прочим, положено знать, что на доске висит.

Столбец переписали ночью.

Она узнала это раньше, чем прочла. Чернила ещё сырые, буква к букве, без нажима: та самая учёная рука, которая однажды уже переписала этот столбец набело, а потом вписала день против Тени. Теперь рука потрудилась над серединой. Там, где вчера стояло коротко – старшие, полосой, – стояли курсы. Каждый отдельно, каждый своим днём, и при каждом приписано что-то мелко, чего она не разобрала и разбирать не стала: не её забота. Её забота была другая: полоса старших вытянулась. Столбец стал длиннее на несколько строк, и все эти строки были – старшие. Младших, которым прежде отводили почти столько же, ужали до одной строки: их он, выходит, собирался считать скоро и без особого интереса.

Внизу, где стояла Тень, не переменилось ничего. День стоял, где стоял.

– Он теперь старших ловит.

Торп. Она не видела его – слышала: звонко, убеждённо. Так врут только те, кто сам видел. Голос шёл из-за спин, где у доски вечно стоял кто-нибудь из младших, кому не было дела до столбца, зато было дело до всего остального.

– Младших он уже переловил, – объяснял Торп кому-то. – Чего нас ловить, мы и так тут. А старших он нынче утром двоих у кладовых поймал – прямо на ходу: постоял, и всё, и пошёл. Я сам видел.

– Что – поймал? – спросили его.

– А чего надо, то и поймал, – отрезал Торп, и в этом была вся сила его версии: она ничего не объясняла и потому годилась на всё.

Айра от доски не отошла – не успела.

Архе шёл по переходу от лестницы к дверям зала. Медленно: и тут стояла очередь и молча подавалась к стенам. Поравнялся он с ней у доски в тот самый миг, когда Торп за спинами в третий раз выговорил своё «ловит».

Она посторонилась – как прислуга, не глядя, в самый раз. Он не посторонился. Он приостановился – на тот же вдох, что у двери за Архивом. И сказал ей негромко, не поворачивая головы и не понижая голоса, – как говорят о том, что и так всем известно:

– Мне не нужно ловить, адептка. Мне нужно найти.

И пошёл дальше, к дверям, и Юст у дверей тоже посторонился.

Знак под рубашкой остыл.

Не уколом, как бывало, и не разом – медленно, до дна, как остывает ключ, который носили у тела, а потом положили на камень. Она не тронула его. Тронуть значило показать, что есть что трогать.

Спрашивать он не спрашивал – этого за ним не водилось. Это было сказано ей, одной: вежливо, один раз, на ходу. И спорить было не с чем – ловить он её не собирался. Ловят того, кого хотят взять. Её он брать не хотел. Ей полагалось бы обрадоваться.

Найти. Не меня – то, что за мной. Ищи, любезный. Я тебе целый курс подвину, только ищи подольше.

Очередь на переходе сомкнулась за ним и загудела, и Торп за спинами принялся объяснять кому-то, что «найти» и «поймать» – одно и то же, только «найти» говорят в столице. Слушали его хорошо.

Она постояла у доски ещё – с ключами в руке, всё с тем же лицом. Столбец висел: длинный, свежий, переписанный ночью чужой рукой в том самом месте, где она хотела. Получилось. Дней, когда Архе стоит у машины и слушает одних старших, стало больше: окна в них пока не было, но было уже где рубить. Всё вышло так, как она задумала у створки, и от этого должно было стать легче.

Стало тише.

Не за нами, – сказала она Знаку. – Слышал? Он не за нами.

Знак не поверил. Она, по правде, тоже.

Глава 22. По рукам

Глава 22. По рукам

Свечной ящик к вечеру делался тяжелее, и свечи были тут ни при чём: к вечеру в нём набиралось чужих просьб – кому свечу, кому две, кому заодно и поговорить. Лампы Корпуса обходились без неё. Они вообще обходились без всех. Зато всё остальное, что горело в академии, горело её руками: фонари у ворот, сторожки, жилые окна, кухня. Кухня в особенности. Свечи у Марги расходовались, как хлеб, и примерно на те же нужды.

К кухонной приступке она вышла, когда двор уже синел, а над ступеньками ещё держался свет из двери – жёлтый, хлебный, с таким запахом, что хотелось сесть и никуда больше не идти. На приступке сидели двое.

Тай чистила орехи. Она брала их, как другие берут крепости: без спешки, с расчётом. Каждая скорлупа у неё сдавалась отдельно – нож в щель, поворот, хруст, ядро в кружку, скорлупу в подол. Рядом сидел Арден и держал мешок. Просто держал – раскрытым, на коленях, чтобы Тай было откуда брать. И, похоже, считал это хорошим местом: мешок ничего не спрашивал, и мешка тоже никто не спрашивал.

Айра поставила ящик на сухой край приступки. Тай проследила, куда именно, и промолчала, что в её исполнении было похвалой.

– Орехи, – объяснила она, не дожидаясь вопроса. – На зиму. Зима будет, я узнавала.

– У кого?

– У орехов. Они уже твёрдые. Мягкие к зиме не годятся.

Крыть было нечем. Айра села ступенькой ниже, спиной к тёплому камню, и некоторое время просто сидела: хруст, поворот, ядро. Зиму Тай встречала как старого врага – сытой и заранее. Орехи в этом деле были не лакомство, а запас, вроде стрел. Из двери тянуло хлебом и сдобой. От этого запаха половина двора к вечеру оказывалась тут, у приступки, – по делам, которых утром ещё не существовало. Марга никого не гнала. Марга кормила всех, кто не числился, – а кто числился, те и сами находили, где поесть.

– Арден.

Он поднял голову – не сразу, а когда дотянул мешок до следующей горсти. Торопиться он не умел и, кажется, давно с этим смирился.

– В день старших, – Айра глядела на орехи, а не на него, – когда их всех разом погонят в зал. Ходи этими коридорами: Архив, переход к нему, двор у двери за Архивом. Лестница за ней – пока пускают. И никого не избегай.

– Похожу.

Вот и весь разговор. Зачем – он не спросил. Когда – тоже. Спросить ему, может быть, и пришло в голову, но пришло и тихо вышло, как выходило у Ардена почти всё. Осталось «похожу» – негромкая готовность человека, которому предложили постоять там, где его и так никто не замечает.

– Лестница – это хорошо, – прибавил он немного погодя, когда Айра уже решила, что разговор кончился. – На лестницах на меня реже всего смотрят. Там все глядят под ноги.

Тай дочистила орех, и нож у неё замер.

– А мне куда ходить?

– Тебе скажу потом.

– У тебя «потом» длинное, – заметила Тай. – Я твоё «потом» знаю. В нём люди зимовали.

– Сегодня скажу. В мастерской.

– Ладно, – согласилась Тай и снова взялась за нож. – Но я спросила первая. Запомни.

– Запомнила.

Про остальное Тай не спросила: своё она знала, чужого не трогала – так у них было заведено.

Арден между двумя горстями сказал Тай – не Айре, Тай. Между делом, будто напомнил, где лежит забытая вещь:

– Ты тогда проверяла. У Верена, за столом. К окну отворачивалась и до трёх считала.

– Я?

– Ты. Говорила: наука.

Тай опустила нож.

– Надо же. – Она поглядела на Ардена – как глядят на того, кто хранит твои вещи лучше тебя: и рада, и совестно, что не сама. – И что, работало?

– Три раза.

– Надо же, – повторила Тай с удовольствием. – Спасибо, что помнишь.

И вернулась к ореху. Нож в щель, поворот, хруст. А через минуту, дочистив его и не найдя, куда деть удивление, она спросила – не у кого-то, а у двора вообще:

– Это кто мне сейчас про окно сказал?

– Ты сама, – ответила Айра.

Арден кивнул: сама так сама. Мешок он держал по-прежнему.

Он помнит про неё всё. Она про него – только миску. Обмен честный, если не спрашивать, кто кого в нём обсчитал.

Айра встала, сняла с крюка у двери кухонный фонарь, вынула огарок. Тот сгорел до самого донца: у Марги не пропадало ничего. Поставила новую свечу и повесила фонарь на место.

– Орехов возьми, – велела Тай ей в спину.

– Тай, я...

– Возьми, сказала.

Айра взяла. Спорить с Тай о еде было делом безнадёжным и, главное, невыгодным. От еды Айра не отказывалась – это у неё было устроено давно и без её участия. Один орех она съела тут же, не отходя: горьковатый, молодой, с плёнкой, которую приличные люди снимают, а она не стала. Остальные ушли в карман, ящик – под локоть.

– Скорлупу не сорить! – велела из глубины кухни Марга, не показываясь: своих она чуяла и через стену.

– Никто не сорит, – отозвалась Тай и смахнула скорлупу с подола на ступеньку.

К столовой она пошла переходом. Лампы Корпуса к этому часу, как положено, линяли по очереди – а на середине перехода положенное кончилось. Лампа над её головой мигнула, осела до синего – и из неё, как из рукава, выскользнул огонёк: тёплый, жёлтый, с небольшое яблоко. Повисел, примерился – и поплыл вдоль стены прочь от своего места, лёгкий и довольный, как человек, которого отпустили с работы пораньше.

Айра остановилась.

Огоньков она знала много – ближе, чем хотела бы. В прошлом году, на крыше, на ночной слежке, они облепили её целым выводком, штук семь, гроздьями по вороту, и с конька она сошла, сияя, как ярмарочный лоток. Сторож, посланный проверить, не горит ли труба, увидел её и стал молиться. Про них, кстати, говорили – вольные, из одичавших: бродячий свет, которому нужен свой человек, бездомный и ничей, как бывают ничьими собаки. Вот, значит, чьи: не бездомные – лампы. Свет, который к ночи, когда никто не смотрит, выбирается из своей жести и идёт подыскивать себе человека. А лампы после него линяют не хуже, чем при ректоре. Один из того выводка так и не отвык её провожать – самозваный, когда ему вздумается. Теперь она хотя бы знала, откуда он сбежал.

Поздравляю, Айра. У тебя светильники прогуливают. Каждый вечер. Всем коридором.

Огонёк, почуяв, что на него смотрят, подплыл и пристроился у неё над плечом – светить. Светил он, надо признать, отменно: лучше любой свечи из её ящика и без огарка. Она попробовала его прогнать. Он потускнел, обиделся и пошёл следом, шагах в трёх, – не в лампу же ему возвращаться.

Столб у столовой никуда с приезда не делся, и доска на нём за осень разрослась в три ряда листов. Но Тевр нынче был к ней спиной: сидел на корточках у расстеленной под столбом рогожи и делил.

Он делил вслух – негромко, для себя. Скрывать ему было нечего, и от этого выходило только труднее. Рядом стояла коробка с откинутой крышкой, а в ней – то, чем академия благодарила фонд этой осенью: связка сушёной рыбы от конюха, сухари в тряпице, вязка лука, ещё что-то, завёрнутое с уважением. Благодарности принимались ежедневно – так было написано на доске с первого дня. За осень их набралось на несколько долей. Доли Тевр и раскладывал по рогоже кучками: тем, кто этой осенью носил, чинил и стоял за других, – по совести, кто сколько наработал. И каждую кучку, положив, трогал пальцем: на месте ли.

А у коробки, в тени под доской, сидел Кот и ел рыбу.

Он сидел мордой к Тевру, в трёх шагах от его сапог, посреди двора, в сумерках, ещё не ставших темнотой. И ел без спешки – своё, по праву, не озираясь. Рыбу он брал из крайней кучки. Тевр смотрел прямо на него – сквозь него – и делил.

Айра остановилась в десяти шагах, потому что такое стоило досмотреть: Тевр делил, Кот ел, и оба были при деле.

Беглый огонёк обогнал её, повисел над доской и пристроился над самой рогожей: засветил Тевру кучки. С работы удрал – и тут же нашёл себе другую, полегче. Айра таких знала по городу, только те были с руками.

– Прибился, – отметил Тевр, подняв глаза на свет, и не удивился: огоньки нынче прибивались ко всем, это знала вся академия. – Ну свети, раз пришёл. Мне как раз темно.

– Конюху – сухари, – произнёс он дальше, перекладывая. – Рыбу он сам принёс. Свою рыбу получать обидно.

Это он не ей – это он кучкам: с людьми и с кучками Тевр говорил с одинаковой честностью. Айра подошла ближе.

– Не сходится.

– Что не сходится?

– Вот эта. – Он тронул пальцем крайнюю кучку, самую тощую. Кот отклонил морду – не мешать. – Делю по совести: кто носил, кто чинил, кто за других в очереди стоял, – всем по справедливости, до сухаря. Торпу вон – ничего не носил, зато мимо ходил и ни разу не взял, это тоже работа. А эта убывает. Каждый вечер. Утром кладу – к вечеру меньше.

Кот дожевал и потянулся за второй рыбиной. Тевр этого не видел, и Айра, чтобы не видеть тоже, посмотрела на доску.

– Я думал на Торпа, – продолжал Тевр, понизив голос, как говорят о подозрениях, которых стыдятся. – Он тут ходит. Но Торп бы похвастался. Он брать молча не умеет.

– Не умеет.

– На кастеляншу думал. У неё ключи от всего. Но ей незачем: у неё своё сушёное, и получше нашего. – Он помолчал. – Потом на себя.

– На себя?

– Вчера считал на голодный желудок. – Тевр признался в этом тихо, как в дурном поступке. – Мог и съесть, пока считал. Но я бы помнил. Я всё помню, что ем.

Кот доел вторую и умылся – обстоятельно, лапой, за ухом, не спуская с Тевра глаз. Так умываются за чужим столом, когда хозяин смотрит и не возражает.

– И что ты с ней сделал?

– Отложил отдельно. – Тевр показал: в стороне от прочих лежала кучка без хозяина – сухарь, рыбина, луковица. – Не выбрасывать же. Кто-то ест – значит, кому-то положено.

– Так и оставь.

– Кому?

– Тому, кто ест.

– Я не знаю кому.

– Вот ему и оставь. Неизвестному – в первую очередь.

Тевр подумал – всем лицом, как думал всегда, – и кивнул: по совести выходило так.

– Тогда я ему добавлю, – решил он. – А то он у меня на остатках. Раз положено – пусть будет по-людски.

Он потянулся к коробке за рыбиной. Огонёк как раз соскользнул с рогожи пониже – посветить и туда, раз уж там что-то делалось. И в его свете на крышке, в мучной пыли от сухарей, проступил след: пять подушечек, чётко, цветком.

Тевр изучал его долго.

– Это не я, – выговорил он наконец.

– И мышь, – согласилась Айра.

– Большой. – Тевр поднял глаза на огонёк. Тот висел над крышкой, яркий и усердный, и светил на след, как светят на улику: старательно и не понимая, что нашёл. – Так это, может, он и есть. Неизвестный. Прибился – и ест.

– Огоньки не едят.

– А ты знаешь, чем они питаются? Светит же чем-то.

– А лапы?

– Так, может, и лапы есть. Кто их разглядывал. – На том Тевр и успокоился: неизвестный нашёлся, и был он вот он – висит и светит. – Ладно. Нашёлся – и хорошо. Что ж я его ещё и по следу спрашивать.

Жуй. Тебе отложили. Правда, не тебе.

Кот не жевал. Кот сидел и смотрел на Тевра одобрительно – как на человека, который наконец всё понял правильно. Потом встал и прошёл между Тевром и коробкой – Тевр в этот миг подвигал её поближе к столбу, чтоб не мокла. И ушёл за угол столовой, как уходил всегда: в ту сторону, где его никто не ждал. Рыбы в крайней кучке убыло на две штуки, и на всём свете об этом знали двое, и один из них был Кот.

Кот кормится при фонде. Вот теперь академия посчитана вся.

Над крыльцом столовой ждал фонарь – её фонарь, первый из уличных. Айра достала свечу, зажгла от лучины, принесённой с кухни, и подняла стекло.

– Гори, – велела она фонарю. – Тут, видишь, кормят.

Фонарь загорелся. С ней тут не спорили.

– Пойду ещё сухарей подложу. – Тевр думал о своём и, как всегда, вслух. – Раз он каждый вечер – значит, надёжный. Надёжным – вперёд.

Огонёк остался при рогоже – висеть над своей кучкой, раз уж она теперь была его. С работы сбежал, к кормушке пристроился, и всё за один вечер. Такой прыти Айра и у людей, поди, не видала.

В мастерской пахло стружкой, горячим железом и тёплым воском. Воск грела Тай – на горне, в жестянке, помешивая щепкой. Вид у неё был как у человека, которому доверили важное и который не подведёт. А короб стоял посреди комнаты на ступенях рамы, как стояла когда-то дверь: дощатый, по мерке болванки, ещё без ручек. Болванка из своего угла на него не смотрела. Ручки вязал Серак. Верен с грифелем размечал, где им быть, и пояснял, хотя его не спрашивали:

– Пара справа, пара слева. Если считать от того конца, который вперёд. А который вперёд – это ещё решить.

– Который пойдёт первым, тот и вперёд. – Серак головы не поднял.

– Это верно, – признал Верен и черкнул грифелем.

Айра села на верстак. С верстака ей было видно всё, и все это знали. С тех пор как она в первый раз села сюда, мастерская работала немного иначе – аккуратнее: она ведь потом спросит. Масляная лампа над верстаком горела спокойным рабочим огнём, горн дышал теплом в левый бок, от каменной стены тянуло холодом в правый. Между этими двумя погодами было самое удобное место в академии, чтобы сидеть и ничего не делать руками.

Тай, покончив с воском, подошла к коробу, взялась за стенку и подняла его – одной рукой. Пустой дощатый короб поднялся легко, как корзина.

– Лёгкий, – сказала она с подозрением.

– Пустой, – объяснил Серак. – Поставь. Стенки не для того.

Тай поставила его точно на то место, откуда взяла, и отошла к горну. Что хотела – проверила и осталась при своём.

– Короб под то, чего не знаю. – Серак затянул узел и проверил его ногтем. – Не первый в моей жизни. – Он подумал, как думают над допуском. – Первый, у которого две пары ручек и ни одной моей.

Он и тут собирался принимать, не нести: место у проёма определилось за ним первым, и он его не менял.

– Две пары, – одобрила Тай, заглянув в короб. – Одна моя. Вторую подберём по размеру.

Серак отошёл к горну за воском. Айра посмотрела в короб – просто так, за вечер привыкла на него поглядывать. И увидела, что короб полон.

В нём лежал Кот. Лежал он как в вещи, сделанной по тебе: бок к стенке, бок к стенке, хвост по шву, голова на лапах, – и спал. Дощатый короб под две пары рук, по мерке того, чего никто не видел, был занят весь, до последнего угла. И занят основательно.

Вот оно и нашлось, незнамо что. Спит. Серак, ты его не знаешь – и слава богу.

Серак вернулся с воском, и короб был пуст. Он провёл ладонью по дну – привычно, как проверяют притирку, – и задержал руку.

– Греется дерево. От горна.

– От горна, – подтвердила Тай, не оборачиваясь: у неё на горне грелось всё, что хотело греться, и она за это отвечала.

Айра промолчала. Молчание ей ничего не стоило – из всех её умений оно одно досталось даром.

– Верен.

Верен поднял глаза от грифеля с готовностью: наконец-то спросили его.

– В день старших – внизу. Ходи кругом смотрителя. Как он ходит. Всё.

– Круг смотрителя я могу пройти с закрытыми глазами.

– Лучше с открытыми и пройди. И разговаривай.

– С кем?

– С вещами. Он разговаривает.

– С вещами я умею, – заверил Верен с достоинством. – С книгами особенно. – Он подумал и прибавил осторожно: – Только с ним надо аккуратно. Он всё слышит. Я вчера поздоровался с ларём у входа – а он из-за поворота ответил.

– Вход или ларь?

– Я не стал уточнять. – Верен поправил очки. – Тогда спрошу: а если смотритель в этот день тоже будет ходить? Своим кругом.

– Тогда вас будет двое.

– Это... – Верен подумал. – Это даже лучше. Он меня поправит.

Тай сняла жестянку с горна и поставила на край верстака – Серак подвинул её на ладонь левее, и она не возразила: воск был общий.

– Теперь я. – Тай повернулась к Айре. – Ты обещала. В мастерской.

– Ты с Арденом. По переходам и по двору: где люди, где пусто, когда у двери за Архивом никого.

Тай открыла рот и закрыла. Айра увидела, как она считает до трёх – не отворачиваясь к окну: окна в мастерской не было. И как на третьем счёте у неё меняется лицо.

– Голова пепельная, – выговорила Тай. – Зовут Арден. Наука.

– Работает?

– Три раза работало, – ответила Тай с достоинством. – Четвёртый – сегодня.

Серак между тем снял короб со ступеней рамы и поставил на пол – осторожно, как вещь, которой ещё предстоит весить. Раму он обошёл по кругу, как обходил каждый вечер, и в этот раз остался ею доволен: постоял, положил ладонь на верхнюю ступень и убрал. Поправлять было нечего, и проверять он её больше не стал.

– Ручки к утру обомнутся, – сообщил он в пространство. – Носить можно послезавтра.

– Нести, – поправила Тай.

– Носить, – повторил Серак. – Нести будете раз.

На этом разошлись. Верен – первым, с грифелем за ухом и лицом человека, которому завтра разговаривать с ларём. Тай задержалась погасить горн. Айра поднялась по полуподвальной лестнице последней, вышла во двор – и посмотрела туда, куда за эти дни выучилась смотреть сама, без спросу.

Окно горело.

Ничего нового: на это она уже почти умела не смотреть. Почти. Двор спал, её фонари горели – у ворот, у столовой, у сторожки. Из всего, что светилось в академии этой ночью, только они светились по её воле. Да ещё то окно – по чьей-то чужой.

На кровать Кот не пришёл.

Кровать была её – вся, до стены. И спать на ней было неудобно, как на чужой: не хватало тяжести в ногах и того, кто отвоёвывает треть. Она лежала и думала о коридорах, о сухарях, о ручках, которые обомнутся к утру, и уснула, кажется, на ручках.

Проснулась до колокола – от тишины. Никто не дышал ей в ухо. Она оделась в потёмках, на ощупь, не зажигая свечи, – чтобы не разбудить того, кого не было. Вышла и поднялась на галерею. Лампы над переходом горели все до одной – синие, исправные, будто никто ночью никуда не отлучался.

Кот сидел на перилах.

На своём месте – там, где летом отсыпался на солнце до самого вечера. Только теперь не лежал, а сидел: прямо, подобрав хвост, мордой к гостевому крылу. На шерсти у него лежала роса: сидел он тут, выходит, не первый час. Он не обернулся на её шаги. На галерее было холодно, перила под ладонью – мокрые. В сером сумраке гостевое крыло стояло напротив всё, окно за окном, тёмное.

Кроме одного.

Свеча за шторой была уже не жёлтая, а бледная: в утреннем свете её было почти не видно. Но она горела. Простояла ночь и не погасла.

Не спит. Или не нуждается. Разницу я выясню в день, когда будет поздно.

Кот не шевельнулся. Пост он не бросал никогда – он его переносил.